Яков Кротов

ВВЕДЕНИЕ В СВОБОДУ

yakov.works

30 558 слов

Цели

На свободу!

Нужно определить, что такое свобода, тогда можно начинать бороться за свободу.

Так? Не так!

Свостой: свобода не может быть определена, как и любовь, как и человек, как и Бог. Определить можно цифры, но не слова, потому что слова определяются в общении. Конечно, и в науке все определения условны и покоятся на тех же словах, выступающих в качестве аксиом, которым разрешено не быть определяемыми.

Не быть определяемым не означает быть неопределённым, это даже противоположные явления.

Вот почему псевдо-общение («троллинг», «зомбирование», «манипулирование») любит «определять слова», отсылать к словарям.

Не обязательно определять, что такое гора, на которую собираешься подняться.  Мёртвый не может определить жизнь. Надо стать живым, чтобы дать определение жизни.

Свобода не подлежит определению, но она вполне доступна описанию и подлежит осуществлению.

Организация Объединённых Личностей

Первые года XXI века лишь кажутся драматичнее предыдущей истории человечества. Интересно, почему «кажутся». Не только потому, что это наша жизнь, наша история. Конечно, связей между людьми стало больше, но всё-таки для абсолютного большинства жителей Земли не имели практических последствий ни гибель нескольких тысяч американцев и европейцев от взрывов фанатиков, ни гибель нескольких сотен тысяч жителей Азии от нанесённых в ответ ударов. Прочли, посмотрели, взволновались, успокоились. Эти убийства и эти войны менее кровопролитны, чем предыдущие. Намного менее. Хоть в абсолютных цифрах считать, хоть в процентах.

То же относится к диктатурам и вытекающей из них крови. Ддеспотии и олигархии в Сирии и России начала XXI века не омерзительнее предыдущих и не катастрофичнее. Потоки беженцев после нескольких десятилетий спокойной жизни кажутся кошмаром, но вообще-то это очень небольшие потоки. Не великое переселение народов. К тому же хорошо бы определиться — нас ужасает, что нас становится меньше или что нас становится больше? Что население сокращается от взрывов или что население растёт из-за беженцев? Правда, потоки беженцев всё равно не восполняют убыль населения от малодетности.

Впрочем, ужасающиеся декларируют, что они людей вообще любят, они только нелюдей не любят, и вот беженцы — они нелюди. Грязные, вонючие, бескультурные, только и мечтают, что всё загадить и извести западную культуру.

Так обычно рассуждают люди, для которых западная культура ограничивается чтением бесплатной рекламной газетки.

Хорошая новость: ничего особенно ужасного не происходит, объективно ужасного в наши дни намного меньше, чем в любую другую эпоху. Ещё более хорошая новость: мы ужасаемся, потому что нам лучше живётся, чем в любую другую эпоху. И совсем уж отличная новость: то, что в наши обнаружилась беспомощность Организации Объединённых Наций, это признак того, что мы выросли из ООН и назрела необходимость Организации Объединённых Людей.

ООН, в конце концов, порождение человечества столетней давности, идея Вудро Вильсона, вызревшая в Первую мировую войну. ООН — это проявление психологии, для которой человек лишь клеточка национального организма. Более того, это психология войны, в которой прав тот, кто победил. Поэтому идиотское право вето присуждено победителям во Второй мировой войне. Собственно, не присуждено, а присвоено.

Проблема не в том, что юридически невозможно перестроить ООН. Ни одно деспотическое государство добровольно не отдаст права портить жизнь окружающим. Проблема в том, что ООН невозможно перестроить психологически. Это именно объединение наций — то есть, фикций, метафор, чего-то, что существует лишь в воображении людей. Вот люди существуют.

Организация Объединённых Личностей — вот что должно сменить ООН. Тогда не будет бредовых противоречий между «правом наций на самоопределение» и «неизменяемостью государственных границ», между равенством и правом вето, между правами человека и правами бесчеловечных диктаторов, которые прорвались в совет безопасности и оттуда бьют правом вето по окружающим.

«Организация Объединённых Людей». Слово «личность», как и многие великие слова — например, «вера», «космос» — с трудом принимает множественное число. Сразу встаёт вопрос, а кто из абстрактного множества «людей» — личность, а кто нет. Вот и отлично, потому что ответ простой и жёсткий: всякий человек личность, неважно, вменяем он или нет, преступник или герой, новорожденный или под капельницей умирает. Даже те, кто не считают другого личностью, а то и за человека не считает, — всё-таки личность, вопреки законам космической симметрии и нравственного возмездия.

Люди теперь уже не те, что сто лет назад. Они и сто лет назад были лучше своих лидеров, которые уверенно устроили Первую мировую. Многое изменилось, и этими изменениями следует пользоваться.

Люди боятся, что интернет будет использован для укрепления деспотизма и тоталитаризма, слежки и контроля. Правильно боимся. Чтобы этого не произошло, надо использовать интернет для свободы. Что нас пугает, то нам поможет. Именно технологии, связанные с интернетом, могут и должны стать основой функционирования Организации Объединённых Людей — технологии, делающие возможными всемирное голосование. На это должны быть нацелены всевозможные технические новации. Цифровая революция не только же для того, чтобы посмотреть погоду на противоположном конце земного шара. Цифровая революция — для реальной, не цифровой свободы при любой погоде.

В мире, где большинство людей по сей день реально не имеют права голоса, где фальсификация избирательного процесса явление почти что непременное, рассуждать о всепланетном голосовании кажется утопией. Так ведь и телевидение утопия, и возможность за несколько часов переместиться из Москвы в Лондон утопия — были утопиями ещё сто лет назад. Вопрос в другом: это надо? Да, надо. Иначе человечество будет обречено. Не на что-то конкретное обречено, а просто обречено. Обречено исчезнуть из-за неспособности идти в ногу с самим собой.

Как голосовать в планетарном масштабе — вопрос сугубо технический. Вообще-то такое голосование можно сделать обыденностью уже сегодня, это даже не очень дорого и не очень сложно технически — если под «техникой» понимать компьютеры, а не «политические технологии». Понятно, что все диктаторы мира как один грудью встанут на борьбу… Собственно, это превосходный тест — кто диктатор, кто нет. Ведь такое голосование, защищённое от фальсификаций, пригодно не только для выборов в ООЛ, но и для выборов в любой сельсовет, в любой орган власти. Конец всякому произволу и всякой демагогии.

Конечно, встаёт вопрос, а что будут решать те, кого выберут в ООЛ. А что мы им поручим, то и будут решать. Вряд ли многое. Чем выше по пирамиде власти, тем меньше полномочий — старый добрый принцип демократии. Прежде всего, конечно, вопросы денег - какие должны быть налоги… А можно ли будет устраивать планетарные референдумы, чтобы мы сами решали, аки в Швейцарии, какие-то проблемы? Ну… Конечно, можно… А что, есть какие-то планетарные проблемы? Ну, кроме глобального потепления, глобального лукавства и глобального стремления за чужой счёт покомандовать именно тем, у кого из кошелька ты изъял деньги?

В общем, сперва надо поставить себе цель — ООЛ, а потом уже определять, для чего её использовать. Два примечания, впрочем, в копилку человечества позвольте бросить.

Общечеловеческое голосование должно быть всеобщим. Это не право, это — обязанность. От тайги до Британских морей. И сын степей калмык, и индеец Амазонии, и даже бабка в Урюпинске. Независимо от уровня доходов и образования — по любому вопросу обязан проголосовать каждый. Иначе… Чем можно наказать бабку в Урюпинске? Да просто перестать с ней разговаривать. И не потому, что запретили, а потому что дикостью будет считаться — как это, не проголосовать? Ну на голове ведь люди не ходят? А ходить на голове куда нормальнее, чем не голосовать.

Голосование должно стать всеобщим не потенциально, а реально, но голосование должно, кажется, перестать быть тайным. Анонимные доносы не рассматриваются — так с чего рассматривать анонимно поданное мнение? Тайная подача голоса — защита от деспотизма, средство победить деспотизм. Но если деспотизма нет, то это — глупый и смешной пережиток вроде паранджи. Может, результаты голосования не должны быть доступны всем и каждому (хотя почему бы нет?), может, как минимум, человек, который обращается за справкой о том, как голосовал другой, должен знать, что о его обращении этот другой сразу узнает, но анонимность — это враг, это унижение человека, и как некая дальняя цель победа над анонимностью должна быть обозначена.

Совместима ли ООЛ с существованием «национальных» государств? Наверное, не очень. Тем хуже для государств. Нации никуда не денутся — если кому-то хочется считать себя эльфом, пожалуйста. Свобода перемещения станет настоящей свободой перемещения. Говоря высоким пушкинским стилем, все визы тяжкие падут. Мы же не спрашиваем визы, когда из Мытищ переезжаем в Москву? Ах, прописка всё ещё есть? Ну, вот и не будет ея, пусть покоится с миром. Как быть с налогами, с социальной помощью и т.п.? Ну вот и проголосуем! В общем, хорошо, что в целом идея всем нравится!

За жизнь без ворот

У каждой страны есть свои ворота. Как минимум — таможня, как максимум — Геркулесовы столбы, Сцилла и Харибда, статуя Свободы перед Нью-Йорком.

Ворота — самое уязвимое место в стене. К двери это тоже относится. Это как со шпионами, разведчика нельзя поймать, если он не получает и не передаёт информацию. Хорошо, пусть получает, но не передаёт. Вроде священника с тайной исповеди. Необходимость выйти из скалы замкнутости делает нас уязвимыми; что уж говорить о необходимости кого-то впустить. Идеальный дом без окон, без дверей, внутри самовоспроизводящийся солёный огурец и самовосполняющаяся бутылка водки.

Вот почему Одиннадцатое Сентября так потрясло американцев. Рухнувшие башни были притолоками у невидимых, но очень надёжных врат США. Оказалось, что наглухо закрытые ворота могут и проломить. Травма была тем больше, что американец по определению — человек, который ворвался в ворота в страну «коренных американцев». Колумб не Америку открыл, он открыл океанические ворота в Америку. И хлынули… Спустя пять веков — что по историческим меркам пять минут — накрепко захлопнули ворота. Поэтому Махатма Ганди отказался приезжать в Америку — он отказался доказывать, что не собирается в ней оставаться. Это Колумб должен был доказывать.

Ганди, заметим, не стал никого подзуживать лететь в Америку и разносить там таможню по закоулочкам. Спокойно скончался на родине от пули единоверца и единоплеменника.

Что может быть хуже консула или таможенника, который выполняет функцию божества, определяя, кому попадать в рай, а кому нет?

Божество, которое используют в роли таможенника. Таков Бог ханжей, которые считают смерть — посланницей Всевышнего, карающей за нарушение правил общежития. Заигрались, задухарились, наделали абортов и эвтаназий, порнографию снимаете-разглядываете, — так получайте. Бог не фраер, — грешник бьёт, Бог отбивает.

Бог, разумеется, тут — фигура речи. Не Творец мира, не Спаситель, не Дух творчества и изобретения, а чучело, которое покорно стоит там, куда его поставил чучельник. В современном мире, к счастью, о Боге вообще не принято говорить, но к несчастью, чучел от этого меньше не стало. «Бог» заменили на «закон», «порядок», «безопасность», а результат прежний — стоит пугало и пугает, проходу не даёт.

Подтасовка в том, что где стоят ворота, никому толком неизвестно. Это ведь только кажется, что десять заповедей чётко очерчивают территорию жизни. Достаточно заметить, что о порнографии, эвтаназии и абортах в этих заповедях ни единого звука, ни поощрительного, ни осудительного. Так что все призывы жить по вере — это призывы жить по чужой вере, по доверию к толкователю воли Божией, причём толкователи, которые обличают и попрекают, почему-то одновременно защищают то, что нормальный человек, будь он верующий или неверующий, защищать не станет — например, смертную казнь, цензуру и войну. Справедливую войну, справедливую цензуру и справедливую смертную казнь.

Никакой справедливости, конечно, тут и близко не лежало. Справедливость подразумевает, что моралист в какой-то момент останавливается и говорит: «Ну, слава Богу, мы всё соблюли и может наказания Божия не бояться! Мгновение, ты прекрасно, поехали на качелях качаться и мороженое кушать!» Нет, Бог у этих людей как белая обезьяна, Он только для того, чтобы вечно трепать людям нервы, чтобы не давать им забыть — нет, не о Боге, а о моралистах.

Есть, конечно, и личная выгода у законников и моралистов. Держать другого в состоянии постоянной вины удобно, потому что позволяет затушевать собственную вину. А она есть, есть, как же без неё, ведь все люди, все слабые. Отсюда и агрессивность законничества — чем громче кричишь «держи вора», тем тише колокольчик своей совести. Самое же идеальное для законничества — это война, метафорическая или реальная. Война всё спишет. Поэтому они живут в мире, где вечная война — то праведников с грешниками, то культуры жизни с культурой смерти, то цивилизации с варварами, то Запада с Востоком.

Война — это триумф всех бездарей, кое-какеров, троечников, прорвавшихся во власть. Ну, правда, отличить этих милитаристов от людей, которые искренне хотят сразиться со злом, нетрудно — в качестве врага неизменно выбирается не самый опасный, а самый бессильный. Вот почему разнообразные милитаристы так чётко останавливаются перед российским деспотизмом. С ним они ссориться не будут, идеалы демократии или благочестия предадут по полной программе. Не потому предадут, что пацифисты, а потому что дешёвка.

А ворота ни Бог не защитит, ни герой. Потому что нету их, ворот… Ни в политике, ни в этике, ни в религии. И не было никогда… И зло не в том, что кто-то ломится в чужой монастырь, а в том, что люди разгородили землю на монастыри и удивляются, почему это кто-то куда-то ломится.

Не быть римскою мамою!

Пушкин украл сказку о рыбаке и рыбке у братьев Гримм, но следы кражи остались в черновике. У Гриммов старуха в своих требованиях доходит до желания быть папой, а в конце концов и богом, потому что не может перенести, что солнце всходит и заходит без ее дозволения. И у Пушкина в черновике было: «Не хочу быть вольною царицей, А хочу быть римскою папой». Что и было исполнено:

Воротился старик к старухе 

Перед ним монастырь латынский 

На стенах латынские монахи 

Поют латынскую обедню.

Тут-то римская папа и говорит:

Не хочу я быть римскою папой,

А хочу быть владычицей солнца.

Что немцу-цензору было, очевидно, нормально, то русская цензура ни за что бы не пропустила. Сделать из бабы римскую папу — ради Бога, это весьма в духе басен о папессе Иоанне, намек на противоестественный характер западного христианства (ну, действительно, как может христианство быть западным — это все равно что персидские ковры из Мытищ). Но сделать бабу Богом, а Бога, соответственно, бабой (ведь «владычица солнца», а не Владыка)…

Золотая рыбка (у Гриммов, кстати, камбала) сошла и за папу, и за маму, и за Господа Бога, потому что и она — женского роду. Почему-то все слова, обозначающие силу, власть, мощь, мощность — не мужского рода и даже не среднего, а именно женского. Возможно, это наследие матриархата. Но еще скорее — это доказательство того, что всякая власть противоестественна, то есть противоречит человеческому естеству (конечно, «человек» при этом понимается не по-украински, как «муж», а просто как всякое двуногое без перьев, но с амбициями). Ну не создан человек властвовать — если мы определим власть как решение проблем через насилие. А как, позвольте спросить, еще решать проблемы?

Только вот беда: власть противоестественна, а безвластие еще противоестественнее. Хуже денег и демократии только их отсутствие. Рваться к власти пошло, быть в оппозиции к власти еще пошлее, а призывать не быть в оппозиции к власти не только самое пошлое, но еще и просто подлость. Хотя для истории языка именно отказ от власти есть уход в подлость в самом буквальном смысле: «подлое сословие» есть «низкое сословие», люди, лишенные — а точнее, никогда не имевшие — власти.

Человек без власти все равно вынужден принимать какие-то решения, о чем-то думать, что-то переживать, но все выходит у него коряво, потому что информации для принятия решений недостаточно, мысль кружится на месте, не находя себе противника, переживания пропитаны обидой за недостойное человека положение (действительно недостойное, незаслуженное, инвалидное).

Омерзительное состояние, поганое состояние. Но ничуть не здоровее и не благороднее быть тем, кто лишил власти, кто поднялся за счет принижения других. Подлости безвластных противостоит подлость властных.

Выход из плоскости власть-безвластие найден давно. Лучше власти мощь — сила, господствующая без насилия. Хорошая штука! Легко противостоять власти или подкладываться под нее, но с мощью невозможно так обходиться. Если уж она есть, все подминается под нее — на то она и мощь. В ней нет злобности, хитрости, двусмысленности власти.

Именно мощи, а не власти, поклонялись и поклоняются миллионы людей. Когда защищают государственное насилие, от войны и смертной казни до прописки и школьной формы, — защищают не власть, а упоительную возможность сделать людям хорошо или по крайней мере защитить их от зла, не испытывая ни особой ненависти, ни особой любви к тому, кого приказываешь казнить или одеть по своему усмотрению.

Власть — это всего лишь тень мощи, если мощь уходит, скоро рассыпается и власть. История и есть описание того, как постоянно что-то рассыпается и рушатся власти, казавшиеся незыблемыми, потому что мощь постоянно ускользает, потому что легче изобразить власть, чем обладать мощью.

Мощь нельзя ненавидеть, нельзя быть ей в оппозиции, как нельзя ее и любить, — нельзя же любить силу земного притяжения, хотя можно любить паразитирующие на этой силе самолеты и птиц. Но поклоняться мощи человек все-таки научился, и главное деление людей есть деление не на господ и рабов (все — холопы, то есть рабы с господской психологией), а на повернутых к мощи и повернутых к мощности.

Мощь оказывается лишь еще одной обманкой, тенью реальности, а реальность-то — в мощности. Мощность есть просто сила, не пытающаяся ни над кем господствовать, старающаяся не господствовать, ненавидящая господство. Ненависть к господству есть ненависть к подчинению, ведь невозможно господство без подчинения, как невозможны летающие без ползающих: кушать-то и орлам надо.

На слух кажется, что мощность и мощь подобны властности и власти, а на деле наоборот: как властность паразитирует на власти (даже в ее отсутствие), так мощь паразитирует на мощности. Даже господство без насилия есть все-таки паразитизм. Даже господство без ненависти, господство с любовью есть всего лишь бездушность.

Людей можно делить по их отношению к власти, и надо их так делить, чтобы держаться подальше от тех, кто не побрезгует насилием и подлостью, манипуляцией и обманом, чтобы сделать тебе хорошо. Хорошо бы, конечно, и за собой подмечать, когда ты покушаешься любить людей с этими негодными средствами, беда в том, что все люди — орлы: вдаль видим лучше. Совсем освободиться от обмана — значит понять, готов ли человек перестать быть орлом, парить, пощелкивая клювом (или клювами — почему-то мы чаще кажемся себе двуглавыми орлами), может ли он посидеть, сложа крылья.

Именно тогда, когда мы отказываемся летать, и обнаруживается, крылья у нас или всего лишь средства передвижения. Птица и в клетке птица, самолет и в небе — всего лишь кусок железа.

Зачем складывать крылья, когда самые томящие душу сны — о полетах? Во-первых, чтобы не шваркнуть хотя бы случайно перышком по чужому лицу. Конечно, каждый уверен, что уж он-то мастер пируэтов, только вот синяков в мире меньше не становится. Во-вторых, мощность, отказывающаяся становиться мощью, делает меньше, зато делается больше.

Нормальный человек не слишком расположен разбираться в этих оттенках — когда речь идет о нем. Это о другом хорошо разговаривается, чего у него больше — властолюбия или власти, мощности или мощи, а о себе знаешь, что всего недостаточно и должно быть больше. В Библии сообщается, что Бог, создав Адама, заметил: «Нехорошо человеку быть одному». Правда, Бог во исправление этой ошибки создал женщину, Адам же явно мечтал о подчиненном, но в конечном счете мужчина исправил положение. С Пятницей даже на необитаемом острове хорошо. Да мир и превращен, в сущности, в остров безлюдный — тут водятся не люди, а сплошь начальники, великие и могучие утесы, одной ногой попирающие ближних, а другой приветствующие планеты и звезды. И самые начальственные начальники — это те люди, которые скромно заявляют, что они не желают ни над кем начальствовать, а просто живут себе тихонечко.

Когда-то человек не только не стеснялся быть начальником и занимался этим делом с наслаждением, но даже иногда признавал, что вообще-то главный начальник другой. Навуходоносору пророк Даниил говорил: «Ты, царь, царь царей, которому Бог небесный даровал царство, власть, силу и славу, и всех сынов человеческих, где бы они ни жили, зверей земных и птиц небесных Он отдал в твои руки и поставил тебя владыкою над всеми ими. Ты — это золотая голова!» (Дан. 2,1).

Понравилось ли это Навуходоносору? С одной стороны, приятно, когда тебя называют золотой головой. С другой стороны, утверждение, что твою власть тебе кто-то дал, неприятно: человек сам кузнец своей власти и чужого счастья. Если признать кого-то «начальником жизни» (как называет Библия), то какой же ты начальник. Начало только одно, а если кто-то другой начальник, то ты в лучшем случае продолжение с примечанием.

Собственно, распространённая аллергия на то, чтобы быть начальником (не следует, впрочем, преувеличивать ни распространённости, ни степени искренности этой аллергии), и есть результат того, что «начальник жизни» оказался весьма своеобразным типом. После Христа нехорошо человеку быть начальником чего бы то ни было. Более-менее ловко называться золотой головой, когда твой начальник — могучий старец, встряхивающий землю словно простыню, у которого звезды из глаз сыплются. А когда начальник постоянно висит у тебя перед глазами на кресте, можно, конечно, продолжать носить золотую парчу, только расшив ее бриллиантовыми распятиями, но того удовольствия уже не будет.

Нет, конечно, любителей командовать на самом деле не поубавилось, но тоньше, тоньше стали начальствовать, даже появились такие начальники, что вроде бы свои в доску — эти самые вредные. Рубаха-парень, а поскребешь — опять золотая голова, и прегигантская. А то еще устроят спор начальников между собою, кто кротчее, кто всем более слуга, кто больше за реформы и т.п. И тут уж хоть в сторону отойди, хоть примкни, хоть воспротивься, а римская папа так тебе послужит, что мало не покажется.

Неудивительно, что идеалом постепенно (увы, слишком постепенно и не слишком искренне) становится уход в сторонку от всяких регалий, и от мощи, и от власти, и от властности. Хорошо бы остаться с мощностью, а все остальное — побоку. Но отворачивание или противостояние тоже не гарантируют, что ты порядочный человек, а не порядочная сволочь.

И всё-таки отсутствие гарантий, что ты порядочный человек, лучше, чем гарантия, что ты порядочная сволочь, а именно последнее имел в виду покойный лорд Эктон, сказав, что «всякая власть имеет тенденцию развращать, а абсолютная власть развращает абсолютно». Если, конечно, она не в руках у Абсолюта. Но у Абсолюта, кажется, рук быть не может.

Блаженны нищие властью

Через 3-4 столетия люди будут так же поражаться тому, что в начале XXI века было много президентов, да каждый обитал в большом дворце, катался на личном самолёте, парады устраивали, как сейчас мы поражаемся парадному костюму Людовика XIV, уместному разве что на каком-нибудь прайде.

Не просто единое человечество, огромное планетарное государство с пропорционально огромным капитолием. Единое человечество, но чем выше человек по лестнице управления (которая никуда не денется), тем меньше у него площадь кабинета, а на самом верху и кабинета нет — из дому человек работает. Какие уж там гимны и парады — они нужны, чтобы окружающие государства изумлять, а тут некого будет изумлять. Главное же — власть нужна, как и туалет нужен, но золотой унитаз патология.

Точно то же в миниатюре относится к храмам. Из постройки огромной, часто центральной, изукрашенной вельми, с хором и ладаном, от которых не понимаешь, на земле ты или уже дуба дал и в раю — в общем, от сооружения, за вход в который с туристов надо деньги брать — к храму-скинии, к храму маленькому, где поют так, что постороннему плохо делается, потому что никакого хора, а сами, сами... Какие уж там росписи — хорошо, если удастся на время богослужения кровать вынести...

Пуп земли или пуповина неба?

