Яков Кротов

Путь как чтение

Один мой сверстник, которого почитают писателем и даже философом, наставлял молодёжь: был-де я молод, мечтал посидеть на скамейке в Оксфорде, вырос — и таки посидел. Надо ставить перед собой великие цели, а не пожрать-выпить.

Цель, которую можно «поставить перед собой», вообще-то в принципе не может быть великой. Велика та цель, которую ты даже не можешь окинуть взглядом, потому что ты — человек, ничего более великого быть не может, а цель — любая цель, от спасения мира до скамейки — это всего поворот в лабиринте вечности. Повороты проходят, вечность остаётся.

Гомера печатали? Гомер путешествовал? Путешествуют ли слепые? Конечно! Вот зрячие не все путешествуют, потому что для путешествия мало глаз. Меньше всех путешествуют те, кто путешествуют больше всех — моряки, дальнобойщики, профессиональные автостопщики. Они просто перемещаются в пространстве внутри кокона своего занятия, не более того. Как перелётные птицы, которые перелетают, но не совершают пути. В отличие от напрасно осмеянной лягушки-путешественницы, которая преодолела барьер, заданный ей природой.

Первое и главное путешествие человека — это разговор, второе — чтение, которое есть разговор, возведённый в степень вечности. «Лучше один раз увидеть» — ну это же не про телевидение, это про текст. Кто перешёл от буквы к букве, от слова к слову, тот обошёл вселенную, тот может разговаривать с любым, кто написал хоть слово, и с множеством людей, которые сами ничего не написали, но которых описали или от имени которых писали другие.

Не путешествует раб — ведь не он определяет, куда идти. Но не путешествует и завоеватель, хоть фельдмаршал, хоть солдат, как не читает тот, кто рвёт и сжигает книги.

В Оксфорд хочется тому, для кого Оксфорд — город сотен прочитанных книг. Есть десятки Оксфордов, у каждого писателя свой, и хочется увидеть их все, написаться, вчитаться. Приезжаешь — а нету никакого Оксфорда! Есть чистый белый лист бумаги — появится ли на нём что-либо интересное, это уже от тебя зависит. Если ты приехал в Оксфорд обозлённый на что-либо, просто пьяный, или на конференцию, — не будет тебе Оксфорда, будет тесный зал с претенциозной резьбой, неинтересный и мёртвый.

Когда был железный занавес, когда нельзя было без разрешения «идейного» куда-то поехать, это была трагедия? Да нет, драма. Трагедия была, когда в 1913 году российская аристократия, художники, поэты колесили по всей Европе. Большинство просто развлекались, а не путешествовали, меньшинство читало в Равенне Данта, а в Париже Вийона. А Пушкин только в Турецкую империю вышмыгнул и всё, а ведь хотел в Париж, хотел. Драма — когда ты не можешь путешествовать физически, трагедия — когда в духовном параличе.

Путешествия в этом смысле как картинки в книге. Облегчают понимание, иногда — расширяют. Но и без иллюстраций Толстой останется Толстым. Картинкам даже лучше без книги. Не надо сочинять роман под «Гернику» или «Мону Лизу». Путешествие — как когда слепой ощупывает лицо. Гарнир, не основное блюдо, которое — слух, слышание и понимание. Если надо променять возможность путешествовать на возможность читать — выбирать надо чтение. Ужас в том, что люди, которым часто позарез нужно пропутешествовать — например, историк французской литературы должен побывать во Франции — реже могут путешествовать, чем люди, которым путешествие — всего лишь моцион.

Путь. - Жизнь.- К началу

1630 год. Рембрандт