Нет различия между пупком людоеда и пупком его жертвы. Различие возможно разве что между пупком обожравшегося людоеда и людоеда голодного. Впрочем, пупок голодной жертвы и жертвы, откормленной для праздничного ужина, различаются точно так же.

Точно так же нельзя найти ни одного отличия между пупком почтальона в Южной Корее и пупком почтальона в Корее Северной. Сливаются в едином потоке пупки солдат вражеских армий, законных жён и любовниц, мужей верных и верных лишь время от времени.

Этим и оправдываются люди, которые время от времени готовят ужин людоедам, своё занятие. Не повар определяет, что будет есть крокодил на завтра, иначе на ужин крокодил съест повара.

Различия начинаются вверху и до низу не доходят. Все корни впитывают воду и качают её вверх, а уж дубовые там листочки или фиговые, от нас не зависит. В России был сталинизм, в Германии был гитлеризм, в Америке демократия, но мужчины и женщины всюду любили, плакали, работали одинаково. Так что война с тоталитаризмом войной, а обед по расписанию. Россия в Украину вторглась и воюет, но пупки у русских и украинцев одинаковы. Кровь уходит в землю и не достаёт до пупков. Почтальоны они и в Освенциме почтальоны.

Люди, которые так рассуждают, и есть пупок тоталитаризма, милитаризма и прочих измов. Именно через таких людей сливались в один организм запросы на рабство и агрессию. Через таких людей создавались и создаются чудища, пожирающие, в том числе, собственных матерей. Но не всех, не всех, — чудища умеют делать консервы (естественно, чудовищные). Большинство людей, которые выносили, породили и подкармливали Гитлера, получают очень осязаемую прибыль от организмов, в которых работают простыми пупками. Если ещё точнее, они без этого организма жить не могут. Бродячие носы ещё попадаются, но бродячих пупков не бывает.

Только для тоталитарной души нет разницы между почтальоном в Париже и почтальоном в Освенциме. Дело даже не в том, что письма разные, и не в том, что в Освенциме одни могут получать письма (те, кто убивают), а другие не могут. Они видят разное, эти почтальоны. Они слышат разное. Они вдыхают разное. Они ходят на выборы, одинаково переставляя ноги, и опускают в одинаковые ящики одинаковые листы бумаги, но галочки ставят напротив разных фамилий.

В том-то и заключается главный обман деспотизма, что он якобы видит в людях винтиков — реальных или потенциальных. Рабовладельцы-то отлично знают, что люди не созданы быть рабами, что рабы все разные, но ни один раб — не раб по своей природе. Рабовладельцы отлично понимают, что пупок может развязаться, раб может освободиться, почтальон может освободить тех, кто не пишет и не получает письма. Поэтому угнетение всегда агрессивно по отношению не только к внешним, но и к своим. Пупки надо держать в строгости.

Разгадка в том, что пупок не винтик, а общество — не гайка, насаженная на винтик. Винтик ничего не помнит, а пупок помнит пуповину. У винтика нет прошлого, у пупка — необозримое прошедшее, начиная с того самого первого урода, который придумал носить своё будущее в себе, подкармливая его, оберегая и готовя к самостоятельной жизни. Пупок и напоминает человеку о том, что жизнь имеет смысл, что время имеет вечность, а душа не имеет ни дна, ни покрышки. Ты не с конвейера сошёл, так и не будь конвейером, не волоки слепо житие свое со всем, что на него поставят. Тогда и будешь оправдываться не тем, что все одинаковые винтики, а тем, что ты для кого-то был пуповиной.

На самом-то деле, все пупки — разные. Только преступники оставляют не отпечатки пупков, а отпечатки пальцев, поэтому им больше внимания. Но это полицейское внимание, но если мы хотим жить не в полицейском государстве, то особое внимание следует уделять как раз пупкам, которые отпечатываются не во время преступлений, а прямо наоборот — когда люди увлечены друг другом, наслаждаются свободой и любят не потому, что все якобы одинаковы, а потому что перед тобой, под тобой и вообще всюду и все — единственные в своём роде, сами себе цены не знаем. Думает каждый про себя, что он пуп земли, а на самом деле человек — пуповина неба.

Свобода — гадкий утёнок природы

Либералы — из тех, своеобразных, которые считают свободу функцией денег, а потому мечтают отобрать право голоса у нищих — уверены, что свобода есть результат договора высоких договаривающихся сторон. Встретились два свободных, зажиточных фермера и договорились быть свободными, уважать права друг друга, а ежели у кого раб сбежит, помочь найти, а к себе отнюдь не принимать.

На самом деле, даже нельзя сказать, что у свободы есть история. История есть только у свободы. Рабство есть факт не истории, а ботаники, зоологии. Пресловутый экологический баланс есть, с точки зрения человека, хорошо организованное рабство, рабство всех у всех, круговое рабство, в котором и самый альфа-самец всё равно раб стаи.

Появление человека есть нарушение баланса рабства. В стае уток вдруг появляется странно ковыляющий персонаж. Он маленький и слабый, хотя сама свобода вовсе не есть удел только слабых. Парадокс в том, что существование рабства пробуждает свободу именно у рабовладельца. О, конечно, не у всякого! На одного Пушкина приходится тысяча салтычих. Другое дело, что люди — включая самого свободного рабовладельца — понимают, что свобода не из рабовладения возникает. Совпадение случайно. Символом свободы становится как раз раб — Эзоп. Гадкий урод. Потому что рабовладение несёт в себе угрозу более страшную, чем рабство — угрозу гордыни, самодовольства и глухоты.

Теоретически все равны. Равны те, кто нанимает на работу, с теми, кто нанимается. Практически равенства тут нет и не предвидится, потому что в основе просвечивает всё та же обезьянья стая, где правит грубая физическая сила. Долог путь от рабовладельца, который не «нанимает», а заковывает в кандалы, к владельцу фабрики, который нанимает. Ни один шаг на этом пути не пройден по доброй воле нанимателя — все шаги от рабства к свободе делались под, мягко скажем, давлением снизу. В любой момент может произойти возвращение к рабовладению — давление должно поддерживаться в обществе, как оно поддерживается в шинах автомобиля. Это не так-то легко.

Надежда стать самцом, который нанимает, повелевает, решает, опекает — вот дырочка, через которую утекает воздух свободы. Психология рабовладельца — у девяти рабов из десяти, вот самая надёжная, питательная основа рабства. То, что свобода всё-таки случается — такое чудо, что цинизм считает свободу всего лишь результатом столкновения рабовладельцев. Когда два триллионера сталкиваются лбами и не могут поделить человечество между собой, рабы получают шанс побузить. Исторически это неверно. Источник свободы  не в слабости рабовладельцев, сталкивающихся друг с другом, не в сила рабов, объединившихся ради освобождения. Источник свободы — в человеке, и поскольку неопределим человек, то и свобода неопределима или определима только отрицательно: свобода это не отсутствие рабства, свобода это не добрая воля рабовладельцев, свобода не демократия, свобода не либерализм...

Свобода даже не всеобщее избирательная право, хотя любое ограничение избирательного права — это несвобода. Свобода не есть отсутствие цензуры, хотя любая цензура — это рабовладение. Свобода не есть мир, хотя любая война, от налёта родителей на ребёнка до ковровой бомбёжки Мосула — несвобода, причём несвобода именно налетающих.

Свобода не есть даже свободная страна, потому что свобода делится с другим, но не делима. Нельзя обеспечить свободу себе, отгородившись от другого, как нельзя добиться зачатия с презервативом. Сегодня мир вдруг оказался в движении к несвободе именно потому, что вчера утята возрадовались — ах, мы свободные страны, ах, все страны скоро станут свободными и свобода станет глобальной! От соединения ста презервативов вероятность зачатия не увеличивается. Более того, технический прогресс в любой момент может оказаться орудием всё того же рабства, только в руках у вожака стаи будет уже не палка, а спецслужба и демагогия про то, что собственность свята, богач ответственнее бедняка, а лучший стимул к труду — голод. В общем, всё та же зоология с ботаникой, которые вполне самооправдывающиеся пророчества, потому что можно заморить человека до состояния обезьяны, утки, амёбы. Можно — и это будет очень по-человечески, не по-обезьяньи, это будет не от голода, а от жажды свободы.

Любой рабовладелец, диктатор, просто аппаратчик ужасен именно тем, что он — человек, он рвётся к власти не от жажды воды, а от жажды свободы, но свободу он добывает, ограничивая свободу другого, а не наращивая свою и чужую свободу. Это хорошая новость: нет никакой чёрной дыры, извергающей рабство в мир сей, есть просто свободолюбивые люди, по разным причинам — от страха до эгоизма — превращающие свободу из канала в канализацию. Не изверги-нелюди, Земля остаётся планетой людей, не планетой обезьян, и остаётся быть достойным человека-в-себе и из этого достоинства обращаться к человеку-в-другом.

Свобода-для-себя и свобода-для-другого.

Свобода невозможно без другого — ни «свобода от», ни «свобода для». Иначе свобода была бы отчуждённостью и безответственностью. Нельзя быть ответственным в отсутствие другого.

Свобода, однако, не тождественна ответственности. Отвечать означает находиться в подчинённом отношении к другому и к самому себе. Свобода есть общение разных, — настолько разных, что невозможен ни вопрос, ни ответ, однако, возможен простой разговор, возможен смех, возможна любовь.

Свобода возникает там, где появляется другой. Мало свободы там, где мало различий между людьми, и жизнь в основном есть угнетение различий — настоящих, не национальных, социальных или гендерных. Материальные различия угнетаются извне, главные же отличия гасятся самим человеком, гасятся из страха стать собой, из боязни свободы и желания «родиться обратно».

Свобода исчезает там, где появляется неполнота и вытекающая из неё нужда. Ответственность, напротив, тут расцветает — или безответственность.

Полная свобода там, где человек встречает другого как абсолютного другого, абсолютного не-себя. Человек свободен потому, что нуждается в другом человеке, не нуждаясь ни в ком, даже в самом себе. Человек нуждается в свободе, и эта свобода формируется по мере приближения человека к другому без порабощения другого и без порабощения другому. Человек может покончить с собой, человек может ненавидеть, человек может быть святым, — всё это результат того, что человек свободен не быть человеком. Это поддерживает свободу веры и свободу любви. Только необязательное достойно человека и равно человеку.

Низшая свобода — когда люди расходятся от непримиримости. Высшая свобода — когда люди сходятся друг с другом как Бог с человеком, расходятся в силу несоизмеримости.

В политике человек суживает свою свободу так, чтобы дать место свободе другого. В любви человек расширяет свою свободу так, чтобы она включала свободу другого.

Рабство материалистично, оно может лишь соседствовать с другим, как один камень может лишь соседствовать с другим, либо он исчезает — если оба камня измолоть в песок. Свобода духовна — она может и соседствовать со свободой другого, и соединяться с ней, не утрачивая себя.

Сосуществовать с другим возможно, потому что в другом есть человеческое как нечто, отличное от животного. С человеком как с животным нельзя сосуществовать, можно лишь соседствовать. Коммунисты говорили о мирном сосуществовании — но имели в виду скотское соседство. Сосуществование либо мирное, либо его нет. «Мирным» либо «военным» может быть лишь соседство. Впрочем, если соседствуют люди, это уже некоторая формы войны, где есть — в лучшем случае — воздержание от насилия, но не мир, который есть осуществление между собой любви. Для коммуниста, вообще для милитариста «сосуществование» есть псевдоним подготовки к войне. Для человека как человека сосуществование есть со-осуществление.

Бисмарк сказал, что свобода — роскошь, которую не всякий может себе позволить.

Свобода есть добро. Считать добро роскошью означает быть гаже грешника — быть идеологом греха.

Свобода-для-себя без свободы-для-другого есть рабовладение. Свобода-для-другого без свободы-для-себя есть рабство.

А-свобода и У-свобода

Единственная, кажется, оригинальная идея Стругацких есть придумка об А- и У- человеке. Человек, пытаясь изобрести машину времени, начинает движение в прошлое. Каждую полночь он переходит в предыдущий день. Человек существует в двух экземплярах: А-Янус, который стареет, потому что движется в будущее, и У-Янус, который с каждым днём молодеет. В повести Стругацких этому никто не удивляется, потому что оба работают директорами (директором) института волшебства. В реальной жизни, наверное, они бы постарались как-то замаскировать своё сходство. Впрочем, сходство велико до смешения только рядом с точкой эксперимента, а чем глубже в прошлое, тем менее они похожи.

Притча ставит вопрос: что лучше — знание или сила? Стареть и не знать будущего, надеяться на лучшее в себе и в людях, каждый день, при всей своей дряхлости, участвовать в созидании будущего, или молодеть, но двигаться в прошлое, которое ты не в силах изменить, а должен приспосабливаться, скрываться, в общем, быть в тюрьме у своей молодости? Свобода творить или свобода знать? А-Свобода или У-Свобода?

Старость — сила именно потому, что она — незнание, что мудрость — это знание не своих пределов, а своей и всеобщей безграничности. Несчастна старость, которая сохраняет или даже наращивает самоуверенность наглой юности (бывает и другая юность, конечно). Нам положены пределы именно для того, чтобы нам не было границ. Предел ограничивает меня, чтобы я мог преодолевать границы в общении с другими.

У-Свобода есть вообще-то рабство или, точнее, рабовладение. Диктатор противостоит будущему — он, под лозунгом движения в будущее, воссоздаёт прошлое, к которому привык, превращает жизнь в спящее царство. Его это молодит! Время застывает, словно янтарь, и миллионы людей живут в остановившемся мгновении, которое прекрасно только тем, что оно остановилось. Читаются в течение поколений одни и те же книги, смотрятся одни и те же фильмы, повторяются одни и те же лозунги, шутки, истории. Зато создаётся иллюзия молодости — хотя такое движение вспять вовсе не молодость, потому что молодость есть движение к зрелости, старости, смерти и воскресению, этому новому рождению, а У-свобода есть движение к «мамочка, роди меня обратно», к рождению в небытие.

Свободно владею или владею свободой?

Выражение «я свободно владею» (например, языком) — неявный оксюморон. Либо я свободен, либо я владею. Как в античности — свободный человек тот, у которого есть раб, освобождающий его от необходимости работать руками. Люди, которые говорят «я свободно владею русским языком», уже по одному употреблению этого штампа, конечно, владеют русским языком плохо. Язык ими владеет, не они языком. Особенно ярко это на матерщинниках — очень, к счастью, редкой разновидности социопатии, когда человек в определённых ситуациях изъясняется только матом, чтобы обеспечить себе внимание окружающих.

Человек может лишь владеть свободой. Это очень нелегко. На это претендуют анархисты, но та свобода, которой они обладают, очень неполная, односторонняя. Свобода — диалогична, она невозможна в одиночке. Владеть свободой означает свободно общаться. Различие между «свободно общаться» и «свободно владеть языком» и есть различие между совершеннолетием и инфантильностью.

Может показаться, что диалог подразумевает рабство. Если мне нужен другой, то я — раб другого. Нет другого — нет и меня?! Нет уж, я есмь всегда! Я тогда свободен, когда я погружен в себя, и моя свобода именно в том, что я от нужды в другом свободен!

Такая позиция означает, что самый свободный человек — это камень. В крайнем случае, согласимся на аутиста. Бог — свободен, но разве Бог не вступает в диалог с человеком? не творит человек — для диалога творит, не для того, чтобы человек чистил Божьи ботинки? Что же, нужда в человеке унижает Бога, ограничивает Его свободу? Наоборот — увеличивает свободу!

Когда же другой отворачивается от меня, бойкотирует меня, совершается крушение вселенной, законы природы низвергаются, небеса сливаются в унитаз и планеты превращаются в адское конфетти. Но это не означает, что другой — лишний, это означает, что не надо грешить, не надо разрывов, а нужно спасение и восстание единства — а единство и есть диалог во всей полноте.

Свобода как ОБЩЕНИЕ

Государство — плод доброй воли людей. Это утверждение сразу вызывает сопротивление: никто не ведь не выбирает, быть ему в государстве или нет. Весь мир поделён между государствами. Пока. Пока не реализовались мечты либертариан все поделить, чтобы каждый человек был сам себе государством. И больше одного не собираться!

Государство — плод доброй воли людей. Воля бывает доброй, бывает злой. Свободной — не бывает, хотя бывает несвободной. Воля человеческая несвободна просто потому, что человек не сам себя создаёт. Хотя некоторые буквально принимают английское выражение self-made man. Мужик самовыструганный!

Свобода всегда существует внутри несвободы, тут выбора нет. Человек несвободен рожаться или не рожаться. Менее всего человек свободен, когда решает уйти из жизни — он лишь демонстрирует степень своей несвободы. Человек несвободен летать или не летать, не решает человек, будет у него рак или не будет.

Тем не менее, свобода не перестаёт быть свободой от того, что человек живёт в реальности, а реальность — то, что не подчиняется человеку и в этом смысле «порабощает» человека. Более того, именно существование чужой свободы делает возможным человечность и, соответственно, свободу. Несвобода — материал для свободы, как пшеница материал для хлеба. Свобода есть творческая переработка косности, материальности, чуждости. Свобода берёт камень и превращает его в слово.

Это не означает, конечно, что человек не грешит. Государство — плод доброй воли людей. Если же люди скооперировались для зла, то это их объединение — не государство. Именно об этом был Нюрнбергский процесс — скверный юридический, но неплохой философский акт.

Видеть во всяком государстве зло и насилие означает демонстрировать свою несвободу, отчаяние, пессимизм. Призывать распустить государство и зажить самостоятельно означает пытаться родить государство заново. Оно всё равно родится — либо вымрут люди, как вымирают бомжи, эти единственные последовательные анархисты и либертарианцы.

Есть политология сексуальных маньяков, есть государства, которые всего лишь форма группового изнасилования либо клуб садомазохистов. Но есть, увы, и политология подростков, мечты о свободе, не понимающие сути свободы как коммуникативного и творческого действия, политология, наивно полагающая, что беды, катастрофы и несчастья постигают лишь лодырей, а если каждый день откладывать — как подросток у Достоевского — то непременно станешь Ротшильдом или, на худой конец, Трампом. А паразиты и гуляки праздные — никогда!  Представление о психологии творчества у таких людей совершенно механическое, да и о психологии личности — тоже. Собери свою волю в кулак, — и победишь! Только вот Аннушка уже разлила масло...

Свобода предательства или свобода верности?

Свободен ли человек, дающий обет верности? Конечно! Богу или любимому человеку, неважно — уровень свободы возрастает. Свобода как зерно — не посеешь, не вырастет. Оправдывать прелюбодеяние свободой — как оправдывать пожар существованием Солнца.

Свобода как возможность не быть верным есть свобода элементарной частицы, гориллы, но не человека. Свобода в механическом, физическом смысле, то есть и не свобода вовсе, а просто случайная комбинация движений.

Свобода человека есть свобода общения с другими людьми. Не стоит начинать общение, заранее предупреждая, что в любой момент по своему усмотрению оставляешь за собой право развернуться и уйти без извинений и не попрощавшись. Нельзя такое право присваивать себе или предоставлять его собеседнику — это уничтожает человеческое достоинство.

Немногие заинтересуются пикетчиком, у которого на плакате написано «Долой диктатора! P.S. Полицейские, не трогайте меня, а то я эмигрирую!» Уж точно с таким оппозиционером не станут затевать партии.

Никто не сядет в автомобиль, у которого на лобовом стекле надпись: «Оставляю за собой право в любой момент вышвырнуть вас на полной скорости».

Есть брачные союзы «свободной любви», где стороны оставляют друг другу право спать на стороне. Точнее, есть такие слова — «свободная любовь». Но это пустые слова. С таким же успехом можно утверждать, что ветер свободно любит одуванчик в поле.

Давать пожизненные обеты — безумие, но это безумие человеческое. Объявлять же свободой свободу от любых связей — здравомыслие бесчеловечности.

Наверное, само появление таких бесчеловечных «свободолюбцев» отчасти объясняется тем, что в мире ещё очень мало было свободы и много демагогии об «обязательствах» и «ответственности». Саму любовь объявляли обязательством. Это была демагогия, призванная прикрыть лживость, трусость, бесчеловечность. Тем не менее, одна бесчеловечность, бесчеловечность муравьёв не оправдывает бесчеловечности стрекоз.

Свобода большинства и свобода меньшинства

Есть люди, которые представляют свободу лишь как достояние большинства. Например, планета, населённая сторонниками Ганди, и вдруг один ребёнок рождается ленивым и агрессивным. Что ж, все подвергают его бойкоту, он в конце концов вешается.

Это не может работать, если хорошие люди составляют меньшинство. Не может работать и не работает. Остаётся мечтать о квантовом скачке, который перестроит общество, или создавать искусственное большинство, вычленять в большом мире маленький мирок, в котором «нормальные» будут большинством. Именно так поступают авторы всевозможных утопий.

Одни на бумаге — как Рэнд, сочинившая долину деловых людей, недоступную для лодырей. Плохие гибнут, гибнут не от репрессий, а от голода, потому что плохие всегда живут, паразитируя на хороших, а тут хорошие скрылись в долине. Между прочим, по её расчёту погибнуть должно примерно 95% людей. Или улететь на другую планету. Или на остров. Или поселиться в пустыне как мормоны и создать там идеальный город. Мормоны, амиши, меннониты, Кремниевая долина, да просто, наконец, хороший бункер для себя и своей семьи, где можно будет спокойно помирать, пока на поверхности планеты помирать будут неспокойно, от радиации.

Демократия уникальна тем, что это власть большинства, на равных сосуществующего с меньшинствами.

На самом деле, конечно, никакого «большинства» не существует. Нет большинства, которое было бы согласно по всем вопросам или хотя бы по большинству вопросов. Каждый человек входит в какое-нибудь большинство — например, у большинства людей две ноги, хотя случаются и одноногие, да и трёхногие рождаются, хотя очень редко — так и Шекспиры редко рождаются, пока всего один был. Тем не менее, каждый человек входит и в разнообразные меньшинства.

В течение тысячелетий самым большим большинством людей были дети. Демографическая пирамида твёрдо стояла на 5-6 выживших детях при паре родителей. Родители оказывались меньшинством, и каждый день делал родителей всё более слабым, дряхлеющим меньшинством, а детей — всё более могучим большинством.

Понятно, откуда берутся поборники жизни «чайлд-фри», которые принципиально не хотят иметь детей. Вообще. Ребёнок есть меньшинство, которое со временем станет большинством. Как раковая опухоль возникает ребёнок внутри семьи, внутри нормальных, взрослых людей — и вот пройдёт лет 80, и нормальные люди уже все в гробу, а ребёнки выросли и командуют. Ты можешь быть марксистом, христианином, геем, математиком, но не только нет гарантии, что ребёнок будет таким — можно гарантировать, что он будет другим. У него будут другие идеалы, другие пути. Вот почему большинство утопий совершенно асексуальны — не потому, что идеальное общество требует винтиков, а любовь оживляет роботов, а потому что от любви дети, а дети — человеческие детёныши — другие. Дети диктатора не обязательно любят свободу, увы, но они и диктаторствовать захотят не так, как папочка.

Понятно и то, что свобода есть не личное свойство, а свойство коммуникации — прежде всего, со своими родителями, затем вообще с другими людьми, потом и со своими детьми.

Вот откуда странное явление: в Америке, где идеалом считается семья, из которой совершеннолетние дети уходят навсегда, так что забота о стариках это проблема самих стариков, именно в семьях с такой установкой институт приёмных детей развит более, чем где-либо ещё в мире. Тут не работает аксиома патриархального общества «хиба ж кто кохае неридных дитей». Любят неродных точно так же! И так их выпихивают из гнезда в нужный час, так же не рассчитывают, что они будут покоить твою старость. Любят ребёнка, а не свою будущую двуногую пенсию, не выращивают себе сиделку на время альцгеймера. Любят ребёнка, потому что ребёнок — это человек, а человек — это твоя свобода. «Нехорошо быть человеку одному», потому что один человек — это бесчеловечно. Каждый новый человек расширяет пространство твоей свободы, а пространство это возникло, потому что ты сам вошёл в мир через других людей.

Сознание того, что другой — не ад (Сартр), хотя и не рай, что другой — это свобода, твоя свобода, есть основа любви. Или основа ненависти — если свобода становится поперёк горла. Причин может быть множество, но и путей к свободе не меньше, и каждый должен сам найти свой путь. На этом пути человек будет в каких-то ситуациях большинством, в каких-то меньшинством, и свобода в том, чтобы сознавать относительность количества и власти количества, чтобы сознавать абсолютность качества — то есть, свободы и человечности. А любовь? А любовь не качество. Любовь это то, у чего качества. К огромному счастью, любовь может быть и без свободы, и даже без человечности. Цену любви надо узнавать у Евы. Да не у той, а у Браун.

Этика подавляющего большинства и этика освобождающего меньшинства

Люди, чьи идеи требуют непременно быть в большинстве, часто находятся в меньшинстве. Простейший пример — К. Маркс, В. Ленин и другие выдающиеся персоны. Они в меньшинстве, но интенция, воля их — воля большинства, и отсюда своеобразная нравственность. Лукавая нравственность. Чтобы добиться большинства, они готовы на многое пойти — прежде всего, готовы прятать свои идеи, заключать сделки хоть с самим ч...ртом (Ленин) и т.п. Это этика, подавляющая искренность, добросердечие, деформирующая личность.

Человек, который в принципе не видит необходимости быть в большинстве, который заведомо считает, что жизнь есть всегда калейдоскоп, океан, облака меньшинств, своих взглядов скрывать не будет. Зачем? Он, безусловно, может и хочет объединяться с другими, но не для того, чтобы других охмурить и подчинить, растворив в своей группе. Его этика — этика честности, прямоты — и в то же время этика компромисса, но компромисса не хищного, а честного, ясно прописывающего условия и пределы.

Принятие статуса меньшинства как неизбежности бытия человеческого крайне продуктивно. Человек развивает в себе человеческое — диалогичность, открытость, честность, верность — верность не лакейскую и не подлую, а верность и последовательность свободы.

Имя и свобода

Имя несёт в себе свободу, имя средство свободы. Рабовладелец волен дать рабу любое имя, точнее — любую кличку, любой ярлык. У раба не имя, а именно кличка, как у домашнего животного, и это ещё его счастье, если кличка. Рабу могут дать и кличку, опустив его до уровня. Вот это стул, на нём сидят. Вот это раб, прозвище Учитель, он учит.

Свободный человек волен сам выбрать себе имя. Вот откуда обычай менять имя, когда человек становится римским папой. Вот почему бесчеловечен обычай, когда жена берёт — в обязательном порядке — фамилию мужа. Она перестаёт быть свободной. Иногда добавляют «перестаёт быть свободной женщиной», но женщиной женщина перестать быть не может, она перестаёт быть именно свободным человеком, а «несвободный человек» это противоречие по определению.

Имя есть средство свободы, потому что имя не просто наклейка, опознавательный знак. Имя — первое слово в общении. «Эй, человек!» — глубоко оскорбительно. К метрдотелю в дорогущем ресторане так не обращаются, его по имени величают, а если ресторан русский, то и по отчеству. В этом свобода метрдотеля, да и посетителя ресторана тоже, ведь к нему обратятся так же по имени, и это будет высшая степень богатства, роскоши и свободы. А посмотришь в Средние века и ранее — сплошная безымянность. То есть, имена-то есть, да подписей нет, так что Рублёв написал «Троицу» Рублёва или нет, можно только предполагать. Ужасно, что эту безымянность выдают за некий намеренно избранный идеал, тогда как это было просто отдалённое эхо первобытной несвободы.

Чем глубже соприкасаются люди, тем непременно становится обращение по имени. Спросить дорогу можно, не зная имени — точнее, заменяя обращение по имени словом «сударь», «сударыня» или — для особо стеснительных людей, искалеченных столетием большевистского угнетения — хотя бы «простите», «добрый день», «добрый вечер». Но спросить о смысле жизни, не обратившись по имени — немыслимо. Между этими двумя полюсами — огромное пространство нюансов, где можно и встретить фамильярность, которая вовсе не фамильярность, и уважение, которое на самом деле издевательство.

В России веками даже аристократы — к изумлению их западных коллег по благородству — в челобитных царю именовали себя уничижительными именами, словно рабы (крепостных звали рабами, самым бесстыдным образом). Но уж и своих крестьян они тоже звали ивашками да машками. С освобождением крестьян стало поуважительнее, но случилась революция, резьбу сорвало, и опять пошло тыканье сверху вниз, и опять ваньки да маньки.

Трудно определить, что такое свобода, но легко определить, что есть несвобода — определить и избегать. Уступать хамству, соглашаться быть анонимом, отвечать на вопрос о смысле жизни, откликаясь на «Эй, Ванька!» или даже на меньшее — значит, признавать себя рабом того, кто обращается. Он, обратившийся, возможно и не хотел тебя поработать, он, скорее всего, «не задумывался» — самый страшный грех из всех, «не задумываться». Итог, однако, не зависит от намерений того, кто обращается с тобой как с крепостным.

Борьба за имя нарастает по мере того, как расширяется представление о свободе. Если свобода это не просто отрицательная величина, возможность угрюмо сидеть дураком на горе, то имена вообще не нужны. Но если свобода есть коммуникация, общение, если жизнь есть постоянное совершенствование в искусстве разговора, то имя становится намного более важным, чем при перекличке косарей в поле. Имя превращается в уникальный позывной, определяющий не просто адресата, но и во многом то, как следует воспринимать последующую речь, чтобы не ошибиться, чтобы не сглупить, не оскорбить и, главное, не потратить время впустую.

Борьба с фашизмом или строительство свободы

Слово «фашизм» при Путине стало «триггером» — спусковым крючком для любой пропаганды. При Сталине такую роль выполняло слово «троцкизм», при Ленине — «мещанство», «капитализм», «меньшевизм». Это как раз проявление феномена схлопывания, упрощения, моделирования мира («космос Ватсона»), когда слово превращается в щелчок. Надо дать определение «фашизму» и бороться с тем, что подходит под это определение.

На самом деле, «дать определение» в сфере идей и духа невозможно в принципе. в отличие от сферы материи и природы. В сфере духа всегда свобода и творчества, приращение, усложнение (не всегда в лучшую сторону). Поэтому вопрос вообще не в «дать определение». Задача — строить будущее человечное и свободное. Я был в числе первых, назвавших путинизм разновидностью нацизма, и я в числе первых готов отказаться от такого диагноза, чтобы подчеркнуть: путинизм хуже, шире по бесчеловечности, цинизму, материализму.

Важно понять, в какой системе координат мы говорим о фашизме и прочих нехороших излишества. Тут два полюса: полная свобода и полная несвобода. Эти два полюса недостижимы, к счастью. Реальны два полюса: демократия и тоталитаризм (термин как раз от Муссолини). Критерий один: положение личности, защищённость личных прав, принадлежащих ей по природе, а не по работе. В числе этих прав — не названных даже в Декларации прав человека — есть аксиоматичное право: быть свободным от принуждения извне. Именно это право реализуется в виде права на свободу слова, собраний, убеждений.

Несвобода есть ограничение права определяться изнутри во имя абстрактных идей. Фашизм по определению и историческому контексту ограничивает права личности во имя «фаши», «пучка», «коллектива». Нацизм, большевизм, путинизм все варьируют ту же тему, хотя с некоторыми оттенками.

Походя стоит заметить, что определение Саввы Мажуко — нацизм как расизм — не только неряшливое и неверное, оно указывает на специфику современной российской несвободы. Путинизм не говорит, что «россияне» лучше других людей. Его агрессивность ближе к древнеримской идее «обороны». Отличие то, что эта агрессия рассматривает весь внешний мир как врага, в принципе не допускает мысли о возможном сосуществовании, о праве договора — сосед заведомо недоговороспособен. Тут путинизм проецирует на других своё самосознание, свою неспособность к правовому мышлению.

Строительство свободы при этом — заметим, процесс сугубо конструктивный, позитивный, так что все упрёки в «негативизме» недействительны — есть прежде всего защита личности, её прав и свобод. Это единственно надёжный и практичный критерий. Идёт ли речь о Навальном или Собчак, Явлинском или Ходорковском, все суждения выносятся на основе того, насколько эта программа средствами и целями согласуется с защитой личности от произвола тех, кто вещает от имени государства, человечества, Бога, нации, класса и т.п.

Вселенский спрос на свободу

Одна из самых смешных идей пропагандистов «свободного предпринимательства» — что предложение рождает спрос. Эти пропагандисты — как Айн Рэнд — сами никогда предпринимательством не занимались, что их извиняет. Анархокапиталисты такие же капиталисты как авторы бульварных романов — бульвары (и ещё менее они причастны к анархии). Капиталист же откровенно говорит: «Мы продаём мечту!»

Предложение не рождает спрос как принцы не рождают спящих красавиц. Самое большее — принц может пробудить спрос. Но если у спящей красавицы спрос не на принцев, а, скажем, на сопромат или на принцесс, то все поцелуи принца никак этого не изменят.

Собственно, капитализм и есть удачная система ровно настолько, насколько он есть соревнование принцев за притворяющуюся спящей принцессу. Рискованная система — рискованная для принцев, потому что абсолютное большинство участников состязаний проигрывают. Они предлагают принцессе нечто такое, что ей не нужно, и исчезают во мраке экономического небытия.

Риск исчезнуть так велик, что принцы подстраховываются. Поэтому капитализм тесно связан с массовым, индустриальным производством во всём — не только ботинок и телевизоров, но и книг, и песен. Чем пытаться разбудить одну Спящую Красавицу, намного разумнее слегка растормошить миллион подрёмывающих продавщиц или кассирш. С миру по нитке.  Так в числе сверхбогачей оказываются поп-звезды, актёры, авторы бульварных романов и бульварных философий.

Капиталисты будь подстраховываются и распихивают свои яйца по разным принцессам, а принцесса твёрдо знай: в тебе спрос на вселенную. Человек по определению — вопрос ко всему космосу. Человеку нужно всё-всё-всё и можно без хлеба. Человек отвергает массу бузы не потому, что человек придирчив, а потому что бузы уж очень буза. Тем не менее, если человек почует, что где-то есть нечто, удовлетворяющее его спрос — по-настоящему, глубинно — он за это всю планету обойдёт и жизнь отдаст.

Все запросы человека есть часть одного запроса: запроса на свободу. Спрос на свободу рождает предложения руки и интернета, сердца и автомобиля, полётов на Луну и молний. Кто больше предложит свободы, прочнее, красивее, живее?

Бывают ли принцессы, которые клюют на подделки? А как же! Даже Спящие Красавицы — Свободные Красавицы. Где свобода, там и ошибки. Спрос ошибается не реже, чем предложение, а чаще — отсюда призыв «познай самого себя». Не «покупай всё подряд» — такой глупости даже гении шоппинга или анархокапиталисты не предлагают, а наоборот: не покупай всё, не покупайся на всё, а купи для начала самого себя — у себя, у мироздания. Выкупи себя у рабства эгоизма, у холопства невежества, почисти, приведи в чувство — и вперёд на вселенский шоппинг. Правильный спрос — как путешествие волхвов в Вифлеем, к Рождеству Абсолютного Предложения.

Участники

Презумпция виновности власти

«Власть развращает», — хорошо известная цитата, которая вовсе не цитата, а реферат размышления Джона Дальберга, больше известного как «лорд Актон»

Всякая власть имеет тенденцию развращать, — это Джон Дальберг (больше известный как лорд Актон) писал в 1887 году епископу Крейтону:

«Не могу согласиться с тем, что Папу или короля нужно (в отличие от других людей) судить с благоприятной для них презумпцией, что они не сделали ничего плохого («with a favourable presumption that they did no wrong»). Если презумпция и существует, то в прямо противоположном смысле, она обращена против носителей власти ... Власть имеет тенденцию развращать, и абсолютная власть развращает абсолютно. Великие люди почти всегда плохие люди, даже если всего лишь оказывают влияние, не располагая властью ... Нет ереси хуже чем та, что место освящает того, кто его занимает».

«Великие люди» — это напоминание о Карлейле, о Раскольникове, о том, что Актон родился в столетие, когда люди только-только вышли из морока коллективизма. Только-только (и только некоторые люди) увидели, что коллективы не бывают великими, что не «великая армия», «великая держава», что велик только человек. Величие увидели, а что величие — количество, а не качество, ещё не очень удивили. Хотя Достоевский... Да и Толстой...

Всякий человек бесконечно велик, и всякий человек есть власть, и в этом качестве всякий человек виновен. Славянское «вина» означает ведь всего лишь «причина». Человек — среда человечества.

Почему вдруг «вина» стало означать причину не всего, а лишь плохого? Алармизм благоразумен. Лучше перебрать с подозрительностью, чем стать жертвой благодушия. Правда, и это рассуждение неблагоразумно, оно всего лишь вывернутое наизнанку благодушие. Цинизм ошибается, думая, что подозрительность от чего-либо спасает. Во-первых, мало от чего спасает, а если и спасает, то ценой уничтожения человеческого в цинике.

Актон ведь не призывает шарахаться от каждого встречного. Он не случайно употребил слово «великий». Всякая власть имеет тенденцию развращать, но не всякая власть имеет возможность развращать. Никого и ничего не развратит власть ребёнка над кубиками, читателя над книгой, лесоруба над дровами.

Даже власть родителя над ребёнком, бесконечно огромная, и та — вполне может не развратить ни родителя, ни ребёнка. Фрейд всё-таки работал не с большинством, а с меньшинством, а выводы сделал о большинстве. Если бы власть отца и власть матери развращала бы неизбежно, люди давно бы вымерли.

Есть множество средств обуздать власть, и все они делятся на две группы: контроль либо свобода. Либо нарастить власть, подчинив её какой-то ещё власти, либо вообще освободиться от власти. Первое — циничный тоталитаризм, второе — тоже тоталитаризм, только наивный.

Человек не может убежать от самого себя, от своей способности творить и любить, а власть это всего лишь проекция творчества и любви. В них — первопричина и достижений власти, и провалов власти.

Выход не в том, чтобы кастрировать себя или кастрировать других, а в том, чтобы прислушаться к словам Актона: помнить о презумпции виновности власти и обращаться с властью соответственно. Как со своей, так и с чужой. Именно об этом — демократия и толерантность в политике, корректность и щепетильность в общении, любовь к другому как к себе и к себе как к другому.

«Если не государство, то кто…»

«Если не государство, то кто…» Это заклинание, вызывающее к жизни деспотизм. «Если не государство, то кто» уничтожит антисемитизм. «Если не государство, то кто» обеспечит детей памперсами, страну электричеством, мужа ужином. «Если не государство, то кто» победит всевластие государства.

Здесь тот же парадокс, что в милитаризме. Человек, который одобряет существование армии, самим фактом своего одобрения противоречит идее армии. Идея армии в том, что никто жителя страны не спрашивает, одобряет он армию или нет. Призовут — служи. Это твой долг. Армии не так опасен пацифист, как человек, который смеет иметь суждения относительно того, как организовывать армию, с кем армии воевать.

Точно так же человек, который решает доверить чиновнику («государство» всегда воплощено в правительстве и чиновниках, оно не существует как бесплотная идея) борьбу с антисемитизмом, лишает себя права определять, с чем будет бороться государство. Чиновник не может и не должен слушать низового жителя. Один скажет — бороться с антисемитизмом, другой — бороться с сионизмом. Пусть молчат оба! Чиновник призовёт эксперта (назначит кого-то экспертом), эксперт и решит, с кем бороться. Правительство, которому доверили воспитание детей, будет не детей воспитывать, а их родителей. Автор того текста пишет, что он ещё не разобрался, стоит ли запрещать сайентологов или нет. Да пусть не утруждается: государство само «разберётся», оно не будет слушать человека с улицы.

Это не означает, что надо отказываться от полицейского государства (а государство, которому доверяют надзор за идеями, — полицейское и, более того, тоталитарное по определению) в пользу автомата в своих руках.

Во-первых, существует демократическое государство. В этом государстве граждане через голосование корректируют политику чиновников. Правда, поскольку голосование — инструмент несовершенный, в демократической стране вообще должно быть запрещено государству контролировать головы. Не нравится программа университета — не поступай туда, не принимай себе в сотрудники выпускника этого университета. В России же до сих пор убеждены, что надзор государства за преподаванием иностранного языка гарантирует качество преподавания. Так и возникает «май вотч а нот вери мач». Каков контроль, таково и качество — государственное качество, то есть, никакое.

Тяжёлое наследие большевизма — чиновнику стремятся доверить и воспитание детей, и контроль за качеством каши у себя в кастрюле… На этом фоне чиновник выглядит западным либералом — потому что уж чиновник-то, контролируя всех и вся, своим собратьям не доверит даже чай заварить — в своей чашке, разумеется. Вон, пусть «гражданам» заваривают.

Во-вторых, самое мощное оружие человека не пулялки-стрелялки, а язык. Бойкот антисемитов — уже достаточно мощное оружие. Во всяком случае, душу свою оно защищает. Основательно опущенные руки сильнее рук с автоматом. Глубокое, сорокадюймовое молчание без пистолета может больше, чем доброе слово и пистолет.

Может быть, в США борьба с диффамацией через суд имеет смысл. Но уж в России, где нет суда, где вместо государства — банда антисемитов, казнокрадов, империалистов, фашистов, — в этой стране защищать право государства вразумлять антисемитов, фашистов и т.п. это… Впрочем, и в обычных странах нет ничего опаснее законов против разжигания всяких вражд и розней — эти законы суть тяжёлое наследие прошлого.

Бессмысленно доверять государству, но что имеет смысл? Да просто предать гласности. Предать государству — предательство, предать гласности — нет. Не требуя никакого наказания, не составляя никаких списков на увольнение. Именно потому, что нельзя доверять государству контроль за головами, граждане должны сами заниматься информацией, созданием общества, в котором ненависть молчала бы, — но  без насилия молчала быа. Это возможно, концепция социума без насилия, в т.ч. без государственного насилия, — не блажь анархистов, а насущная необходимость, возможная как с религиозной точки зрения, так и с научной. Составляя карту мира, в котором ты живёшь. Сигнализируя единомышленникам. Обязательно помечая, что антисемитизм самый страшный — не тявкает на лекциях, а молча орудует в высочайших кабинетах. Что самый опасный антисемит может и в синагоге выступить с дружественной речью, чтобы замаскировать то, что он делает в остальное, свободное от речей время.

«Если не государство, то кто?» Вопрос напоминает вопрос Родиона Раскольникова следователю. Кто убил? «Да Вы ж и убили, Родион Романович!», — убеждённо ответил следователь.

— Если не государство, то кто отвечает за жизнь?

— Да Вы ж и отвечаете!

Аминь.

Гитлер-тест

«А если бы это было при Гитлере?» — вопрос, который помогает прояснить многое.

«Мне нравится наша страна, она свободна, в мою частную жизнь государство не вмешивается». При Гитлере так можно было сказать немцу? Немцу, работающему в Освенциме бухгалтером?

«Ничего страшного не произойдёт, если соблюдать установленные правила и не лезть в чужие дела». Можно так было сказать при Гитлере?

Вообще-то так можно было бы сказать даже при Сталине. Сталинские репрессии были хаотичнее гитлеровских, многие люди гибли без вины — даже без вины с точки зрения губителей, просто «для комплекта». Однако, даже при Сталине конформист имел больше шансов выжить, чем оппозиционер и даже больше, чем палач. Как ни много было жертв коммунистического террора, выживших — и именно конформистов — было больше.

В этом отношении любой тоталитаризм похож на банду, которая избивает одного случайного прохожего, а другому — или другим — говорит: «Что уставились, мужики? Идите, это вас не касается! Иди-иди-пока-цел».

И, действительно, пока — целы. Вовсе не врут те, кто говорит, что и при Сталине жилось нормально, порядка было больше, зазря не сажали. Те, кому жилось ненормально, кто попал в хаос и там погиб — молчат.

Мы обсуждаем, хорош ли политик Z, коли он смел? Спрашиваем себя: Гитлер был смелым? О да! В тюрьме сидел, на фронте воевал. Нам говорят: «Ах, как удобно, что есть политик Z, которого можно бесконечно ругать». Используем РH-тест (от «politik Hitler»): Гитлера можно бесконечно ругать? Гитлера надо было бесконечно ругать с момента первого его выступления? Да, конечно! Значит, и политик Z — может быть, хорош, но не смелостью, и, может, оправдан, но не тем, что его ругают. А я о политике Z — да ладно уж, чего там, назовём его в лоб — политик N — скажу: то, что он призвал голосовать за коммунистов показывает лишь его интеллектуальную ограниченность и непрактичность. Плох он — на мой простой взгляд — тем, что когда-то, в бытность мелким аппаратчиком в одной партии назвал уборщицу «чернож...пой».

Всё! После этого он по РН-тесту — две полоски — беременен Холокостом и дел с ним никаких иметь не следует. То, что он ещё и нацистские крестные ходы организовывал, уже большого значения не имеет. В России 140 миллионов человек (без Крыма) — найдутся альтернативы, если их искать, а не зацикливаться на избыточных персонажах.

*  *  *

Оборотной стороной Гитлер-теста является Христос-тест. Максимально приближённым к подлинному звучанию имя Спасителя стоит воспользоваться хотя бы для напоминания о Его еврействе. Назло Гитлеру. Гитлер-тест — проверка на пассивность. Вмешался бы человек, если бы при нём били еврея. Ешуа-тест — проверка на активность.

Поддержал бы человек казнь одного для спасения целого народа? Неважно, справедливо, несправедливо, но — для спасения целого народа? Счёл бы он Иисуса «сектантом», «маргиналом», «гнилым пацифистом», который прячется за высокими словами, не хочет утирать слезинки ребёнка, а отделывается софизмами про блаженство плачущих. Одобряет ли человек предсмертные слова Иисуса о прощении палачей? Или от всего Евангелия он помнит лишь кнутик, которым Иисус изгнал торгующих из Храма? И хочет этим кнутиком — о, не изгнать торгующих из храма, зачем же так буквально — а этим кнутиком тех, кто протестует против торговли в Храме, против превращения религии в партком?

Если пропустить логику хамства (а сводить всё к личности есть хамство) через Хритос-тест, то — перелёт. Иисус был бы Христом в любую эпоху, при любом воспитании. Мария родила и воспитала Иисуса, но не Христом, Спасителем Он был до и помимо рождения и воспитания. Его место не мог бы занять ни один человек, даже самый хороший. Можно ли объяснить святость, самопожертвование, тем более — воскресение, какими-то психологическими особенностями? Не более, чем извержением вулкана объяснять поцелуи. Сводить всё к психологическому опыту и состоянию означает бесконечно преуменьшать возможности зла и бесконечно преувеличивать возможности добра. Между добротой, хорошим воспитанием и любовью пропасть, как между обезьяной и человеком. (Человек отличается от обезьяны тем, что свободен отрицать своё отличие от обезьяны).

Хамство, стоит заметить, может быть и наивным, и циничным. Наивный хам объясняет свет в другом удачным детством, удачными обстоятельствами жизни, которые якобы помогли человеку открыть в себе свет. Хам циничный сводит чужую доброту к неудачным обстоятельствам, от которых святой убежал в иллюзии (для циника свет — иллюзия, порождаемая попыткой спастись от мрака).

Не надо хамить — то есть, лезть в чужую душу хоть с кнутом, хоть с пряником — не потому, что правда опасна и нелюбима. Не надо хамить, потому что правда в принципе не открывается тем, кто лезет в чужую душу, как солнце не светит тем, кто спускается в шахту. Правда всегда и больше человеческих обстоятельств (случай Гитлера), и меньше (случай Христа). Зло слишком нереально, чтобы объяснять его реалиями жизни, святость для этого слишком реальна. Поэтому возможно спасение от зла — в мире есть такой микроуровень, куда зло неспособно просочиться. Оно ничтожно, это верно, но слишком надменно. Поэтому спасение не в доброте — доброта слишком велика и не пролезет туда, куда просачивается любовь.

Не цинизм, а мещанство, «болотистость» есть исток рабства в мире. «Я человек маленький, в споры между богословами не лезу, осуждать или хвалить раскольников не моя компетенция, молюсь Богу, какие там святыни подлинные, какие нет, не проверяю, у меня и квалификации нет». Пропустим эту психологию через Иисус-тест (он же, в негативном варианте, Гитлер-тест — вот тут). «Я человек маленький, в споры между Иисусом и книжниками не лезу, осуждать или хвалить Иисуса не моя компетенция, хотел Он разрушить Храм или нет, не мне судить, но ведь нормальных людей почему-то в таком не обвиняют».

Хочется быть «в центре», «избегать крайностей». Что ж, сатана это отлично использует: сразу нарисует такую картину мира, в которой любовь, вера и надежда — крайности, а уныние и предательство — центр.

Гитлер-тест и его оборотная сторона — Христос-тест — отличная проверка на, мягко скажем, разумность и вежливость. Вот первая заповедь всякого спора — не переходить на личность, обсуждать идеи, а не носителей идей. Простейший способ нарушить эту заповедь — предположить о человеке худшее и сказать:

«Все марксисты имели в детстве проблемы с отцами, поэтому они и марксисты!»

«Он диссидент, потому что одинок и не умеет общаться!!»

«Ты споришь, хотя предмет спора тебе безразличен, а тебе нужно лишь самоутверждение!!!»

Первая проблема подобного стиля в дискуссии (аргументов тут нет, это именно стиль, голое «как» без малейшего «что») — неопровержимость. Подобные обвинения невозможно опровергнуть в принципе, потому что обвинения отсылают в такую глубину или даль, которая не может быть предметом доказательного исследования.

Правда, неопровержимость эта дешёвая или, точнее, подлая — ведь такие заявления нельзя опровергнуть, но их невозможно и подтвердить. Голословное неопровержимо — поэтому необходима презумпция невиновности.

Вторая проблема обнаруживается именно в Гитлер-тесте. Можно объяснить взгляды и поведение Гитлера проблемами детства, физиологии, неуспеха в социализации. Сотни книг и тысячи статей именно так анализируют феномен Гитлера. Беда не в том, что такой анализ всегда неверен, а в том, что, даже если он верен, он не объясняет именно то, что заслуживает объяснений — зло Гитлера и зло гитлеризма. Точно так же попытки объяснить Сталина безотцовщиной ничего не объясняют, а лишь запутывают. Гитлер легко мог бы не быть Гитлером, но это не отменило бы случившееся в гитлеризме. На месте деспотов может оказаться человек с любым опытом — деспотизм есть выбор не опыта, а сердца. Несопоставимые величины — человеческий опыт, подсознание, психология вообще и зло, которое причиняет человек. Самое большее, что может психология — это объяснить человеку, как терпеть зло. Но объяснить человеку зло как таковое психология не может, как не может микробиология объяснять, почему извергаются вулканы. Разные пласты мироздания. Недолёт!

*  *  *

Проблема правды есть и проблема правоты. Вот «московский патриархист» из Ленинградской области, отдавший свою душу изучению богослужебного устава, писал в 2010 году:

«Церковная диссида ничуть не отличается от светской. Со всей присущей ей клинической картиной. Прежде всего диссидент никогда не будет считать себя хоть в чем-нибудь неправым. Никогда не будет готов примириться со своими врагами. Никогда не оставит себе возможности извиниться за свои слова. Ведь суд уже вынесен этим диссидентом. И ничто иное, кроме как полное и безоговорочное согласие с его мнением, не возможно в принципе. ... Диссиденту можно поддакивать. ... Ничего иного делать нельзя. Или во всяком случае ничего иного толпы обожателей делать не будут. Только очень сильно это все что-то напоминает...»

Мог бы так сказать Каиафа о Христе? Мог. Мог бы так сказать патриарх Никон о протопопе Аввакуме? Мог. Мог бы так сказать царь Алексей Михайлович о патриархе Никоне, отправляя того в отставку? Мог, мог! О душе надо подумать, смиреннее надо быть, — любимая попевка любого деспотизма. Так может сказать любой кот о мышке, любой инквизитор о любом подследственном. Но говорят обычно об убежавшей мышке, о том, кого хотели бы убить, да руки коротки. У ненависти глаза велики — и вот уже властное большинство одновременно бранит «диссидента» за «толпу обожателей» и подчёркивает, что диссидент — отщепенец, одиночку. У Христа всего-то дюжина учеников, да и то один вычёркивается.

Что «очень сильно напоминает» портрет диссидента, изготовленный конформистом? Да это же сам конформист и его начальство! Это православие по-большевистски, абсолютно глухое ко всему и ко всем, считающее «компромиссом» исключительное полное подчинение себе, а «миром» — полное рабство у себя. Уж этот православизм не собирается никому поддакивать, а с каким удовольствием загнал бы всех «диссидентов» на Соловки, как встарь...

Проблема не только в том, что агрессивная душа обвиняет других в том, чем сама и грешна. Проблема глубже: «диссидент» в принципе слово ругательное, из словаря ненависти, как и «дурак». Оно не обозначает реальность, оно творит фикцию. Доказать правоту человеческую так же невозможно, как доказать бытие Божие. Невозможность определить, кто прав, кто лев, кто мышь, кто кот, вытекает из сути свободы. Кто берётся определять, тот всего лишь обнаружит неспособность осознать свою гордыню.

Это относится и к тем, кто гордится своим диссидентством. Настоящие диссиденты меньше всего гордецы, они поневоле смирились с тем, что их гонят и делают диссидентами, тогда как они хотят просто нормально жить и говорить.

Однако, в наибольшей степени это, конечно, относится к держимордам всех мастей, которые стыдятся своего положения, но покинуть его не желают и переваливают вину с абсолютно больной головы на сравнительно здоровую.

*  *  *

Гитлер-тест нужен обычно, чтобы определить, возможен ли политический компромисс. Компромисс с Гитлером невозможен, — кажется, это единстенное, что стало понятно «после Освенцима». Компромисс заключают одни, в Освенциме же погибают другие. Впрочем, некоторые из тех, кто пытался использовать Гитлера для победы (неважно, чего), тоже погиб в Освенциме, но это же не утешение нимало, наоборот!

Одна из любимых тем научной фантастики после Второй мировой войны — путешествие во времени назад с целью убить Гитлера и этим предотвратить Освенцим. Так вот нет же! И Гитлера следовало бы «не убий». Не убий — но и «не общайся».

Первый стих первого псалма рулит форевер и защищает против фюреров. Если бы западные политики, да просто жители Запада в своё время прочно бойкотировали Гитлера и тех, кто к нему начинал склоняться — как только они начинали — то Гитлер бы к власти не пришёл.

Вот мы, путешествуя во времени — то есть, проживая свою жизнь — оказались современниками нациста Лимонова. Он может говорить сколь угодно правильные вещи, но помимо них и прежде всего он — нацист. Он потенциальный Освенцим с Гулагом. Убивать его не следует, даже сажать в тюрьму не следует. Но! С ним никаких контактов быть не может, проблемы, в решении которых он претендует участвовать, следует решать без него. И никаких разговоров с ним! Нацист — это бесконечно хуже, к примеру, гебешного агента, который хотя бы притворяется. Читать ли романы и стихи, которые он пишет (если он пишет)? Так ведь Гитлер рисовал картины, которые были по уровню не ниже прозы Лимонова. Очень хорошие акварели...

Принимая алгоритм «соединиться с кем угодно, лишь бы что-то изменилось», Вы неизбежно ухудшаете ситуацию. Во-первых, Вы устанавливаете правило: выгодно соединяться с самым наглым и агрессивным, а с интеллигенцией соединяться опасно. Во-вторых, Вы делаете ставку на насилие и истерию: самое страшное зло, якобы — Распутин, Путин, Ротшильд и т.п., для победы над ними можно хоть с ч...ом соединиться. Точнее, именно с ч...ртом — с ангелом соединяться недопустимо. Вы становитесь овцой в стаде очередного фюрера, а Ваше место среди разумных людей пусто.

Только вера в количество и неверие в качество, ставка на ложь и неверие в силу правды и добра, побудили десятки тысяч москвичей примкнуть к националистам, коммунистам, номенклатурным «оппозиционерам» и автору выражения «патлатые чабаны понаехали» (Навальный) и прийти 4 февраля 2012 года на митинг Навального, а не на митинг Новодворской, на проспект Сахарова, без нацистов и коммунистов. Прошли годы, и не добились своего участники обоих митингов, но те, кто митинговал с националистами, не только ничего не добился, но и достоинство потерял.

*  *  *

На Гитлер-тест в России придумали Закон Годвина.

«Закон Годвина» 1990 года есть применение к интернет-полемикам принципа Лео Штраса 1963 года «Reductio ad Hitlerum» (в том году вышла немецкая пьеса, обвинившая Эуженио Пачелли, папу времён Гитлера, в недостойном молчании об Освенциме). «Доведение до абсурда» в данном случае (как и в прочих) есть нарушение одного из главных правил построения силлогизмов (нерасчленение средней посылки, если не ошибаюсь, буду рад, если кто поправит, у меня голова слаба на все эти фигуры) и может быть показано в виде: «Гитлер поддерживал борьбу с курением, следовательно, борьба с курением — зло». «Всякая селёдка рыба, следовательно, всякая рыба селёдка».

«Закон Годвина» гласит:

«По мере разрастания дискуссии в интернете вероятность употребления сравнения с нацизмом или Гитлером стремится к единице».

Это подвариант закона Мэрфи: из всех видов аргументации пышнее всего цветут логически ошибочные виды. Справка русской вики о «законе Годвина» этим и ограничивается, и в России часто закон Годвина используют для нападок на тех, кто сравнивает Путина или других националистически и тоталитарно настроенных деятелей с Гитлером.

Вот английская википедия, как всегда, корректна. В ней не написано, как в русской, что Закон Годвина — «распространённое выражение в интернет-культуре», в ней дана иная характеристика: «Humorous observation» — «юмористическое наблюдение». В ней подчёркивается, что закон Годвина не относится к «дискуссиям о главных идеях нацистской Германии — геноциде, евгенике, расовом превосходстве или к обсуждению других тоталитарных режимов, в контексте которых сравнение с Гитлером может быть уместно».

Другими словами, если Гитлер полагал, что дважды два четыре, это не означает, что все, кто разделяет это мнение — гитлеровцы. Однако, если человек утверждает, что «кавказцы» — «патлатые», неуважительно относятся к «коренному населению России» и т.п., то он вполне правомерно может и должен быть сопоставлен с Гитлером и другими расистами.

Мышление догоняющее и мышление опережающее

«Реакционная политика», «консервативная», «правая», «фундаменталистская», — много набралось за последние века обозначений политического мышления особого рода.

«Последние века», конечно, это фигура речи. Как раз последние века — не последние. Это при всяких императорах, герцогах, да просто при крепостниках каждый век, да и каждый день был словно последний. Как начальство про тысячелетнее царство заговорит, сразу все напрягались — похоже, этой весной с голоду помирать будем. Вот как пошла какая-никакая, а демократия со свободою, так малость отпустило.

Собственно, только со свободой политика и появляется — настоящая политика, которая от слова «поли», «много». Много людей, которые о чём-то между собою договаривается. А говорить о «политике Александра Македонского» можно только условно. Мечом по башке — не совсем политика, сколько бы трёпа этому мечу по башке не предшествовало. Ну вот говорят же о «политике ценообразования магазина», хотя никакой парламент в этом магазине ценами не занимается — просто владелец примеривается, как бы найти золотую середину между «не потерять прибыть» и «не потерять покупателя».

Появление демократии как раз вроде появления покупателя в магазине. Покупателя, а не дрожащей твари с талончиком на получении 500 килокалорий жидких или твёрдых.

Александры Македонские, однако, никуда не деваются. Александр Македонский это ведь не личность, а такой тип мышления, который на личности сидит и личностью погоняет. Хорошо испанцам — у них фашисты прямо фалангистами назывались, словно и впрямь Александр Македонский воскрес. Но можно и «правыми» назвать, это не обидно, и «консерваторами». На «реакционер» обижаются, а вот «фундаменталист» особых возражений не вызывает, хотя вообще-то назвать человека фундаменталистом это всего-навсего вежливо сказать, что у него крышу снесло, да и стеночки улетели.

В мире, где путь к долгой и здоровой жизни лежит через бег трусцой, разумно противопоставить два мироощущения, два типа мышления и поведения как два способа бегать.

Правые, консерваторы — для них цель бега догнать другого. Если другого нет, они и не бегают. Идеальный фундаменталист — полицейский. Кричит, размахивает дубинкой, догонит — схватит.

Что такое цензура, как не попытка указать другому куда и с какой скоростью бежать? Даже не «указать» — указать это как раз без цензуры, просто сказать, а именно остановить, уцепив за шиворот.

Запретительство, держимордячество, да просто подножку подставить, — простейший способ догнать человека это остановить бегуна. Догоняющее мышление очень разнообразно, есть поистине герои фундаментализма и реакции, которые бегут изо всех сил. Беда в том, что, поскольку цель — остановить другого в его опасном беге, то на практике преобладают хладнокровно стоящие или лежащие фундаменталисты, которые просто срезают бегущих. Запретительными законами, а то и анафемами, тюрьмами и кострами.

«Проклятые либералы», «прогрессисты», «модернисты» это люди, которые бегут не для того, чтобы остановить забешавших вперёд, а чтобы обогнат самих себя. Собственно, именно они и составляют абсолютное большинство бегунов — остальные это полицейских в разнообразных шлемах с однообразными дубинками, а как бегают полицейски смотри любую хорошую немую комедию.

Зачем человеку обгонять самого себя? Во-первых, чтобы проверить, я — это я или что-то ещё? Во-вторых, заглянуть себе в лицо — каков я. Понять, каков я.

Что же, любая беременная девушка, которая делает аборт — звезда либерализма?

Да нет, несчастная как раз страдает догоняющим мышлением. Она пытается остановить собственного ребёнка, да и всю свою будущую жизнь вернуть под контроль.

Либерал же, выступая против законодательного запрета абортов, выступает не за аборты, а как раз за то, чтобы их не было — но не было не потому, что нельзя, а потому что можно без абортов. Свобода не сделать аборт неотделима от свободы сделать аборт. Соответственно, и противники абортов делятся на догоняющих и опережающих. Догоняющие — запрещают, опережающие — защищают право, но защищают, чтобы помочь ребёнку родиться, да и беременной жизнь спасти. Потому что про мир, где аборты запрещены, мы хорошо знаем, что это такое. Это мир, где женщины гибнут от нелегальных абортов. Это мир милитаризма и деспотизма — и совершенно не случайно, потому что логика догоняющей дубинки не может быть избирательной. Она защищает неродившихся детей, она защищает детей в школе от вредных учений, она защищает взрослых от врагов внутренних и внешних, защищает, защищает, защищает до скрежета зубовного…

Аборты — это крайний случай, но сколько же случаев, к счастью, не столько трагических, сколько комических. Каких только блох не пытается догнать догоняющее сознание! И за календарём следит — обязательно нужно на две недели после всех справлять Рождество, иначе Христу аборт выйдет. И за языком следит — ну нельзя, чтобы слова Божьей любви звучали на понятном всем языке, а то людишки распояшутся. Святая — святым, то есть, на выборах пусть голосуют лишь те, у кого дом-дача-машина, а не рвань. Кто себе на жизнь не заработал, не имеет права влиять на жизнь нормальных людей! Иерархия, ответственность, порядок! Вы представляете, сколько неприятностей доставит вашей шее палач, у которого топор не наточен, руки трясутся после вчерашней пьянки, да который на исповеди уже полгода не был?!

Догоняющее сознание видит мир, состоящий из одних спин. Опережающее сознание не унывает, если кто-то забежал так далеко вперёд, что и не до кричишься — бег продолжается, сравняемся. К тому же, кто забежал вперёд, именно потому, что впереди, имеют приятное обыкновение оглядываться и обмениваться с нами, отстающими, репликами. И мы можем и должны так же поступать — оглядываться и разговаривать, даже если за нашей спиной догоняющий с дубинкой. Потому что лучше зря потратить время и силы на уговаривание человека с дубинкой, чем превратиться в угрюмого молчаливого бегуна, от которого плохо даже бегущим бок о бок с ним и любящим его.

Застенчивость — путь к застенкам

При определённых психологических состояниях человеку легче написать электронную записку сослуживцу, который сидит от него в пяти метрах, чем заговорить с ним. 

Это ещё неплохой вариант. Хуже, если человек пишет донос на сослуживца, потому что стесняется с ним поговорить и предпочитает давить на коллегу через начальство.

Именно такая застенчивость скрывается часто под речами о «социальной ответственности». Человек боится окружающих, не решается поговорить с ними на равных, а вот писать бумаги, распространять листовки, лозунги, манифесты, ему не обременительно. Это ведь занятия, не требующие личного контакта. 

Застенчивому человеку проще добиться закона, запрещающего аборты, чем поговорить с человеком, который хочет сделать аборт, — с матерью будушего ребёнка, с его отцом, с его дедушками и бабушками или с врачами. Да и то — со всеми говорить, это же целую жизнь убить, причём свою. Запретить — и проблема решена, и время сэкономлено, и жизнь человеческая спасена в огромном количестве благодаря одной-единственной бумажки.

Правда, женщина всё-таки сделала аборт, подпольно, и в результате погибла, но это уже её ответственность, разве не так? И полицейские гоняются за теми, кто делает аборты, предоставив преступникам изрядное пространство для манёвра, но, в конце концов, разве жизнь человеческая не важнее собственности человеческой?..

«Застенчивость» — это деликатно выражаясь. Вообще это социальный аутизм. Человек боится контакта с другими и принимает все меры, чтобы контакта избегать. Один аутист изготовил себе коробку, похожую на гроб, и ложился туда, чтобы ощутить приятность объятий, не рискуя при этом соприкоснуться с окружающими. О, если бы социальные аутисты изготавливали гробы для себя — но нет, они изготавливают гробы для других. 

Это одно из проявлений догоняющего мышления, мышления «консервативного», которое вроде бы пытается догнать человека, чтобы ему помочь, но на самом деле больше всего боится реально догнать реального человека. Ведь тогда с ним придётся говорить самому! Нет уж, догоняющее мышление стремится так сконструировать мир, чтобы свести к минимуму контакты с окружающими, чтобы управлять другими дистанционно, словно дронами. 

Последствия печальны для окружающих, но вдвойне печальны для догоняющего. Самое ужасное, если они добиваются успеха — а любая диктатура это победа догоняющего, реакционного мышления в масштабе общества. Часто предполагают, что диктаторы — это социопаты, искусные в манипулировании окружающими именно потому, что сами они бесчувственные люди, не умеющие ни любить, ни ненавидеть и потому безжалостные к ближним. Увы, это не так. Социопатов куда меньше, чем всевозможных держиморд. Аутисты вообще к власти не рвутся, да и гордыней не грешат, они от природы имеют то смирение, которого здоровые люди добиваются всю жизнь. Впрочем, почему «увы»? Раз властолюбие, отчуждение от ближних и попытка обращаться с ними как с вещами, используя государство как грузчика, это не врождённый, а благоприобретённый порок, а что благоприобретено, от того можно и благоизбавиться. Более того: благоприобретённое отчуждение от людей вовсе не благо, даже непонятно, почему про всякие гадости часто говорят «благоприобретённые», а вот благоизбавление от них — да, это благо, за которым следует настоящее благоприобретение — приобретение ближних не в качестве объектов попечения, а в качестве соседей, оппонентов и просто свободных и потому особенно родных людей.

Картёжники и картографы

Консерваторы и либералы, реакционеры и прогрессисты, правые и левые, фундаменталисты и реформаторы, — в общем, разные проявления двух разных стилей в мышлении, общении, жизни, — во многом схожи, во многом соратники. Есть ведь ещё и третья сила — чистое беспримесное насилие, воинствующая безликость, стоп-кран на двух ногах.

При деспотизме не бывает ни консерваторов, ни либералов, разве что в каком-нибудь высшем поэтическом смысле: например, палач, который сперва бьёт подследственного левой рукой — либерал, а правой — консерватор. Гранитная глыба хоронит под собой и тех, кто хочет конституции с хреном (реакционеров), и тех, кто хрена хочет не с конституцией, а с севрюжиной.

Правое и левое мышление (кстати, оно может прекрасно уживаться и в одной голове, и это не сумасшествие, а как раз норма, без которой не было бы свободы и развития) одинаковы с точки зрения политического людоедства, но ведь не всё же людоедство. Более того, под охи и ахи о том, что изменений много, но ничего не меняется, прогресс налицо. Консерваторы иногда горестно соглашаются с тем, что прогресс есть (только он им не нравится), иногда отрицают прогресс, выдавая циническую подоплёку консерватизма, но они всегда пользуются прогрессом. Ни один консерватор не бреется кремнёвым лезвием, не побрезгует и магнитно-резонансным обследованием. И слава Богу, а то бы на земле жили одни либералы, а это было бы либералам совершенно неполезно и либералы о таком даже не мечтают — чем, кстати, отличаются от реакционеров, которые очень бы даже не прочь пожить без посторонних им.

Может быть, самое большое сходство и самое большое несходство в том, как два типа мышления строят модели реальности. Не строить моделей мышление не может, сама его суть в моделировании. Сложность не может быть понята иначе как через вереницу упрощений, это не проблема — проблема в том, чтобы упрощения и вереницы строились правильно.

Упрощение соотносится с реальностью как карта местности с местностью. Однако, карты всегда рискуют превратиться в карты. Карты географические — в карты игральные. Такое бывает — и тут-то и граница между мышлением догоняющим (консервативным) и опережающим (прогрессивным). Никакие пограничники у этой границы не стоят, что для мышления характерно. Риск огромен — из картографа, каким призван быть каждый человек в какой-то сфере, превратиться в картёжника.

В политике картёжник видит исключительно столкновение неких высших сил. Неважно, марксист или антимарксист, коммунист или антикоммунист: планета видится как огромный стол, а вот на нём тузы, короли, валеты, ну и шестёрки, конечно. Кто-то сосредотачивается на картинках, кто-то призывает шестёрок всех стран объединяться, но те и другие одинаково не видят живых людей. Это консерваторы от коммунизма и консерваторы от антикоммунизма, и они, в отличие от пролетариата, уже вполне едины. Какие там слезинки ребёнков! Для них не существует кровавых потоков, хиросим, освенцимов и колым с воркутами. Есть альянсы, армии и флоты, козыри и джокеры, интересы игроков и фишки, фишки…

Кстати, не надо думать, что консерваторы люди бессердечные. Отнюдь. Во-первых, они умеют имитировать чувства — то есть, если интересы преферанса требуют, они могут поговорить и о слезинке ребёночка. Во-вторых, их бессердечие часто очень последовательно — «нас не надо жалеть, ведь и мы никого не жалели». Великих инквизиторов мало, великих консерваторов, не щадящих живота своего, много. Только что от этого слезинкам ребёнков? Только ещё горше, коли и другому плохо, давайте лучше сделаем так, чтобы всем было хорошо!

А разве это можно? Вот тут и начинается картография. Политическая картография, в отличие от географической (и уж тем в отличие от картёжничества) не говорит «можно» или «нельзя». Она говорит «цель понятна, мы согласились на свободу как цель, давайте посмотрит, есть ли ведущие к ней пути». Не пути государств, военных блоков, махинаторов-политиканов, а пути-тропинки. Скорее всего, путей нет. Потому и задаётся вопрос, что заранее дан ответ: «Невозможно». Низзя. Всё, что нужно выжечь, выжгли, выжили, вырвали с корнем. Всё, кроме трёх вещей: свободы как цели, раз, души, желающей свободы, два, и творческой фантазии человека. По выжженной и вытоптанной земле шагают люди к свободе. Кто-то на этой опустошённой земле сеет, кто-то ходули изобретает, кто-то пикетиком стоит, кто-то книжку пишет, — и вот уже пучится асфальт несвободы и потрескивает, и то, что на карте было только возможностью, становится реальностью.

Да, вновь и вновь происходит опошление, сползание и подмена. Политические карты превращаются в карты политиканов.  Картографы превращаются в картёжников. Но, во-первых, бывает и противоположное движение, а главное — ну и что? Ужасаться пошлости — высшая пошлость. Бороться с пошлостью — тоже пошловато. Не быть пошлым — вот это настоящее дело! Так что просто к карте мира, где в центре свобода, приложить ещё карту собственной души, где в центре — вы будете смеяться, но тоже свобода, и вперёд! Иногда с песнями, иногда со слезами, иногда с песнями сквозь слёзы, лишь бы не покрепче на стуле с картами, а попрямее по дороге с картой.

Автостопщики и дальнобойщики

Путь к свободе прокладывают дальнобойщики, а используют автостопщики.

Автостопщик это герой Андерсена, который варил суп из топора. Топор и вода у него были свои, котелок, мясо, луковицу, картошку ему дали добрые люди. Нет ли огоньку прикурить, а то меня ни одной сигареты не осталось.

Автостопщик не выбирает, с кем ехать, он едет с теми, кто повезёт. Правда, автостопщик выбирает одежду и манеру голосовать. Если одеться нимфеткой, остановятся не те, с кем хочется ехать пусть даже в Париж. Автостопщики от политики любят одеваться в тогу борцов с коррупцией, она же эксплуатация. Можно с лица — тога борцов с коррупцией, а со спины — борцы с мигрантами, ауслендерами и прочими цукерманами. Если что, прикинуться невинной овечкой: меня не так поняли.

Главная особенность автостопщиков: они никогда не платят. Вторая: они не разговаривают, они поддакивают. Ведь за собственную точку зрения могут и высадить. Едет автостопщик на расисте — ворчит с ним на «чёрных», «понаехавших». Едет автостопщик на космополите… Впрочем, откуда у российского космополита тачка? В общем, идеально — обсуждать коррупцию, это можно и с нацистом, и с демократом, даже и с Путиным, если вдруг посадит. Понятно, почему российская «политика» сводится к охам и ахам по поводу коррупции.

Третья особенность автостопщиков, резко отличающая их от нормальных людей: они не всегда взрослеют. Вечные Питер Пэны, порхающие туда-сюда и обратно. С утра поборются с коррупцией, вечером пообличают запад. Им всё равно, что говорить, они будут подстраиваться под того, кто может их подвезти — не к цели, а к месту ночёвки. Цель ничто, движение всё, причём бесплатное. Не заботьтесь о завтрашнем дне — сказано, между прочим, Дальнобойщиком, Который не заботился о завтрашнем дне, потому что всю жизнь неуклонно ехал в день послезавтрашний, день Голгофы, и расплатился сполна.

Подвезти автостопщика — не добродетель, но и не грех. Однако, к свободе с ним не приехать, он заранее соскочит, потому что в свободе ему делать нечего, от неё и удрал на дорогу. Он же автостопщик, а не археолог, не паломник, не геолог, даже не турист. Он свободен от свободы как импотент от монашества. У него не цель, у него развлечение. Более того, люди, движущиеся к свободе, автостопщиков обычно не могут взять, потому что к свободе нельзя доехать в одиночку. Кто движется к свободе уже свободен настолько, что автомобиль заполнен.

Самое неприятное — оказаться автостопщиком, будучи дальнобойщиком. Такое бывает — достаточно одной революции. Ты с товарищами на обочине, мимо проносятся автостопщики на могучих чужих машинах. Им подфартило, всякое ведь бывает. Машину они убьют, конечно, они же автостопщики, а не дальнобойщики, и будет она влачить жалкое существование, мешая всем участникам дорожного движения, как современная Россия на международной трассе истории. Что ж, не машина делает дальнобойщика, дальнобойщик останется собой и тогда, когда двинется к цели пешком — как Горбаневская и прочая в 1968-м году, как Сахаров или Новодворская. Пешком шли, но не голосовали, не выступали за честные выборы. Какие честные выборы, если машина-то для выборов краденая? Сперва верните машину — со свободной прессой, независимыми судами, рыночной экономикой — потом поговорим о честности.

Оказавшись на обочине, дальнобойщик свободы, конечно, не откажется, если его подвезут. Он даже будет писать книжки как Сахаров — о мире, о прогрессе, о правах человека. Он много чего будет, кроме одного — боя. В «дальнобойщик» звучит слово «бой», из-за чего даже в какой-то момент народ решил, что дальнобойщики — буквально, водилы — есть передовой отряд российского демдвижения. Так ведь метафора же! Ну какой бой? Только буза выйдет.

Бузы у нас много, с заботливым оглашением, сколько раз принц побил меня дубинкой, сколько раз посадил и на сколько. Так это не поведение дальнобойщика, это поведение автостопщика, который нацелился доехать до первой страницы «Таймса». И доезжает, перескакивая с одной идеи на другую — вместо с дальнобойщиками деспотизма А.А.Гитлером и В.В.Путиным. Неопасно — автостопщики от политики редко приходят к власти (хотя даже в США такое как раз сейчас налицо, но США выдержат, не такое выдерживали — лишь бы не британская монархия). Неопасно, но очень противно и удивительно, почему не всем противно. Главное же — удивительно, как можно надеяться, что автостопщики от свободы тебя куда-то привезут. Они ж автостопщики, а не таксисты!

Большинство автостопщиков со временем, конечно, превращаются либо в таксистов, либо в дальнобойщиков, либо просто в нормальных обладателей авто, которые едут, куда хотят, везут, кого хотят. Правда, есть подозрение, что именно из бывших автостопщиков как из гусениц бабочки вылупляются разнообразные политические агрегаторы, зонтичные паразиты, которые организуют варку супа из топора на принципиальном более высоком уровне. Собственно, таков был уже В.И.Ленин, который сперва объединил недовольных самодержавием под своим чутким руководством, а когда самодержавие было свергнуто, закатил такой деспотизм, что они, если перед расстрелом было время, тысячу раз пожалели, что купились на его обещания. Поэтому нормальные люди обычно и не останавливаются взять автостопщика, даже и полиция это не советует. Такое и в экономике бывает — собственно, любая монополия начиналась с невинного предложения каких-то услуг подешевле среднерыночной цены. Такси до аэропорта всего за тридцать серебреников. Когда же нормальные таксисты уйдут с рынка, когда выяснится, что возят плохо, не туда, и не так, будет уже поздно. Во всяком случае, политические агрегаторы точно никогда ни за что не отвечают, за них платят пострадавшие.

Автостопщик полагает, что цель — ничто, путь — всё. Цель пути — в пути. Автостопщик свободы никогда не достигнет свободы, потому что считает свободой само себя. Отчасти он прав — человек есть цель сама по себе. Только вот это не только ко мне, потенциальному автостопщику, относится, но и к другим участникам дорожного движения. А эти участники — весь мир. Больные, которых надо лечить, грустные, которых надо утешать, невежды, которых надо просвещать. Но чтобы это сделать — надо быть дальнобойщиком, везти крест — свой или чужой — терпеливо, далеко, со знанием дела. Не бесплатно, но и не за чужой счёт.

Запрещать автостоп — не буквальный, а идейный, экзистенциальный — конечно, бессмысленно и жестоко. Бывают ситуации, когда остановиться обязательно надо, сознавая, что тебя используют, что тебя бросят, что бы ты ни говорил. Не спорить с тем, кого подвозишь, не поддаваться на его уговоры свернуть, куда ему хочется, не читать ему нотаций — человек от тебя зависит, а внимание и зависимость несовместимы. Просто показать, что от рабства убегают не тогда, когда бегут от рабства, а когда бегут к свободе, прокладывают путь к свободе, строят свободу — чтобы у муравья, который сбежал из муравейника подухариться, появился шанс превратиться, наконец, в стрекозу и оторваться от земли, уйти в дальний полёт, где нет ни автостопов, ни голосований на обочинах, но свобода полёта для себя и для всех.

Каннибалы и либералы

Когда хочется есть, не хочется вникать, с кем ешь, что ешь, как ешь. Чем больше хочется есть, тем дольше хочется сидеть за столом и тем меньше хочется задумываться над тем, что в сытом состоянии кажется первостепенным.

Может быть, поэтому молитва «Отче наш» упоминает про хлеб: даже если веры у человека не с горчичное зерно, а с баобаб, чувство голода легко может довести до греха и такого великана.

Неверующий сапиенс тоже не должен отказываться от еды. Похоже, что все глупости от поспешности в мыслях, а поспешность в мыслях от пустоты в желудке. Что может заставить человека мыслить небрежно, кроме желания поскорее сесть за стол?

Голодное мышление легко опознать: оно двоичное, бинарное, оппозиционное. Не в том смысле оппозиционное, что в оппозиции к власти (это для мышления как раз хорошо), а в том смысле оппозиционное, что мыслит оппозициями: «белое/черное», «мужчина/женщина», «консерваторы/либералы».

Двоичность лежит в основе компьютерного мышления, но именно поэтому оно никакое не мышление, а в лучшем случае подспорье в мышлении человеку. А у человека двоичность до добра не доводит. Всё начинает двоиться: правое и левое, верх и низ. А правда в том, что есть правый верх и правый низ, да еще левый верх и левый низ.

Например, в политике Сталин лев и Гитлер лев, но Ганди еще более лев, хотя понятно, что это какая-то другая левость. В отношении к материи (экономике) они были схожи, но для Сталина человек был ничто, а для Ганди человек был всё, — значит, Сталин был авторитарный левак, а Ганди либеральный левак. Поэтому Ганди бы плохо пришлось и в стране Гитлера, и в стране Сталина.

Правые и левые различаются в этом смысле не по месту перед столом президиума (или за столом), а по готовности платить за угощение. Крайне правые, архиконсерваторы и аристократы — платят не только за себя, что неудивительно, но с легкостью заплатят за всех, пусть даже это их последние деньги. Человек левых убеждений за себя заплатит, но в заботе о других предпочтет системный подход и организует какую-нибудь социальную службу. Крайне левые не платят даже за себя.

Конечно, это не очень научно, зато практично. А как иначе понять, почему русские дореволюционные консерваторы с омерзением относились к «крайне правой», к черносотенцам? Да потому что господа из Союза русского народа проявляли свой патриотизм только, если им приплачивали. Так и большевики при личном бескорыстии (допустим! бывало же и такое!) думали всё больше о том, как бы организовать так, чтобы никто за себя не платил, а за всех платили бы все.

Тем не менее, этой двоичной системы недостаточно. В конце концов, как ни важно, платит ли сам человек за свой обед или нет, еще важнее, чем он обедает. Нет, речь идет не о слежении за тем, ест ли человек яйца и с какого конца он их разбивает. Всё проще: человечинкой балуется или нет?

Слово «баловство» здесь особенно уместно. Людоед не «балуется человечинкой», он ее ест. Баловники же — те, кто ради идеи способен послать идейного противника на казнь. Точнее, тот, кто вообще способен послать на казнь. Объявить посылаемого идейным противником — подонком — недочеловеком — государственным преступником — это уже вопрос словесной шелухи.

Ученые называют это различием между либеральным умонастроением и авторитарным. Но все-таки это различие между неканнибалами и каннибалами. Разумеется, каннибалы не любят именоваться каннибалами и предпочитают называть себя волкодавами (а тех, кого они кушают, соответственно, волками). Людоед, мол, неправ, а волкодав прав.

Суть дела, однако, от этого не меняется — когда доходит до своей головы, каждый понимает, что это всё пустое. Поэтому каннибалы еще очень любят уверять, что они не каннибалы, потому что все — каннибалы. Мол, и либералам случалось убивать людей — на фронте, по приговору суда и т.п. Но это уже из той софистики, о которой Владимир Сергеевич Соловьёв говорил: «Предоставляю доводам моего оппонента умереть естественной смертью». Каковое выражение легко помогает понять, что Соловьев был скорее либерал, потому что людоед — это всего лишь человек, который мешает ближнему умереть естественной смертью.

Делатели и делители

«Не надо переделывать мир». «Во имя прогресса совершались величайшие преступления ХХ века». «Человек подлец, если в студенческие годы он не был социалистом, и подонок, если в зрелые годы не стал консерватором».

Осторожно: консервативная демагогия прикрывает всего лишь желание поделить мир. В свою, конечно, пользу. В свою и своих.

Человек подлец, если он совершает подлые поступки, и социализм тут ни при чём. Величайшие преступления двадцатого века были совершены во имя нацизма и коммунизма, а вот боролись с этими преступлениями во имя прогресса. Мир переделывать не надо, но оспу победить — это ещё не означает переделать мир, это означает победить оспу. Рак надо стремиться победить, нищету надо стремиться победить, зубы надо чистить, носки надо класть так, чтобы они не раздражали любимого человека.

«Не надо переделывать мир» - демагогия консерваторов и примкнувших к ним генералов, собирающихся бомбить мир. Убить кого-нибудь — это, с их точки зрения, не переделка мира, а поддержание его в стабильном состоянии. «Не надо раскачивать лодку» кричат обычно перед тем, как потопить чужой корабль. «Пусть всё остаётся как есть» - и казнят кого-нибудь ради этого, но ведь казнимый переводится из «есть» в «был».

Мир не надо «переделывать». Он и сам ежеминутно переделывает себя. Мир живой, динамичный, мир слишком сложен, чтобы его «переделывать». Учёные это знают, генералы — нет. Генералы думают, что творчество — это «переделка мира», консерватизм — закатывание Вселенной в жестянку, а «Сикстинская мадонна» - рекламное объявление. То ли дело атомный взрыв — этот триумф порядка, креативности и стабильности.

Истина не зависит от возраста. «Подлец, кто в студенческие годы не завтракал, дурак тот, кто в зрелые годы не ужинал». «Подлец, кто, встретив Христа, не стал Его учеником, дурак, кто, встретив Каиафу, не продал ему Христа».

Зло в мире прежде всего — не от сатаны, а от самоубивания, от согласия не жить, а прозябать, от предательства идеалов. Беда юности — не высокие идеалы, а эгоизм. Так ведь «зрелость» может быть зрелостью эгоизма — и кто цинически оплёвывает собственную и чужую юность, тот не мудр, а подл. Надо ухаживать за верой в высокие идеалы, оберегать её от своего и чужого эгоизма, не бояться быть вечным студентом, бояться стать вечным преподавателем и живым напоминанием о смерти заживо.

Асимметрия свободного мира и несвободного

Милитаристы утверждают, что Третья мировая была предотвращена благодаря гарантированной гибели всего мира при использовании ядерного оружия. Это неверно. Третья мировая не началась задолго до того, как стало понятно, что в ядерной войне погибнет весь мир. К тому же большинство людей — и политиков — до сих пор не понимают, что такая гибель реальна.

Драма ядерного оружия именно в том, что оно бессмысленно, что бомбёжка Хиросимы была бессмысленна. Это была ненужная демонстрация избыточной силы. Сталин и его преемники не начал Третью мировую войну не потому, что боялись не выиграть. Они твёрдо знали, что выиграть невозможно. Они это знали, потому что усвоили урок Второй мировой. Кремлёвская пропаганда, пугая население тем, что Гитлер мог — реально мог — завоевать весь мир, намеренно лгала. Гитлер не мог завоевать весь мир ни в одиночку, ни с союзниками. Точно так же и Сталин не мог завоевать весь мир. И не просто не мог — если бы дошло до военного столкновения, и Россия, и Китай проиграли бы странам Запада.

Это справедливо и на сегодняшний день. От Третьей мировой войны человечество спасено только решительным техническим и политическим превосходством Первого мира, мира с демократическими иделами и демократическими реалиями, над миром диктатур и несвободы. Это превосходно, возможно, временно, что ж, это надо сознавать и стремиться к тому, чтобы это превосходно не утрачивалось.

Что до атомного оружия, то оно вовсе не даёт однозначного перевеса какой-либо стороне, а главное — оно подобно боевым словам или отравляющим газам, которые слишком легко оборачиваются против того, кто их использует. Радиация в тысячи раз менее управляема.

Китай ведь не пускает в ход атомное оружие против, к примеру, Вьетнама, этого оружия не имеющего. Не пускает в ход своё атомное оружие Израиль — и не потому, что не хочется, не потому, что боятся общественного мнения, а потому что нет таблеток от радиации. И уж подавно смешно говорить об «американском империализме» — если бы США решили пустить в ход своё атомное оружие или хотя бы им угрожать, они бы давно создали не выдуманную, а реальную империю.

«Американский милитаризм», конечно, существует, но он намного менее опасен, нежели российский милитаризм. Потому что американский милитаризм не соединён с имперской идеей, а российский — верный слуга экспансионистской доктрине. Американский империализм в тысячу раз меньше российского — в том числе, по количеству жертв. Так что российский антиамериканизм (как и любой другой) это просто переваливание с больной головы на здоровую. Особенно смешно это переваливание сейчас, когда к власти в США может прийти Трамп — ярый сторонник изоляционизма. На кого тогда будут списывать свои проблемы диктатуры Третьего мира, бедненькие!

Пацифист не одобряет войну, но пацифист не может не делать различия между идеями, ради которых ведутся войны. Российский милитаризм открыто исповедует идею порабощения, власти государства (клана, коллектива и т.п.) над личностью. Западный мир исповедует идеалы демократии и свободы. Можно считать, что Запад лжёт другим и себе, но отрицать того, что идеалы различаются, невозможно. Он не делает с Ираком того, что Россия делает с Чечнёй и хотела бы сделать с Украиной. Это не одного ряда явления. Пацифист может и должен выбирать между идеями, и пацифизм, конечно, предпочтёт, чтобы Свободный Мир боролся с несвободными не военными средствами, но пацифизм не будет цинически уравнивать Свободный Мир и Несвободный только потому, что Свободный мир пока не следует идеалам пацифизма. То, что антизападничество такое уравнивание производит — ещё одно проявление лживости и гнусности Несвободного мира. Более того, пацифизм порождён именно «Западом» — который сейчас, к счастью, уже больше географического Запада. Миротворчество Запада — реальное, а не демагогическое — это факт, это реальность, такая же, как низовой милитаризм, озверелость и людоедство на Востоке.

Асимметрия свободы и рабовладения

Любопытная асимметрия: легко можно представить себе консерватора и реакционера, который тайком читает Вольтера, смотрит порнографию, делает аборты и т.п. Но никак нельзя представить либерала, который тайком борется с абортами, под псевдонимом выпускает брошюры, призывающие к войне, и под покровом ночи бегает помыть окна у небоскрёба какой-нибудь транснациональной корпорации. Либерал всё это может делать открыто — но зачем? Он и так свободен не быть либералом. Либерала нечем шантажировать — разве что тем, что он недостаточно либерал. Речь идёт не только о личных пороках, но и о непоследовательности в либерализме. Либерал заранее признаёт своё несовершенство. Консерватор же делает акцент на несовершенстве мира и на необходимости компенсировать это несовершенство насилием — неважно, государственным над многими или личным над собой.

Более сложный казус. У реакционеров-консерваторов-фундаменталистов культ личности — обычное дело. Ничего стыдного — люди исповедуют иерархию и власть как принцип мироздания, им органично кого-то помещать на верху иерархии.

Реакционеру трудно, невозможно понять, что у либералов и в самом деле нет иерархизма, нет авторитета, ссылки на который достаточно для решения спора. У реакционера «Де Местр сказал» — значит, ромолокута, приговор окончательный. И он кричит либералу: «А вот ваш Вольтер сказал!...» Да хоть бы сам Эразм Роттердамский! У реакционера — «Лютер сказал...», «Папа сказал...», «Андрей Кураев сказал!» — и ответный стон «Ооооо!» У либерала: «Александр Мень сказал» — и ответное «да, отлично, продуктивно. А теперь...» А теперь надо думать и жить дальше! Потому и называется «либерал» — «свободчик».

В защиту палачей

«Вот пример настоящей удачливости… — тут Рюхин встал во весь рост на платформе грузовика и руку поднял, нападая зачем-то на никого не трогающего чугунного человека, — какой бы шаг он ни сделал в жизни, что бы ни случилось с ним, всё шло ему на пользу, все обращалось к его славе! Но что он сделал? Я не понимаю… Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою…»? Не понимаю!.. Повезло, повезло! — вдруг ядовито заключил Рюхин и почувствовал, что грузовик под ним шевельнулся, — стрелял, стрелял в него этот белогвардеец и раздробил бедро и обеспечил бессмертие…»

Вера в фортуну-судьбу-удачу — вот промозглый серый туман, из которого рождается политика как химия рождается из алхимии.

Конечно, вера в «повезло» лучше, чем тупая покорность болоту. Это вера и надежда, что молекулы болота, озверев от болотности, могут вдруг собраться и начать двигаться не к Броуну, а в одном направлении — и будет болото Красным морем.

Только вот от озверения болото превратится в озверевшее болото, только и всего. Вера в свободу — прекрасно, а надежда на то, что к свободе везут, это гибель веры в свободу. Вот сейчас диктатор разрушит экономику, народ заголодает и… Вот сейчас палач казнит кого-нибудь такого, такого… И народ пойдёт мстить за мученика!

Вот Дантес — застрелил Пушкина, и все знают «буря мглою небо кроет».

Ну нет! Лукавил Рюхин, когда утверждал, что нет ничего особенного в буре-мгле. Есть, и в «улукоморьядубзелёный» тоже есть! Не потому что Пушкина сослали, а потому что потому, начинается на «у». Начиналось бы с «на» — «на лукоморье» — уже не был бы Пушкиным Пушкиным.

Бенкендорфы не производят Пушкиных, они их изводят. Палачи не производят мучеников, они производят трупы. Каждый год в Святой Земле распинали сотни людей — никого это не интересовало. Если бы Иисус только «родился-распялся-воскресся», никого бы Он не интересовал. Без Нагорной проповеди, без умовения ног, без «приимите, ядите» — не было бы никакой всемирной известности, даже одному-единственному человеку он был бы неизвестен, а если известен каким-то чудом, то абсолютно неинтересен.

Идея, что гонения власти делают мучеников и вождей, что Моисеи — порождение фараонов, это идея инфантильной свободы, которая уже не хочет фараона, но ещё не хочет быть Моисеем. А кому хочется быть гонимым, даже при условии, что потом тебе памятник поставят? Гонения — они вот, сейчас, в тёмную дыру и по почкам, по почкам… А памятник — это когда ещё будет, да и будет ли, и послезавтрашний памятник сегодняшние почки не вылечит.

Конечно, желание отомстить обидчику-гонителя тоже могучий импульс, только очень уж гнилой, как и любая мстительность. Моисей, между прочим, не мстил фараону.  Моисей не хотел быть Моисеем. Моисей не был Моисеем — он не был тем героем-освободителем-пророком, которым из него слепило человеческая трусость и идолопоклонство. Он был просто совестливым порядочным человеком. Скорее всего, он сам иногда предпочёл бы стать мучеником, это значительно легче. Пять минут мучений — и покой со славой на тысячелетия, а порядочный человек — много-много лет ковыряния в жизни и быстрое забвение, потому что, в конце концов, зачем помнить норму?

Порядочный человек не надеется, пока ему власти изготовят мученика-мессию-искупителя. Порядочный человек пытается вместе с другими порядочными людьми соорудить нормальную, свободную жизнь. Можно даже с непорядочными — в конце концов, порядочность дело относительное, главное, чтобы средства были порядочные. А то во главе с мучениками и героями иногда такие средства используют, что лучше бы уж водку пили, что ли, лукоморье было бы целее.

Не спрашивай у палача, по ком звонит колокол…

Вавилонскую башню не достроили из-за споров специалистов. Эксперты говорят на особом языке, который точнее бытового. Мир, однако, устроен так, что чем точнее мы его видим, тем меньше мы его понимаем. Кому все ясно, тот слеп наихудшей, духовной слепотой. Эксперты могут достичь согласия в пустяках вроде того, из какого пистолета выпущена пуля, но уже по вопросу о душевном здоровье человека разногласия будут нарастать, разные школы психиатрии будут утверждать вещи противоположные, в том числе и явно ложные. Эксперты по духовным вопросам — духовенство и богословы — самому неопределимому дадут пречеткое определение, вплоть до отделения одной церкви от другой.

Жизнь коротка, к помощи экспертов прибегать приходится, но эксперты в психологии экспертов напоминают, что сложность мира пустяк в сравнении со сложностью того, кто этот мир познаёт. Одна сложность хорошо известна: эксперт всего лишь человек, а потому не всегда удерживается на высоте человека, постоянно склонен превращаться в машину. Из многих возможных причин эксперт при прочих равных условиях обычно выбирает ту, которая связана с его специальностью: психиатр склонен все объяснять изменениями в психике, милиционер — преступностью, диетолог — нарушением обмена веществ.

Эта простительная механистичность ничтожна в сравнении с не менее простительной продажностью всякого эксперта. Чтобы стать экспертом, надо учиться, тратить время, но проблема в том, что кто-то тратит деньги, чтобы содержать и педагога, и ученика, а потом кто-то тратит деньги, чтобы эксперт был независим, чтобы врач не врал больному ради лишнего гонорара, чтобы милиционер не предупреждал бандита о готовящемся налете.

Большое зло таким манером можно предотвратить, а меньшее-то зло остается, да еще и вопрос, меньшее ли зло или полымя с хреном. Кто лучше военных разбирается в войне, лучше гебистов — в КГБ? По этой логике богословы решали, какие слова о Боге самые правильные. По этой именно логике коммунисты устраивали так, что военных контролировали военные, гебистов — гебисты, генсеков — генсеки. Результаты известны — если это можно назвать результатом.

Чтобы стать компетентным, нужно согласиться с ограничением своей компетентности. Чтобы стать богословом, нужно согласиться с контролем со стороны людей, плохо разбирающихся в богословии, но обладающих церковной властью. Чтобы оборонять родину, нужно согласиться подчиняться людям, которые посвятили себя нападению.

В результате единственным мнением, которым всегда можно и нужно пренебрегать, является мнение компетентных людей, даже если они пожелали остаться неизвестными — ибо по-настоящему компетентных людей в каждой сфере так мало, что они не могут остаться неизвестными. «Компетентные, желающие оставаться неизвестными», — всегда до ужаса некомпетентны.

Особенно нужно остерегаться экспертов там, где цвел большевизм. Тут три заповеди заключенных «не верь, не бойся, не проси» вытеснили старинное «доверяй, но проверяй». Стремление всех осчастливить привело именно к тому, что всякая проверка стала бессмысленной — как и доверие. Советский человек, в отличие от русского, перестал проверять — но не потому, что стал очень доверчивым, а потому что перестал доверять кому бы то ни было. Какой смысл дергать за бороду, если заранее знаешь, что она фальшивая? И другому сделаешь больно, и сам либо лишний раз разочаруешься, либо сделаешь вид, что не заметил фальши, либо, как это обычно и бывает, одновременно и разочаруешься, и сделаешь вид, что очарован тем, какая настоящая фальшивая борода.

Когда журналист спрашивает чекиста, правда ли, что он убил инакомыслящего, — чего ждет журналист? Что чекист сейчас горестно поникнет головой и скажет: «Увы, правда»? К сожалению, в определенной системе то же относится не только к чекистам, но и к политикам, банкирам, самим журналистам. Не имеет смысла доверять тем, кого не можешь проверить, — есть страны, где это практически все люди с властью, влиянием, деньгами. В такой стране лжецов бессмысленно брать интервью, потому что даже «от противного» истину вычислить нельзя, — это правда одна, а отступать от нее можно в бесконечном числе направлений, от центра уводит бесконечное множество радиусов. Но по крайней мере одну страну, где средства массовой информации в основном занимаются тем, что спрашивают у вероятных лжецов, правду ли они говорят, я знаю и знаю очень хорошо.

Конечно, в таких случаях принято ссылаться на презумпцию невиновности: мол, если правительство существует, а не посажено в тюрьму, значит, можно и нужно задавать министрам вопросы и публиковать полученные ответы. Почему всякого чиновника нужно подозревать в лояльности к своему ведомству, всякого наемного работника в том, что он не посмеет критиковать нанявшего его? Это рассуждение тем опаснее, что оно справедливо, но не имеет никакого отношения к стране, где в погоне за справедливостью отвергли право как принцип жизни.

В обычных странах подозреваемому в преступлении разрешается молчать, а если он и говорит, то ни его признание в преступлении, ни его самооправдания особого значения не имеют — смотрят прежде всего на улики. Но есть и сейчас ещё страны, в которых главным доказательством считается признание обвиняемого, — впрочем, некогда все страны были именно такими. Цивилизация вышла из царства лжи, хотя, к сожалению, вышли из царства лжи еще далеко не все. И уж во всяком случае, не во всех странах именно подозреваемым, которых никак нельзя проверить, предоставляют править и считают их основными источниками информации.

Связь агрессивного осчастливливания с обманом прямая. Фантаст Айзек Азимов, сочинивший законы роботехники, первый из которых гласит, что робот не может причинять вред человеку, сочинил и рассказ о роботе-телепате. Окружающие прознали это и стали расспрашивать робота про самое для себя важное. Карьеристу этот робот говорил, что прочел мысли начальства — карьериста ждет повышение. Безнадежной влюбленной робот говорил, что предмет ее страсти на самом деле ее любит. Ученому — что все считают его гением.

Все были счастливы, правда, недолго, пока не поговорили друг с другом и не выяснили: всё чепуха. Когда все пришли к роботу одновременно и стали его допрашивать, он просто сошел с ума, потому что не мог ни сказать правду (она повредила бы человеку), ни солгать (теперь ложь была проверяема, а потому опять же разочаровывала бы человека). Коммунизм и есть попытка удовлетворить всех словом, не творчеством, и спасение от него не в том, чтобы проверять, что о нас думают окружающие на самом деле, а в том, чтобы не пытаться это проверить и принимать незнание о чувствах окружающих как крест, а уверенность в их чувствах, которая тоже ведь, слава Богу, случается, — как незаслуженную и случайную благодать, на которую можно ответить встречной благодатью — проверять ближнего.

Так что не надо мучить людей и спрашивать у священника, есть ли Бог или добр ли патриарх. Организация, давшая человеку время и книги, чтобы он стал богословом, тем самым запрещает человеку богословствовать во всю силу, вполне свободно, невзирая на интересы организации. Даже если Бога нет или патриарх плох, священник этого не скажет. Но, конечно, точно так же не стоит спрашивать о Боге у атеиста, вложившего всё, что имеет, в проповедь небытия Божия.

Не спрашивай у военного, можно ли не воевать. Не спрашивай у чекиста (впрочем, у любого чиновника), говорит ли он правду. Кстати, специалисты часто не говорят правду лишь потому, что сами её не знают, как звонарь часто не знает, по ком звонит колокол. В этом есть огромный смысл: несовершенство экспертов обязывает человека оставаться человеком, существом полагающимся на разум, а не на экспертов, и свободу искать не у тех, кто посвятил жизнь надзирательству, охранению и сторожевому делу, а у тех, кто вместе с тобой ищет свободы.

Средства

Не зевай!

Евгений Фёдоров, автор романа о своём пребывании в концлагере в 1950-е годы, главную заповедь заключённого сформулировал как «Не зевай!». Формально — аналог девизу польских скаутов «Чувай!» или прутковскому «Бди!»

«Не зевай» есть четвёртая заповедь подследственного, после «Не верь, не бойся, не проси». Первые три — заповеди подследственного, у которого ещё есть возможность (обычно иллюзорная) вырваться. Иллюзия может стать реальностью, только если не верить следователю, не верить прокурору, не просить ни о чём надзирателя. Но вот зевать или не зевать — это в следственном изоляторе не принципиально, в этом смысле под следствием свободы даже меньше, чем в концлагере.

На самом деле, это никакая не одиннадцатая заповедь, а отрицание хорошо известно «не укради». «Кради!» — лозунг несвободного человека. «Не зевай!» — лозунг и того, кто стережёт заключённого, да и вообще любого жителя несвободной страны. «Кто что стережёт, тот это и имеет». Начальство отвернулось — не зевай!

«Не зевай» универсально, оно и свободном обществе действует, потому что нет идеального свободного общества — общество ведь состоит из людей, несвободных внутри. Так что «не зевай» может привести и к «прелюбы сотвори». Главное — быстрее, не раздумывай, потому что другого шанса может и не появиться, ты же несвободен. Свободный человек создаёт возможности, несвободный использует. Виноват, конечно, тот, кто лишил человека свободы, хотя…

Хотя и несвободный человек может создавать возможности. Со стороны (прежде всего, со стороны товарищей по заключению) процесс создания возможностей как может выглядеть как зевание. Ну и что? Перефразируя Евангелие, «блаженны зевнувшие, ибо наполнятся Духом». Ведь при зевке происходит именно обогащение воздухом.

Эталоном сопротивления злу ничегонеделанием является бравый солдат Швейк. Иногда невозможно не попасть на фронт, но всегда возможно не стрелять. Да, это чревато тем, что застрелят тебя, но разве это не приемлемая плата за такое удовольствие как быть неубийцей?

Лень есть драгоценный дар, главное средство борьбы со злом и грехом. Надо крепко держать это средство в руках — если зло вырвет и обратит нашу способность не делать ничего против нас, будет плохо. Надо каждый день, усиленно делать ничего, производить ничего плохого, изготавливать зло ничто, чтобы к вечеру можно было посмотреть и с удовлетворением сказать: «Small is beautiful! Мал золотник, да дорог!! Плохого сегодня сделал так мало, такое оно ничтожное, как же это хорошо!» Лениться, лениться и лениться на зло, а на добро — нет, не «не лениться». «Не лениться» — это не плохой настрой, негативный, на нём далеко не уедешь. На добро — «не зевай!» На Божий каравай — рот разевай! Как там у Гааза — «спешите делать добро?» По-немецки тяжеловесно, а по-русски: «Цигель-цигель, айлюлю!» То есть, извините, аллилуйя!

Не надувай!

Очень легко придумать массу возможных случаев, которые могли породить словечко «надувательство». Можно надуть мешок, презерватив, воздушный шарик. Очевидно, что такое надувание либо не может никого обмануть, либо — как в случае с шариком — является даже желательным для покупателя.

Можно предположить тогда, что надувательство заключается в надувательстве не товара, а продавца. Продавец надувает щёки, чтобы придать убедительности своей рекламе. Такое объяснение встречается, однако оно не предупреждает следующего вопроса: а почему это надутые щёки придают словам или лицу особую убедительность? А ведь придают!

Сухое, топористое лицо ассоциируется с великим инквизитором и прочими гадостями, оно заставляет насторожиться, хотя, если уж человек удостоверился, что худое лицо не таит в себе дурного, он будет эту худобу считать очень обаятельной. Как у Авраама Линкольна. Даже Дзержинский, который, несомненно, ближе не к освободителю угнетённых Линкольну, а к сжигателю врагов Торквемаде.

Худое лицо — значит, человек по крайней мере не обжора, не предаст из-за куска хлеба. Однако, может и сжечь, недаром он похож на лучину. А если худощавый человек торгует хлебом, возникает жуткое подозрение: да не брезгует ли он своим товаром? Поэтому у хорошего булочника щёки должны быть больше его булочек. Вот на это и рассчитывают надувающие щёки.

Проблема в том, что «надувательство» по строю русского языка должно обозначать не то, что совершает кто-то над собой, а то, что совершают над другим. «Ветром надуло» — это ведь иронически о беременности без явных признаков отца.

Конечно, это доброе надувательство, ведь станет одним человеком больше в мире. Но бывает, и даже ох как бывает, что там, где должно стать человеком больше, становится человеком меньше. Какой-нибудь господин покажет резиновую куклу, заявит, что сейчас она на глазах у потрясённой публики забеременеет и родит ребёночка, начнёт её надувать (не спрашивайте, где у куклы пимпочка — у каждого есть такая пимпочка, и обычно нас надувают не через то место, которое мы считаем своим слабым местом) — итак, будет её надувать, надувать, надувать — и наконец кукла лопается. Лопнуло и наше доверие: мы видим уже не «господина», а «шарлатана», не человека, а обманщика. Ты не куклу надул — да и не надул, ты нас надул!

Кукол таких в мире намного больше, чем кажется в детстве. Да и во взрослом возрасте трудно поверить, что люди могут предаваться такой жестокой забаве — пока не поймаешь себя на том, что не побрезгуешь надуть какую-нибудь куколку. Да любой учёный, когда он просит денег на своё исследование, занимается надувательством в той мере, в какой твёрдо обещает результат. Так учёного хотя бы можно проверить, о чём многое могли бы рассказать алхимики, повешенные из-за того, что они честно пытались превратить свинец в золото и не смогли.

Кошмар заключается в том, что есть одна волшебная палочка, которая превращает надувательство в почти нескончаемый обряд. Это власть. Вот в Средние века было в моде «принимать христианство» как принимают душ или послов. Только душ принимают лично, послов принимают временно, а христианство принимали за весь народ и навсегда. Князь Владимир из своих доходов дал новообразованной Церкви десятину, выписал из Византии священников, утварь, книги, заплатил дружинникам, чтобы те согнали народ для крещения. В результате уже через несколько десятков лет Владимира восторженно восхваляли за то, что он утвердил на Руси истинную веру.

Юмор в том, что для восхвалявших критерием истинности было то, что вера эта выбрана Владимиром. Выбрал бы ислам — восхваляли бы за исламизацию Руси. И вот более тысячи лет продолжается надувательство: церковные люди всё просят и просят у правительства денег, потому что они представляют Церковь, традиционную для России. Они, правда, умалчивают о том, что Церковь традиционна для России лишь потому, что правительство когда-то дало на неё денег.

Не только в России, и не только христианство оказывалось, оказывается и будет иметь оказаться в роли резиновой куклы, которую надувают. Что уж говорить о более мелких мошенничествах, когда сперва просят денег под что-то очень важное, а потом выясняется, что это важное только тем и важно, что под него могут дать денег. Или не выясняется — вот для того и нужна власть, чтобы в момент лопания куклы нанять людей, которые соберут разлетевшиеся клочки и склеют, и нанять других людей, которые заткнут рты тем, кто посмеет сказать, что кукла лопнула. Мудра же та власть, которая заранее побеспокоится заткнуть рты тем, кто посмеет назвать куклу — куклой. Самая мудрая власть отдельно наймёт людей, которые будут неустанно проповедовать, что кукла и есть человек, и что нет человека, кроме куклы, и каждый должен стремиться подражать этой кукле, а кто назовёт куклу куклой, тот бесчеловечный безбожник.

Пример с крещением Руси не должен вводить в заблуждение: куклу можно сделать не только из христианства, и если из Христа делают куклу, это не доказывает, что Он — не жил, не был распят или не воскресал. Когда мошенники делают из обрезков бумаги «куклу» — сверток, в котором якобы находятся настоящие деньги — это не только не дискредитирует деньги, это подтверждает их ценность в глазах как мошенников, так и честных людей.

Времена надувания кукол в масштабе целого народа и целого тысячелетия в большинстве стран, кажется, прошли. Очень хочется надеяться, что прошли — но не стоит надувать свою, либеральную куклу: эти времена прошли не всюду и, главное, не навсегда. Любителей надувать осталось много, и мало радости от того, что они в основном надувают свои собственные щёки, словно мальчишка, изображающий перед зеркалом супермена. Кто тренируется в надувании на себе, тот при первом удобном случае надует ближнего своего. Попросит денег на издание очень нужной книжки, заплатит за хорошую рецензию об этой книжке, а потом будет гордиться тем, что он — великий писатель.

Надувательства вообще легче проходят в сфере духовного — так ведь и надувание есть процесс, связанный именно с дыханием. Щёки надуть можно, а ноги удлинить — никак. Здесь наука кардинально противоположна религии и культуре — как, впрочем, и кулинария, автосервис, земледелие и пр. Служенье муз не терпит суеты, но отлично терпит надувательство. Иначе и нельзя: ведь запретить мошенничество в автосервисе или кулинарии означает спасти человеческие жизни (никто не погибнет из-за плохо надутых шин или вздувшихся консервов).

Запрет надувательства в религии или культуре — всё равно, что запрет дыхания и речи. Нельзя лишить человека возможности лгать, не лишив его одновременно возможности говорить правду. Самое большое надувательство — это борьба с надувательством при помощи той самой внешней власти, которая есть основная опора надувательства. Просто сам — не надувай щеки свои, не надувай ближнего своего, и если и просишь деньги на доброе дело, не утверждай, что это дело доброе, потому что на него можно и нужно деньги. Сколько пышных надгробий — всего лишь надутые шары. Написано: «Академик», а следовало бы написать: «Предатель и подлец, убедивший тирана в том, что можно превратить карася в порося».

Это ещё счастливый случай, потому что и тиран, и надувший его академик, скорее всего, подозревали друг в друге резиновых кукловодов. Намного ужаснее участь «простых людей», которые и хотели бы надуть человечество, а смогли надуть лишь самих себя или двух-трёх любивших их без памяти ближних. Что-то будет в день, когда из земли выплывут воздушными шариками гробы, наполненные всеми теми газами и обманами, которые накапливаются в душе человеческой к концу жизни. Это будет нечто: большой взрыв больших пузырей.

Известный случай, когда грузовик, перевозивший огромный агрегат, не мог проехать под мостом — и кто-то догадался выпустить воздух из его шин, чтобы машина осела. Так этот грузовик вёз агрегат, а сколько везут совсем пустоту и ни в коем случае не дадут выпустить в воздух ту дрянь, которой они эту пустоту накачивали всю жизнь.

Нет уж, лучше сейчас потерпеть, проколоть, что успел надуть, выпустить воздух из шин, из щёк, из откуда угодно, и не надувать, и не надуваться, чтобы не лопнуть в тот самый час, когда можно и нужно будет воспарить.

Не бойся: манипуляция — распятие, свобода — воскресение

Манипуляция более, чем рабство или смерть, противостоит свободе. Забавно, что от этой угрозы спасает простое неверие в манипуляцию (на языке аскетики «простота сердца»). Самые крупные манипуляции — в том числе, когда один народ манипулирует другим — есть лишь сумма мелких манипуляций, когда один человек манипулирует другим. Вообще, «манипулирование» есть извращение базовой сущности человека — человечности. Человечность складывается из способности быть человеком и из способности видеть человека в другом. Что такое «быть человеком» — вопрос очень сложный философски, но не обязательно быть философом, чтобы на него давать ответ. Обязательно быть человеком.

Если рассматривать человечность как нечто, что противоположности манипуляции, то человечность есть непредсказуемость. Манипулятор исходит из того, что человек подобен кобыле — «щёлкни в нос, махнёт хвостом». Между тем, эволюционное развитие можно представить как нарастание непредсказуемости — полет шмеля менее предсказуем, человек непредсказуем абсолютно, он есть качественно новая стадия непредсказуемости — даже в сравнении с обезьяной, и именно в сравнении с обезьяной. Всё, что в человеке предсказуемо, есть прах и пыль, животное, материальное. Собственно человеческое — образ и подобие Божие — непредсказуемо. Особенно же непредсказуемо поведение любящего (любящего, не влюблённого!).

Манипуляция есть главный (по Канту) грех: отношение к другому как предмету, причём именно в тех сферах, где человек никоим образом не предмет.

Обычно манипуляция — лишь претензия, лишь протоманипуляция. Подлинная манипуляция невозможна без «поддавков» со стороны другого — когда человек начинает вести себя как вещь, т.е., никак. По разным причинам, но всегда — достаточно сознательно. И в этом смысле ответственность за манипуляцию не может быть возложена лишь на одну сторону. Это хорошо проявлено в учении о психологической зависимости: алкоголик-муж манипулирует женой постольку, поскольку жена хочет, чтобы ею манипулировали.

Трудно быть человеком, не то что Богом. Простейшая манипуляция — конечно, не крик ребёнка, но вот «брать на слабо» — попытка манипуляции. Кстати, любопытная манипуляция — игра на завышенной самооценке, на гордыне. Если человеку предлагают побыть Богом (психотерапевтом, целителем), а он соглашается, то становится не Богом, конечно, а предметом в руках предложившего.

Почему человек вдруг соглашается быть вещью? Вообще-то это происходит чаще, чем кажется, только обычно это нормально. Например, когда человек болен (физически), врач обращается с ним как с вещью. Человек — вещь для портного, для парикмахера… Вот для продавца в магазине очень не вещь — ведь может и не купить… Просто в нормальном пространстве не обидно быть вещью, ибо это условно — обе стороны знают, что тут место с определёнными правилами, на которые все выражают (через культуру) согласие.

Вот если согласия не выражается, начинается конфликт (если врач начинает «лечить» гомосексуала, а Геббельс меряет череп евреям). Обычно же не с человеком обращаются как с вещью, а с тем вещным, что есть в человеке. Манипуляция же предлагает человеку согласиться с тем, что он весь — не человек, что он «не имеет выбора» или же его выбор сужен неестественным для человека образом. Любопытный пример манипуляции — злоупотребление термином в психологии, когда некоторые психологи называют «манипуляцией» крик голодного ребёнка или патологическую истерику. Самый подлый вид манипуляции — когда человеку предлагают видеть во всех отношениях со всеми людьми только манипуляцию, учат его «не быть жертвой манипуляции», а, напротив, манипулировать другими. Так, например, поступают «психологи», которые обучают мужчин «безошибочным» приёмам ухаживания за женщинами.

Беда с такими «манипулянтами» в том, что они в результате убивают себя, превращаются в роботов. Они сами создают себе иллюзию, потому что нельзя доказать, что мир не есть лишь бесконечная сеть манипуляций. В этом смысле видеть всюду манипуляции — подвид цинизма, только очень агрессивный подвид. Цинизм есть последнее утешение неудавшихся манипулянтов. Критерии истинности существуют, хотя их можно отвергать. Любопытно, что подобная «современная медицина» есть прямое продолжение «христианской науки», которая всё призывала лечить усилием воли. Только «христианская наука» была все-таки христианской — доброй — и, если не удавалось, не обвиняла человека в манипуляции, но лишь в слабоволии.

Манипуляторы делятся на тех, кто использует истерики для манипуляций, и на тех, кто использует для этого деньги, войны, КГБ, психбольницы. Истерики делятся на тех, кто использует и истерики для манипуляций, и на тех, кто просто истерик. Очень часто истерика — неудачный ответ на манипуляцию, имитация смерти, выхода за пределы нормальной коммуникации. Хотя, конечно, можно считать это и удачным ответом на манипуляцию. Один из самых элегантных ответов на манипуляцию, ответ, даже не являющийся ответом — юмор. Классический пример — бравый солдат Швейк.

Иногда единственный ответ на попытку манипуляции — готовность умереть, но не быть вещью. Мученичество есть пример попытки манипуляции, когда человека ставят перед выбором — либо стать участником манипуляции и превратиться в живой труп либо не дать манипуляции совершиться и превратиться в мёртвый труп. Убийца не манипулирует другим, он уничтожает другого. К палачам, солдатам и к тем, кто их одобряет, это тоже относится.

К счастью, до мученичества доходит редко. От манипуляции излечивает, как ни странно, неверие в манипуляцию, своего рода презумпция невиновности. Выбор неширок: либо стать параноиком и видеть манипуляции там, где их нет, стать шизофреником и пытаться манипулировать окружающими, либо не видеть манипуляций даже там, где они есть. Лучше не видеть. Неверие в то, что ближний может видеть в другом предмет, — это отличный фундамент для веры в то, что ближний есть подлинно человек, а не предмет.

Можно ли так манипулировать человеком, что он не почувствует манипуляции, будет считать себя свободным?

Такое возможно лишь в отношении второстепенных для человека вопросов. Вообще же страх зомбирования, страх, что кто-то украдёт мою волю, мою свободу, в сущности, украдёт меня самого, есть симптом внутреннего неблагополучия, а не внешнего. Неблагополучие может быть самое разное.

Хорошая новость: у человека есть не только нравственное чутьё, но и чутьё на свободу. В общении друг с другом все мы переходим границу дозволенного, каждый в той или иной степени, вольно или невольно манипулируем другим — разумеется, стараясь, чтобы другой этого не почувствовал. Но такие психологические манипуляции похожи на щекотку. Сам человек не может прикоснуться к себе так, чтобы испытать ощущение щекотки — эта реакция сформирована исключительно для защиты себя от другого. Посягновения на свою свободу мы ощущаем незамедлительно. Другое дело, что в огромном количестве случаев это посягновения настолько неопасные и безобидные, что мы не реагируем, и правильно делаем. Мы же не реагируем в переполненном вагоне на толчки и прикосновения окружающих людей.

Конечно, возможны сбои — человек может счесть какую-то сферу жизни настолько малозначительной, что в ней будет терпеть манипуляции. Своеобразное «разделение труда»: я делаю свою работу, фюрер делает свою. Тем не менее, и тут главное — личный выбор. Тут и главная опасность, именно потому, что у нас нет защитной реакции от манипуляции самим собой. Это — святая святых, но тут и греховнейшее из греховного. Я сам собой искусно манипулирую — хотя мог бы сам себя дисциплинировать.

Именно тут и начинается настоящее покаяние. Ненастоящее — когда я каюсь в том, что поддался искушениям сатаны, манипуляциям со стороны фюрера или друга. Настоящее — когда я каюсь, что сам себя зазомбировал. Единственная тоталитарная секта, которая реальна — та, в которой я и лидер, и овца. Понятно, что самостоятельно вырваться из добровольного самообмана невозможно. Помощь окружающих будет восприниматься в лучшем случае как та же щекотка, в худшем — как насилие и агрессия. На помощь приходит либо благодать Божия, либо (или одновременно с благодатью) жизненные обстоятельства. Точнее, благодать действует либо непосредственно на душу (реже), либо через обстоятельства — и эти благодатные обстоятельства душа опознаёт, она вдруг понимает, что происшедшее не случайность и не зло, а горькое, но лекарство от самообмана.

Цели, оправданные средствами

Найти средства, оправданные целью, не так уж трудно. Искать, однако, нужно цель, оправданную средствами.

Ужас не в том, что благая цель может оправдывать дурные средства. Ужас в том, что дурная цель может оправдывать добрые, хорошие средства.

Например, газовые камеры есть результат не только дурной воли Гитлера, но и дурной воли американцев, британцев и прочая, и прочая, и прочая, — всех, кто закрыл свои страны для евреев, желавших уехать от нацистов. Британцы ещё и чужую страну закрыли — Святая Земля была у них в управлении, так они в неё евреев не пускали. Кто всё-таки попал в Штаты или в Палестину, тот сделал это с очень-очень большим трудом.

Миллионы людей могли бы спастись — но ведь это спасение было бы хорошим средством для осуществления дурной цели — изгнания евреев из Германии. С какой стати Эйнштейн должен куда-то уезжать? Пусть Гитлер эмигрирует, если ему плохо рядом с Эйнштейном!

Все дурные цели могут пользоваться благими средствами. Даже не «могут», а должны или, точнее, «вынуждены». Куда ж злу деваться — оно само ничего создать не может! Даже дурные, злые и злобные средства происходят от средств благих как бешеная собака — от собаки обыкновенной. Если бы в благом средстве был встроенный предохранитель, мешающий его использовать для зла, то это было бы гипер-сатанинское благо, а создатель такого добра с кулаками — соответственно. Могут быть разные взгляды на то, сотворено ли творение добрым божеством или злым, но представим себе, что налицо два творения, два космоса, один — только для добра, другой только для зла. Вот это был бы кошмар кошмаров! Существование ада внутри Божьего мира — и то проблема для верующих (которые не убили в себе человеческое), потому что как это — внутри мира такая дыра, как это внутри доброго — ад. А если не внутри, а просто зло, гуляющее само по себе?!…

Когда говорят, что «цель оправдывает средства», то речь идёт не об одобрении, а об одабривании. Было такое на Руси полтысячи лет назад: у человека было сто десятин плохой земли, но её «одабривали» — брали с него налог не как за сто десятин, а как за десять. Смертную казнь не одобряют даже её сторонники, они её одабривают — приравнивают к самоубийству. Преступник, мол, сам хочет умереть, он поэтому и залез в квартиру профессора Гегеля и украл оттуда пресс-папье, чтобы ему помогли переселиться в мир иной, а то у него духу не хватает на верёвку с мылом.

На самом деле, это не зло сдабривают, а добро превращают в зло, философский камень — в свинцовую пулю. Конечно, чем положить свою жизнь на превращение свинца в золото, куда проще наоборот — положить чужую жизнь. Элементарная селекция, как в Освенциме кто посильнее — на химический завод, кто послабее — в газовую камеру. Если эволюция складывается из случайных мутаций и отбора, то превращение добра в зло — из совершенно неслучайных подтасовок и фальсификации отбора вплоть до прямого запрета любых выборов. Нету выбора! — и добро превращается в шорты по самое не могу.

Позвольте, но если все средства — добрые, то это что же — всем можно заниматься? Ничем не брезговать? Долой стыд?

Во-первых — да. Для чистого всё чисто, и это всерьёз. Во-вторых, если ещё более всерьёз, политика и есть умение реставрировать порушенное, сращивать сломанное и орошать пересохшее. Вроде стоматологии. Все — стоматологи, все политики, и более всего стоматологи не те, кто лечат зубы, а те, кто их чистит по утрам и вечерам. А нечистым трубочистам стыд и срам, стыд и срам.

Нечистые — это те, кто превращает политику в помойку, кто утверждает, что лишь нечищеные зубы это настоящие зубы, потому что цель эволюции — зубы искусственные, золотые или стальные, к которым можно прийти только через гнилые зубы. Так что побольше сахара, сладких газированных напитков — вот лучшая плохая политика!

Если опуститься ниже зубов, то прекрасный пример благого средства, оправдывающего любую цель — секс. Разумеется, всем понятно, что речь идёт не о всём, что внешне похоже на секс, иначе мы будем вынуждены признать ленинизм демократией, потому что у него была весьма демократичная конституция. Впрочем, почему была? Она и есть, но несмотря на всяческие улучшения, конституция осталась имитацией, а ленинизм — ленинизмом.

Всякие гнилые имитации секса вычёркиваем, означает ли это, что цель нормального, благого, по-настоящему сексуального секса — рождение детей в законном браке?

Конечно, нет. Закон-то тут причём?! С каких пор закон — цель, а не средство? К браку, между прочим, это тоже относится — не Лев Толстой сказал, что в раю не женятся и не выходят замуж, а вот что в раю не рожают, не Лев Толстой не сказал. Адаму и Еву про плодитесь и размножайтесь было сказано, как и планктону, птичкам и китам, а про состоять в законном браке не было сказано.

Секс — благое средство для рождения детей, но не только же для этого!

Всякое благое средство может служить бесконечному количеству благих целей — вот почему жизнь интересная штука, во всяком случае, человеческая. «Вот это стол, за ним едят», — помилуйте, и только? С таким же успехом человека можно назвать «только пушечное мясо», «только белковое тело», «только гражданин». Ну хотя бы «гражданин и поэт» — уже лучше. За столом играют, в том числе, свадьбы, за столом знакомятся, общаются, за столом пишут, в конце концов!

Да человека вообще можно определить как обезьяну двойного назначения, обезьяну с бесконечным количеством потенциальных целей. У обезьяны рот — для еды, раз, и дыхания, два, а у человека — еще и для речи и, кстати, для секса. Поцелуи, кажется, ещё никто не отменял?

Потому и может быть любое средство извращено разнообразно, что оно разнообразно позитивно. Взять тот же секс — использование его для укрепления законного брака есть извращение. Не секс для брака, а брак для секса! Впрочем, с браком есть масса вопросов — в мире вообще довольно много средств, которые на самом деле вовсе не средства, пусть даже извращённые, а просто фикции. Не способы решения проблем, а проблемы. Смертная казнь, подзатыльники, транснациональные корпорации, государственные религии и школы, наркотики… Можно включить сюда варёный лук? Или только про политику? Тогда отмена выборов, чрезвычайное положение, слежка за людьми, ограничение прав и прочая, и прочая… Хотя всё-таки варёный лук тоже хорошо бы как-то включить в список того, что не подлежит бытию.

Политика начинается не тогда, когда средства отполировываются до блеска, напротив. Политика и есть отказ от каких бы то ни было целей ради отполировывания средств. Даже защита прав человека или повышение его благосостояния — плохая цель, просто ещё один способ спасти человечество от него самого, а это сатанизм и деспотизм. Любовно отполировывать демократические механизмы — а какие же ещё?

Благие политические механизмы по определению — демократические, и не слушайте напыщенного полковника четвертого ея королевского величества гусарского полка Черчилля с его абсолютно гусарскими рассуждениями о демократии. «Демократия — лучшая из худших». Это всё равно, что назвать любовь лучшей разновидностью проституции… Тот ещё Ржевский… Просто англичане использовали Черчилля как средство для победы над Гитлером. Что было немножко бесчеловечно по отношению и к Гитлеру, и к Черчиллю. Так ведь война — вовсе не «продолжение политики другими средствами», как смерть — не «жизнь особого типа».

Между прочим, гусарский полк, где Черчилль прошёл путь от рядового красивого гусара до обрюзгшего полковника, при начале войны с Гитлером превратили в полк танковый. Преображение гусара в танкиста — отличный пример того, как деградируют дурные средства. Гусар, по крайней мере, гарцует… Ветер в лицо, цоканье копыт… А кончается всё сидением в грохочущей жестяной банке, где главное не пукать. С прелюбодеянием, распутством и блудом ровно то же самое. Что ж, значит, надо поискать, какое такое благое средство извратилось до гусаров, а потом до танков. Видимо, туризм. Отличный пример благого средства, пригодного для реализации бесконечного количества благих целей. Так что нормальная здоровая политика — это не гусарская атака и не танковое наступление, а туризм, и ориентироваться надо не на то, чего хочется достигнуть — ну какие могут быть в жизни достижения важнее жизни — а на то, как идём: мешая или помогая, угнетая или развлекая, огорчая или освобождая друг друга.

Антиполитика

Человек бунтует не всегда, когда ему плохо, но когда человек бунтует, ему плохо всегда. Можно взбунтоваться от недоедания (умеренного; от настоящей голодухи просто помирают). Можно взбунтоваться от несправедливости, а можно — от неожиданности зла. Если в твой дом поселят роту — это, как ни странно, может вызвать бунт, а вот одного-единственного солдатика могут терпеть годами.

Бунт может победить, но бунт не может освободить. Это не означает, что всякий бунт бесполезен или даже ухудшает положение, как любят демагогировать разнообразные диктаторы. Они сами обычно приходят к власти благодаря бунту и очень боятся, что другие повторят их трюк.

Правда, что недостаточно свергнуть диктатора, чтобы свергнуть диктатуру. Неправда, что для свержения диктатуры не обязательно свергать диктатора. Особо циничная неправда, что всякое свержение диктатора ведёт к ещё худшей диктатуре. Такое бывает, если человек бунтует. Но если человек восстаёт!..

Восстание отличается от бунта как реанимация от мумификации. Бунт — от недостатка калорий, восстание — от переполнения свободой и истиной. Правда, что килокалорий и киловатт мало, но истина в том, что не килокалориями и киловаттами жив человек.

Если человек злится от нехватки хлеба, тепла и света, то он, конечно, в своём праве… Он даже прав… Только правота эта животная, а животное в человеке всегда хуже животного в животных. В человеке животное превращается в скотское.

«Скотское» не всегда «рабское», но всегда «несвободное», как волна, которая обречена отхлынуть. Вот на рубеже II и III тысячелетий была масса разнообразных потрясений. О, конечно, этих потрясений было в сто раз меньше, чем за сто лет до этого, кровопролитий было в тысячи раз меньше, но всё же какой был сюрприз! Все думали, что сонный Восток ни на что не способен — такое думанье есть часть традиционного, к сожалению, западного расизма. А Восток взял да и поднялся — в Йемене и в Афганистане, в Египте и в Ливии, в Сирии и в Ираке.

К большому удивлению и возмущению Запада, Восток взбунтовался не только против несправедливостей восточных, но и против несправедливостей западных. Частью западного расизма является уверенность в том, что Запад несправедливым быть не может в принципе. Во всяком случае, несправедливость Запада не может заслуживать 11 сентября. Неадекватная реакция, террористическая! То ли дело реакция Запада на 11 сентября — положить сотни тысяч людей в отместку за гибель трёх тысяч. Ну, конечно, под лозунгом обеспечения безопасности миллиардов и спасения человечества, это святое.

Кстати, поднялся и Запад. Хиленько, ну так ведь и несправедливости, против которых поднялись на Западе, не чета тем, против которых поднимались на Востоке. «Оккупай Уолл-стрит» это всё-таки бунт не умирающих с голоду (что уж говорить о московском «оккупай Абай», который оказался жалкой пародией хоть на Запад, хоть на Восток, бунтом перекормленных овец).

Ни одно из этих поднятий или бунтов не превратилось в воскресение — даже грузинская революция роз или украинский майдан. Большинство цветных революций оказались чёрно-белыми бунтами, только с прямой трансляцией в интернете. Но, как говорится, афиняне осудили бы Сократа, даже если бы пользовались айфонами. Можно два года транслировать в сеть изображение мяса на сковородке, но если под сковородкой нет огня, трансляция не помешает мясу протухнуть.

Разнообразные бунты оказались в конечном итоге антиполитикой, потому что были не во имя свободы, не во имя общей свободы, а во имя свободы частичной, эгоистичной, то есть бесчеловечной.

Плохая новость: история человечества по большей части и есть история антиполитики. Так и история христианства по большей части есть история сношений с антихристом (к другим религиям, как и к атеизму с воинствующим безбожием, это относится, увы, тоже). Но как приключения антихриста не означают, что Христос не приключился, так и антиполитика не означает, что политика — не самое интересное приключение в жизни.

Хорошая новость: «по большей части» не означает «так что всё безнадёжно», «ложись и помирай». Велика Федура, да дура. Антиполитики много, но живы люди политикой. Живы и циники, и простаки, и жулики, и аскеты. Идеалы у всех разные, одинаково то, что без идеала вообще нет жизни. Даже идеал циника — отрицание любых идеалов — всё-таки делает циника живым и активным человеком, а не мумией самого себя. Идеи разные, но цель одна, и эта цель свобода. То, что мы сегодня можем выбирать между политикой и антиполитикой, можем анализировать отличия бунта от восстания, деспотии от демократии — это благодаря горчичному зерну свободы. Свободу засунута под перинами всяческих угнетателей, и они ворочаются — и правильно ворочаются, потому что из этого горчичного зерна будет им большое огорчение.

Не надо ждать, пока ближние оголодают настолько, что подымут руки против океана зла. Надо кормить ближних — кормить хлебом, кормить и идеями. Идеи не на берёзах растут, их надо ещё придумать, обдумать, обсудить, передумать, записать, отредактировать, ещё раз обсудить, найти единоидеемышленников… В общем, мало не покажется! А ещё надо пропалывать планету своего сердца от баобабов того же цинизма, самонадеянности, уметь вырвать отчаяние, не задевая отчаянности, поощрить горчицу, с корнем выпалывая горечь.

Антиполитика говорит, что ближний хуже меня. Я умный, благоразумный, благородный идеалист, который готов умереть за идею или, по крайней мере, понимает, что, коли уж умирать, так за идею, что не интернетом единым жив человек, что плохое плохо, а хорошее хорошо. Ближний — наоборот. Ближний это анти-я. Следовательно, политика невозможна. Один я могу спасти человечество, но ведь это же будет опять диктатура! А вдвоём — уже не с кем. После смерти Ганди, как выразился один диктатор, не с кем ядерную кнопку нажать.

Для считающих себя самыми умными антиполитика заявляет, что ближний не анти-я, а копия меня. Я труслив — так и ближний труслив. Лень на лень, ленина на ленина, усталость на сталина, и команданте Че ничуть не лучше самокоманды «а чё!» Все политики политиканы, а без приличных политиков самые правильные политические идеалы и структуры висят в воздухе и только дразнят душу.

Антиполитика права, в этом её сила. Она говорит правду: человечество недостойно свободы, а если и достойно, то неспособно к ней. Вот она — правда бунта, правда отчаяния, правда смерти.

Политика же не о правде, не о том, как было и как есть, а о свободе. Политика — не о прошлом и не о настоящем, а о будущем. Подлинное будущее не обусловлено прошлым и не вытекает из настоящего. Оно неожиданно, незаслуженно, оно подарок, а не процент, благодать, а не закон, органика, а не механика. Оно может быть, а может и не быть — но именно поэтому политикой не просто можно, а нужно заниматься, чтобы будущее всё-таки было.

Не покупайтесь! Десять заповедей избирателя.

Не покупайтесь на уговоры, что невозможно не избирать, что лучше участвовать в фиктивных, насквозь лживых выборах, чем вообще не избирать. Отказ участвовать в пародии на выборы — это правильный и героический поступок. Его можно не совершать, подвиг это не обязанность человека, а право, но только не надо убеждать себя, что ты делаешь хорошо, когда ты делаешь плохо. Участвовать в нечестных выборах — плохо, как плохо участвовать в любом обмане, так не надо ухудшать дело ещё и самообманом.

Не покупайтесь на цинизм, который говорит, что только политиканство есть единственная возможная политика, что политик по определению должен лгать. Ложь о неизбежности лжи — это мать лжи. Нельзя голосовать за того, кто уличён во лжи, тем более — в лживости. Ну, конечно, если вы сами лживы… Но вы же не таковы!

Не покупайтесь на паникёрство, которое торопит «цигель-цигель, ай-лю-лю», «всё кончено, если не сейчас, то никогда, Россия исчезнет, всё рухнет». Во-первых, ничто никуда не исчезнет, во-вторых, если всё так плохо, что реально может исчезнуть к вечеру, то никакие выборы не помогут. Под предлогом, что думать некогда, всучивают ту самую гнилую политику, от которой всё как раз может рухнуть даже, если было довольно устойчиво.

Не покупайтесь на снобизм, который ненавидит окружающих и видит в них толпу, быдло, причём быдло, от которого всё зависит и под которое нужно подстраиваться. Выбрать такого кандидата, такие идеи, чтобы понравилось «быдлу», «массе». Выбирать надо для себя, любимого, то, что нравится и близко себе. Тогда высока вероятность выбрать и того, кто нравится большинству. Кто ориентируется на большинство, обречён оставаться в меньшинстве, и в очень неприятном меньшинстве.

Не покупайтесь на отчаяние, которое считает свободным одного себя, а всех других марионетками, несвободными жертвами манипулирования, зомбирования и пропаганда. Такое отчаяние пытается победить пропаганду пропагандой, ложь ложью, манипуляция манипуляцией — и всегда, к счастью, проигрывает. Проигрывает, потому что успешна лишь та манипуляция, которая знает, что человек свободен, и пытается использовать эту свободу, подольститься к ней. «К счастью» — потому что хуже плохого человека со скверными идеалами, добившегося власти, только хороший человек, который добился власти, изменив своим идеалам. Манипулятор во имя зла — меньшее зло, чем манипулятор во имя добра.

Не покупайтесь на лженауку, которая шепчет, что рабство передаётся через кровь, вливается в сердца через культурные механизмы и необратимо калечит людей. Где есть человек, там нет ничего необратимого, потому и нужны выборы.

Не покупайтесь на кумиротворение, оно в принципе несовместимо с выборами. Идея выборов исходит из того, что ни один человек недостоин занимать какой-либо политический пост вечно, — не потому, что люди такие плохие, а потому что люди такие хорошие, что всегда можно поменять одного на другого, только менять, конечно, надо с умом.

Не покупайтесь на выбор из разных зол. Меньшее зло сегодня — большие мучения завтра. И послезавтра. И послепослезавтра. Мучения внешние и внутренние, потому что совесть и рассудок будут твердить, что выбирать следовало сколь угодно малое, но добро, либо не выбирать вообще.

Не покупайтесь на безыдейность. Голосовать за носителя опасных и ложных идей только потому, что он враг моего врага, означает голосовать за торжество опасных и ложных идей. Да, на выборах выбирают людей, но человек — это обезьяна с идеей, и если у кандидата нет идей, или идеи скверные, или если его единственная идея это личная власть, то голосовать за него не следует, каким бы аскетом, героем или гением он ни был.

Не покупайтесь на наивность, которая полагает, что в политике можно купить на грош пятаков, что достаточно выйти на митинг или на два митинга, или на выборы, — и всё решится. Выборы — это часть политики, но не вся политика, и не самая важная часть политики, и не самая большая. Не ждите выборов, чтобы избавиться от аполитичности, не возлагайте все надежды исключительно выборы, пользуйтесь всеми возможностями продвигать свои идеи, свои идеалы — в одиночку и совместно с другими, от беседы с другом, соседом, врагом, то создания политической партии, написания политической программы, в конце концов — вплоть до того, чтобы самому стать политиком. Лучшие политики получаются из тех, кто не мечтал был политиком, но не мог предать правду.

В защиту го...а

Государство похоже на зубную щётку: может быть средством продления жизни, может быть и орудием бандита. Если государство орудие бандита, то виновато не государство, виноваты, однако, бандиты и мы, слабо им сопротивляющиеся, но не государство как таковое.

Невозможно провести границу между государством и любым добровольным объединением людей. Когда либертариане предлагают вместо государственной армии и судов частные армии и частные суды — это несколько шил вместо одного шила, это какое-то беспредельное игнорирование психологии, которое может позволить себе лишь плохой экономист, решивший перекроить вселенную. Бунт против государство, к счастью, носит теоретический характер. Осуществление либертарианской утопии привело бы к возникновению на месте двухсот государств двух-трех миллиардов государств, которые бы постепенно поглощали друг друга. Мировая история пошла бы по второму кругу, вместо того, чтобы идти по сколь угодно извилистой, но прямой.

Человек приходит в мир, который уже поделен между государствами, и человек может лишь выбирать, в каком государстве жить. Точно так же человек не сочиняет себе собственный язык, а говорит на каком-то одном или двух, принятых в его семье, хотя выучить может любой, и может со временем даже забыть родной язык. Что же, бежим от языка как принуждения в мычание или в разговор по Свифту — предметами?

Государство есть часть культуры, часть гуманитарного пространства. Ликвидировать его — как ликвидировать наследование богатства (кажется, анархисты за это, а либертариане против, почему анархисты безусловно выглядят более последовательными). Наследование, безусловно, очень сомнительное явление (недаром Иисус призывал раздать унаследованное имение — а откуда у молодого человека состояние-то?). Возможно, оно когда-нибудь отомрет. Демонизировать его, однако, не следует, как не следует демонизировать и государство. Государство — царство кесаря (иногда единоличного, иногда группового), но не царство лжи. Царство лжи — это ад. Совсем-совсем другое…

* * *

Для справки. Я, конечно, не анархист, просто христианин. Однако, замечу, что нельзя говорить, что анархисты — против государства. Это всё равно, что говорить, что Иисус — против иудеев (в Евангелии от Иоанна постоянно враги Иисуса называются иудеями). Вот что говорил Кропоткин в 1896 году:

«Среди современных европейских народностей государство есть явление недавнего происхождения, развившееся лишь с шестнадцатого столетия».

Анархизм, следовательно, боролся с определенным типом государства, причем не во имя индивидуализма, а во имя «общества». За прошедшие сто лет то, что Кропоткин называл «современное буржуазное государство» изменилось — оно стало более демократичным, более «общественным», более «социальным». Изменился и закон. Из приказа вышестоящего самодержца закон стал тем, чем и должен быть — договором.

Изменения, которые происходили с основными социальными понятиями, есть результат главного процесса — антропологического. Отношения между людьми из отношений власти (неважно, господства или служения, это две стороны одной медали) становятся отношениями коммуникации. Внешним проявлением этого является информационная революция и информационное общество, становящееся не на наших глазах, а в наших отношениях.

Среди врагов информационного общества — все сторонники насилия, от фундаменталистов, мечтающих о возврате в Средневековье, до либертариан, мечтающих о возврате в патриархальую утопию. Объединяет врагов одно: для них всех главный источник свободы — оружие. Но оружие несовместимо с информационными процессами, с коммуникацией, поэтому развитие информационной цивилизации подразумевает решительную демилитаризацию на всех уровнях.

Свобода же есть лишь одно из условий полноценной жизни, сама же жизнь есть коммуникативный процесс, процесс общения. Общаться могут лишь люди — не коммуны, не профсоюзы, не предприятия, не деревни и города. Субъект истории, оказывается, совсем другой.

Любопытно, что анархизм и либертарианство оказались менее приспособлены к информационному обществу, чем либерализм. Исчезновение «рабочего вопроса», эмансипация женщин, сексуальная революция, грядущая кончина «национального», — все это непонятно анархистам и либертарианам, чей идеал вполне викторианский: мужчина с ружьем, защищающий молчаливо прячущихся за его спиной женщин, детей, книгочеев.

Государство как противовес греха

Один умный и добрый человек сказал: «Когда человеку помогает человек (что хорошо), то перед помогающим возникает моральная ответственность и личная благодарность. Есть кому посмотреть в глаза. Если помощь дадена от чиновников, предварительно принудительно изъятая в виде налогов, то ничего, кроме иждивенческой зависти не возникает. Социализм страшен не неэффективностью (в конце концов человеку не так много нужно), а развращением человеков. И сталинизм страшен, в первую очередь, тем же. Даже лайт-социализм рузвельтовского разлива тем же».

Государство не изначально, изначальна семья. Государство оправдано не просто недостаточностью семьи — государство оправдано принципиальным недостатком семьи. Этот недостаток именно в том, что семья склонна требовать от своих членов моральной ответственности и личной благодарности. Государство вовсе не дубинка и не соска, государство это противовес гордыне, эгоизму, стремлению к доминированию над другим.

Семья связана с любовью, но семья не есть ни хранилище любви, ни источник любви. Семья, скорее, паразитирует на любви и при случае не прочь от любви избавиться, оставив ответственность с благодарностью.

Любовь же исключает и благодарность, и ответственность, как полёт исключает рытье колодцев. «Любовь не ищет своего». Правая рука любви не знает, что делает левая. Раздав всё, любовь говорит себе и другим, что ничего не раздавала, что всё ещё впереди.

Впрочем, в реальности частная благотворительность — та благотворительность, которая теоретически лучше помощи от чиновников — вовсе не есть встреча глаз. Между богачом и нуждающимся — те же чиновники, только на службе не у государства, а у какого-нибудь фонда или лично у богача. Это богачи правильно делают — невозможно лично проверять все прошения. В семье — в кондовой, патриархальной семье, о которой ночами мечтают идеологи возврата в античность — в семье отец выдаёт по указаниям матери, которая занимается детьми, «разгружая» папашу.

Может быть, поэтому среди великих миллионеров-филантропов не было и нет противников милосердия через государство. Богач, который реально помогает страждущим, лучше всех прочих, по опыту понимает демагогичность надежд на доброту скряг и милосердие богачей. На богачей надеятся в основном люди не слишком богатые, которые с богачами и их пороками знакомы меньше, чем с государством и пороками государства. Но самые страшные пороки государства не есть бессердечие, бессердечие встречается лишь у тех, у кого есть сердце, и у богачей оно встречается чаще, чем нужно голодным.

Не подтверждает жизнь идеи, что милосердие через государство порождает «иждивенчество», да ещё вкупе с завистью. Зависть — невроз, никак не связанный с источником дохода. Богачи чаще страдают завистью, только лучше её скрывают. «Иждивенчество» — принципиальный отказ работать? Не богачам упрекать в этом нищих. С момента возникновения «богатства» никакой работы богачи не производят. Миф о капиталисте, который в поте лица изобрёл, запустил в производство и победил на рынке, смешнее мифа о рождении Зевсом дочки из бедра. «Капитализм менеджеров» — выражение современное, но достаточно открыть Евангелие или Ювенала, чтобы увидеть менеджеров и их господ во всей красе. Да, удачливые изобретатели и трудящиеся в поте лица предприниматели случаются. Так и добрые цари случаются, и милостивые псари! Иначе бы человечество просто погибло. Система, однако, терпит иждивенчество богачей, не видит в нём ничего дурного. За свой счёт не работает, а нищий не работает за чужой счёт! Только вот «счёт» — это всего лишь договоренность людей считать некоторые слова — денежные обязательствами. Не более и не менее. Вечным укором разговорам об иждивенчестве останутся такие иждивенцы как Иисус, Иосиф Бродский, Николай Коперник и прочие бездельники.

«Свой счёт» почти всегда состоит из паразитирования на достижениях своих либо чужих. Изобрёл в 20 лет — прекрасно, но этим всё и закончилось, а счёт длится и длится. Такая система лучше любой другой, но всё-таки гордиться тут совершенно нечем, разве что умением людей из условностей делать конфетку.

Социализм «развращает»? Развращает власть! Власть денег развращает ничуть не меньше власти штыка. Ленинской готовности договариваться с дьяволом идентична готовность жёлтого дьявола делать деньги с Лениным. И ведь делали! Сталин не добился бы ничего без американских инженеров, погнавшихся за длинным рублём. Гитлеризм взращен был не только расистскими теориями Форда, но и взаимовыгодной торговлей с американскими предпринимателями. Арманд Хаммер или Пепси-Кола отлично делали деньги с Брежневым. Кто кого развращал? Да обе стороны были глубоко развращены, и отнюдь не социализмом. Социализма в «социалистической» России так же не было, как не было власти у ленинистских «советов», как не было колов и басов в российской колбасе. Власть — да, была.

Социализм развращает? Бедная развращённая Европа, блаженная Россия, в которой и раньше-то была только имитация социализма, а теперь и имитация кончилась. Развращённая Германия, развращённая Канада, деловые Сан-Сальвадор и Зимбабве! Распутный Рузвельт и аскетичный Трамп, подвижник капитализма!

Государство похоже на демократию — неплохая штука, а, главное, все остальные варианты хуже. Не «меньшее зло», как сказал гусар Черчилль, а просто — добро. Добро, которое может загнить, обесчеловечиться, сдурить — но семья не «может», а просто ежедневно гниёт, обесчеловечивается и дурит. Так что устраивать человеческому общежитию обрезание, захлопывать крышку и повелевать: лично — давай, а через налоги ни-ни, — это в лучшем случае не знающая истории вопроса наивность, а в худшем — слишком хорошо знающее свои цели лукавство.

«Если не государство, то кто…»

«Если не государство, то кто…» Это заклинание, вызывающее к жизни деспотизм. «Если не государство, то кто» уничтожит антисемитизм. «Если не государство, то кто» обеспечит детей памперсами, страну электричеством, мужа ужином. «Если не государство, то кто» победит всевластие государства.

Здесь тот же парадокс, что в милитаризме. Человек, который одобряет существование армии, самим фактом своего одобрения противоречит идее армии. Идея армии в том, что никто жителя страны не спрашивает, одобряет он армию или нет. Призовут — служи. Это твой долг. Армии не так опасен пацифист, как человек, который смеет иметь суждения относительно того, как организовывать армию, с кем армии воевать.

Точно так же человек, который решает доверить чиновнику («государство» всегда воплощено в правительстве и чиновниках, оно не существует как бесплотная идея) борьбу с антисемитизмом, лишает себя права определять, с чем будет бороться государство. Чиновник не может и не должен слушать низового жителя. Один скажет — бороться с антисемитизмом, другой — бороться с сионизмом. Пусть молчат оба! Чиновник призовёт эксперта (назначит кого-то экспертом), эксперт и решит, с кем бороться. Правительство, которому доверили воспитание детей, будет не детей воспитывать, а их родителей. Автор того текста пишет, что он ещё не разобрался, стоит ли запрещать сайентологов или нет. Да пусть не утруждается: государство само «разберётся», оно не будет слушать человека с улицы.

Это не означает, что надо отказываться от полицейского государства (а государство, которому доверяют надзор за идеями, — полицейское и, более того, тоталитарное по определению) в пользу автомата в своих руках.

Во-первых, существует демократическое государство. В этом государстве граждане через голосование корректируют политику чиновников. Правда, поскольку голосование — инструмент несовершенный, в демократической стране вообще должно быть запрещено государству контролировать головы. Не нравится программа университета — не поступай туда, не принимай себе в сотрудники выпускника этого университета. В России же до сих пор убеждены, что надзор государства за преподаванием иностранного языка гарантирует качество преподавания. Так и возникает «май вотч а нот вери мач». Каков контроль, таково и качество — государственное качество, то есть, никакое.

Тяжёлое наследие большевизма — чиновнику стремятся доверить и воспитание детей, и контроль за качеством каши у себя в кастрюле… На этом фоне чиновник выглядит западным либералом — потому что уж чиновник-то, контролируя всех и вся, своим собратьям не доверит даже чай заварить — в своей чашке, разумеется. Вон, пусть «гражданам» заваривают.

Во-вторых, самое мощное оружие человека не пулялки-стрелялки, а язык. Бойкот антисемитов — уже достаточно мощное оружие. Во всяком случае, душу свою оно защищает. Основательно опущенные руки сильнее рук с автоматом. Глубокое, сорокадюймовое молчание без пистолета может больше, чем доброе слово и пистолет.

Может быть, в США борьба с диффамацией через суд имеет смысл. Но уж в России, где нет суда, где вместо государства — банда антисемитов, казнокрадов, империалистов, фашистов, — в этой стране защищать право государства вразумлять антисемитов, фашистов и т.п. это… Впрочем, и в обычных странах нет ничего опаснее законов против разжигания всяких вражд и розней — эти законы суть тяжёлое наследие прошлого.

Бессмысленно доверять государству, но что имеет смысл? Да просто предать гласности. Предать государству — предательство, предать гласности — нет. Не требуя никакого наказания, не составляя никаких списков на увольнение. Именно потому, что нельзя доверять государству контроль за головами, граждане должны сами заниматься информацией, созданием общества, в котором ненависть молчала бы, — но  без насилия молчала быа. Это возможно, концепция социума без насилия, в т.ч. без государственного насилия, — не блажь анархистов, а насущная необходимость, возможная как с религиозной точки зрения, так и с научной. Составляя карту мира, в котором ты живёшь. Сигнализируя единомышленникам. Обязательно помечая, что антисемитизм самый страшный — не тявкает на лекциях, а молча орудует в высочайших кабинетах. Что самый опасный антисемит может и в синагоге выступить с дружественной речью, чтобы замаскировать то, что он делает в остальное, свободное от речей время.

«Если не государство, то кто?» Вопрос напоминает вопрос Родиона Раскольникова следователю. Кто убил? «Да Вы ж и убили, Родион Романович!», — убеждённо ответил следователь.

— Если не государство, то кто отвечает за жизнь?

— Да Вы ж и отвечаете!

Аминь.

С чего начинается общество: от мегалитов к микросхемам

Общество не дано человеку, оно изобретено, как было изобретено колесо, как была изобретена письменность. Между городищем и городом — пропасть. Изобретение, однако, обычно начинается с великой идеи, а вот техническое воплощение редко бывает сразу идеальным. Первые социумы — очень мрачные и тяжёлые явления.

Первое колесо было из цельного куска дерева. Первая письменность — на каменной плите. История общества начинается не с малого, а с огромного — с мегалитов.

Мегалиты, конечно, памятники именно совместных усилий, требовавших труда сотен людей в течение сотен лет. При этом не было не ни-че-го, даже домашних растений ещё не было. Понятно, что труд по сооружению мегалитов был таким же добровольным, как труд по сооружению пирамид, зиккуратов или Исаакиевского собора (который, кстати, последний мегалит — каждая колонна весит сотню тонн).

Где жили строители мегалитов? Непонятно, видимо, жильё было такое неказистое, что не сохранилось. Но после мегалитов появляются мега-города — как Мохенджо-Даро в Индии, как Ур в Междуречьи. Десятки тысяч человек ютятся в крошечных комнатушках. Да, канализация есть — но комнатушки очень крошечные, куда по доброй воле не поселишься. История социума начинается не с малого, а с большого, и не с доброй воли низов, а с принуждения сверху — все эти города возглавляются царями, номенклатурой, и нравы здесь очень жёстские, и войны между городами ведутся за скудные ресурсы с огромным ожесточением.

Сегодня было бы сумасшествием, если бы два города стали воевать друг с другом, так было бы сумасшествием сегодня полагать, что общество должно функционировать на основах принуждения и повиновения, а не демократии и свободы. То, что это не все понимают, лишь свидетельство того, что прогресс постепенен, а не того, что идея свободы неверная. Ведь и сегодня некоторые думают, что идеальное колесо — это стальная блямба от танка, а лучший способ писать — зубилом по граниту.

За политику без дарвинизма!

Дарвинизм как гипотеза о победоносности сильнейшего наукой отставлен. Эволюция движется более прихотливыми путями. Однако, «социальный дарвинизм» жив. Это, собственно, и не дарвинизм вовсе, а меланхолия в пальто (если без пальто — то цинизм). Ведь «сильнейший» применительно к человеку может означать очень разные вещи. Биологически, физически различия между людьми минимальны, велики различия психологические — а в понятие «психологического» входит и нравственное. Или безнравственное. Лже-дарвиновский цинизм верует, что побеждает подлейший. Бабло побеждает добро. Ломать не строить.

Это очень древнее мировоззрение. Оно возникло в противовес взгляду на мир как на постоянное повторение. Возможно, это был даже позитивный прорыв, открытие того, что мир не просто комбинация инь и янь, что есть ещё всякая хрень, нарушающая мировое равновесие. Был золотой век, да весь вышел.

Христианство может включать в себя это учение как частный случай. Достаточно вспомнить обер-прокурора Синода К.П.Победоносцева с его объяснением, почему надо подморозить Россию: «Людишки поизг…венились». Конечно, Победоносцев был не первым Дедом Подморозом, подавно и не последним.

Социальный дарвинизм, однако, очень унылое мировоззрение, а это уже не слишком вяжется с верой в Воскресение Христово. Формально, конечно, вера в Воскресение присутствует, но вот что «Царство Божие приблизилось» — этого нет. Или приблизилось, но нам-то что? Будущего века чаю, а пока закатываю Россию в консервную банку, чтобы остановить поизг…венивание. Очень жалко закатываемых, но другого пути нет.

Парадокс в том, что само закатывание есть то самое изг…венивание, зло и разрушение, которое хотят предотвратить. Гильотина оказывается лекарством от всех болезней — насморка, большевизма, коррупции — за единственным исключением. Гильотина не лечит от болезни палачества. Гильотина есть возбудитель этой болезни, и никакого лекарства палачам нет, кроме самообмана и наркосодержащих веществ, а это как-то выходит кисло.

В современном мире социал-дарвинизм, он же вельтшмерц или Мировая Скорбь, смотрится не так, как в мире античном. Можно сколько угодно бранить прогресс, оплакивать две мировые войны и засилье мирового капитала, но всё-таки за две тысячи лет слишком многое изменилось к лучшему. Задача ясного ума сегодня — объяснить не происхождение зла, а происхождение добра. Если всё так плохо, почему же всё не так уж плохо? Земля кормит в десять раз больше людей, чем во времена Христа, живут эти люди дольше, рабовладение и распятия случаются, но всё же немного реже прежнего. Пенсии пока ещё есть, а от такого мирового зла как телевидение, интернет и бульварные газеты нетрудно защититься, не тратя деньги на телевизор, компьютер и газеты.

К России, между прочим, это тоже относится. Да, всемерно вырос уровень благосостояния советских людей, что сделало их ещё бесчеловечнее и агрессивнее к окружающему миру. Да, потребительство и распутство духовныя и плотския лютуют в России как нигде в мире. Но всё равно можно много больше, чем при Брежневе. Позитивная динамика налицо. Хочется Нюрнбергского процесса, десоветизации, демилитаризации и деподонковизации? А третьей мировой войны, которую бы начала Россия и которую бы проиграла, не хочется ли? Нюрнбергский процесс — результат проигранной войны, а не внутреннего преображения немцев. Внутреннее преображение произошло много позднее и по совершенно другим причинам. Причём, заметим главное — оно произошло.

История мира в представлении социал-дарвинизма выглядит так. В начале сотворил Бог небо и землю. Потом пришёл кто-то и устроил Большой Взрыв. После чего все разговоры про то, есть Бог, нет Бога, смысла не имеют. На последствиях Большого Взрыва живём, и каждый день какая-нибудь сволочь устраивает взрыв поменьше. Такие дела.

Надо отдать должное социал-дарвинистам: они лично подлостей не делают, взрывов не устраивают. Подонки обходятся безо всякого мировоззрения, на то они и подонки. В крайнем случае, они берут для прикрытия что-нибудь светлое и чистое, типа христианства, но уж никак не цинизм.

Ответ социал-дарвинизму лежит там же, где и ответ дарвинизму классическому. Побеждает не сильнейший, побеждает мутирующий. Сильнейший к мутациям не способен. Гора не растёт, гора крошится. Выражение «большой взрыв» — просто неудачная метафора, которая объясняется тем, что Нобель разбогател на производстве взрывчатых веществ. Появление мира — не большой взрыв, а большая мутация. Мутация ничего во всё. На взрыв это похоже не больше превращения репчатого лука в зелёный. Да, с человеческой точки зрения «ничто» и «всё» — противоположности, но с точки зрения Творца они — как зерно и колос, и эту точку зрения, столь чужую для нас, надо уважать или, по крайней мере, знать.

Ровно то же самое и на уровне отдельной человеческой жизни (кто-то скажет «микроуровень», но ведь всё зависит от точки зрения; для Библии это макроуровень, и это не так глупо, как может показаться пятикласснику). То, что кажется нам взрывами — это вызревание и выброс нового. Нацизм и большевизм — не какие-то вторжения в здоровую жизнь, одно из которых отразили и теперь нужно отразить второе, чтобы вернуть здоровье. Не была жизнь до нацизма и большевизма нормальной, она была больной, и болезнь эта многовековая. Ну не возвращаться же как к норме в мир, где женщины не имеют права голосовать, где теория относительности уже есть, а ежегодного оплачиваемого отпуска ещё нет.

В этой больной жизни была творческая сила, она рвалась наружу — и вырвалась. Этот рывок и вызвал сопротивление больного организма, это сопротивление и проявилось в виде мировых войн и тоталитаризмов, проявилось и всё ещё проявляется. Ну ничего, болезнь сопротивляется, а здоровье здоровается, смерть смертствует, а жизнь жительствует — и говорить о победе подлости так же смешно, как считать города пригородами кладбищ. Не обязательно верить в воскресение, чтобы не верить в бессмысленность жизни. Поэтому вера в воскресение и есть вера, а не знание, бонус, а не база, радость, а не занудство.

Двуручная пила политики

Не бывает нехватки производителей, бывает нехватка потребителей. В социальной жизни потребители — граждане. Если в России нет политиков, а только политиканы, это означает, что нет спроса на политиков.

Человек сперва выбирает не политика, человек прежде всего выбирает, быть ему политическим существом или политиканствующим. Политиканствующий гражданин не только тот, у кого нет прочных идей, а тот, у кого нет верности хотя бы непрочным идеям. Грех жаловаться, что не появляются хорошие политики, если сам не готов быть верным политику, о котором мечтаешь.

Политиканы лезут на социальную сцену непрерывно, при любых режимах и системах. В некоторые эпохи политиканы заполняют сцену — но таких эпох не так уж и много, обычно политиканы, как и любые авантюристы и мошенники, большим успехом не пользуются. Политиканство, как и любой грех, это невроз, а невротик не может добиться успеха, если только вокруг него не окажутся люди с ещё худшими неврозами. Так пришли к власти Ленин и Гитлер. Надо понимать, что на одного победившего тирана всегда приходится сто тысяч тиранов, которые спились, умерли или выздоровели, не добравшись даже до поста письмоводителя. Это хорошая новость — общество всё-таки обычно отфильтровывает социопатов.

Политик же — именно потому, что это умный и дельный человек — внимательно оценивает свои шансы на успех. Он не начнёт политическую деятельность, если он не видит запроса на свои идеи, или если запрос есть, но вялый и ненадёжный. Если потенциальный избиратель ничем не готов помочь, если он иждивенец, готов разве что побузить, не более того — политик предпочтёт заняться другим делом. Это же политика, не религия или наука, где самопожертвование норма. Политическая жизнь слишком преходящее явление. Не столь эфемерное, как филателия, но всё же не стоящее самопожертвование ради самопожертвования. Политик охотно пожертвует собой, если он уверен, что это поможет кому-то. Поможет — а не превратится в красивую картинку, в повод повздыхать, возложить цветочки, лишний раз разочарованно протянуть «нет правды на земле». Политика — двуручная пила, а не кайло, и вторая ручка не у врага, а у друга.

В защиту непристойного

Ношение/владение оружием, проституция, аборты, рабство, матерщина, громкая речь на улицах, нарушения прав человека, тоталитаризм, нацизм, большевизм... Я решительно против запрета всех этих явлений. Решительно! Так же решительно, как я против этих явлений. Они исчезнут сами собой, когда станут непристойными. Непристойно ходить под себя — и люди не ходят под себя, никто. Потерпим, добежим... Непристойно пускать ветры...

Далеко уйдёт по улице человек, несущий в руках отрубленную голову или руку, из которых капает кровь? Продадут ли ему хлеб? Будут ли сидеть рядом с ним в кафе, соприкасаться с ним в метро? Но ведь человек в военной форме это самое и есть. Явление непристойного.

Вот пусть и эти все дела станут непристойными, а не запрещёнными. Пусть существует непристойное, а не противозаконное. Пусть существует невозможно неприличное, а не возможное преступное.

Разница колоссальное: запрещённое это всего лишь вредное и опасное, а непристойное это немыслимое. Это то, чему учат в первые два года жизни, пока говорить не начал, и учат всерьёз, без дураков, личным примером и ласковым словом.

Конечно, такой подход требует принципиально другого уровня общения между людьми. Запрещённое вообще не требует общения, оно требует лишь дубинки. Непристойное существует там, где люди общаются друг с другом. Вот почему нормальное («открытое», «коммуникативное», «персоналистическое») общество есть общество общения. Но ведь только общество общения есть общество в точном смысле слова. А совокупность людей, где всё решает невидимая угроза наказания, есть стая.

Это утопия? Утопия — это когда принудительно, через государство, когда торопят «цигель, цигель, айлюлю, а то...». Утопия — это то, в чём мы живём и от чего все наши беды. А это — воспитание. Это — в перспективе бессмертия. И уж конечно, в отличие от той кошмарной утопии, в которой живёт человечество, никто не призывает сразу запретить суды, правозащитные организации, армию и т.п. Излечение начинается из глубины больного организма, и не нужно больной организм убивать, чтобы вылечить. Потихоньку, полегоньку, тут таблеточка, тут клизмочка...

Большинство родителей ужаснулись бы при мысли, что надо в таком духе воспитывать детей. Потому что это не воспитание, это — самовоспитание. Это перенос центра тяжести извне вовнутрь.

В защиту пристойности

Представим себе, что появится государственная монополия на использование носовых платков. Использование носовых платков будет подлежать строгому лицензированию, на каждое использование нужно будет оформлять особое разрешение. За особую плату можно будет получить месячный или даже годичный абонемент.

Депутаты будут получать лицензию на пользование носовыми платками на время депутатства. Либералами станут те политики, которые будут призывать отменить эту привилегию и сморкаться, как делают рядовые граждане. В целях государственной безопасности силовики и высшее руководство будут пользоваться бронированными платками немецкого производства. На публике. Частным образом они будут использовать батистовые платки от Армани. Вообше же импорт носовых платков будет запрещён в целях поощрения отечественного производителя от конкуренции, а отечественного потребителя от некачественной продукции, не соответствующей российским нормам. Признаком особой роскоши станут отдельные платкохранители, которые будут вытирать нос владельца лицензии на использование платка.

Если такая ситуация продержится два или три поколения, что будет, когда государственную монополию отменят?

Ничего особо не изменится. Утраченную традицию восстановить очень трудно. В современной России смотрят как на сумасшедшего на человека, который православный, но не член государственной Церкви (все прекрасно знают, какая Церковь — государственная, но делают вид, что не знают). Так же будут глядеть на человека, который сморкается в платок, когда сморкание — дело государственное. Никто ведь не ходит у себя дома в костюме с галстуком? Это лишь в государственных учреждениях уместно.

По этой же причине, когда современный российский политический деятель хочет показать свою близость «народу», он говорит сальность или что-нибудь глумливое. Правильная, нормальная русская речь монополизирована государством. Частное лицо должно материться и сморкаться. Свобода чихать соблюдена — более того, в стране, где ликвидирована свобода носовых платков, только и есть, что свобода чихать на всё. Как в стране, где ликвидирована свобода печатного слова, остаётся лишь свобода слова непечатного.

Между тем, носовые платки, литературный язык, хорошие манеры и многое другое изобрели именно частные люди. Чихать может лишь частный человек, так и платком пользоваться может и должен лишь он безо всяких ограничений. Свобода носов есть свобода носовых платков. Ужас в том, что человек, выросший в культуре, подвергнувшей частную жизнь репрессии в течение длительтного времени, с огромным трудом может открыть для себя правду о себе. Однако, правда заключается в том, что этот огромный труд вполне посилен каждому и любому, не всем вместе, а именно любому и каждому в отдельности.  

В защиту толерантности

В русском языке толерантность обычно ассоциируют с домом терпимости. Между тем, более точная ассоциация — с «Господь терпел и нам велел». Так что тут как с пятнами Роршаха — кто о публичном доме думает больше, чем о Боге, тот и нетолерантен. «Толерантность» именно от латинского глагола, означающего «претерпевать страдание», «переносить». В чем страдание?

Для подростка, например, величайшее страдание, когда его не принимают в кружок, который ему кажется центром вселенной. Могут принять, но при этом снисходительно, не замечая, не разговаривая — и подростку кажется, что к нему отнеслись толерантно. Лучше бы, думает он, обругали и прямо сказали, в чём у меня изъян, я бы изменился! Да нет, снисходительность вовсе не горит желанием «принимать». Снисходительный человек самодостаточен, толерантный же болезненно относится к особенностям другого, но — терпит. «Господь терпел». Иисус на кресте терпел физическую боль, а до и после — терпел людей, точнее, терпел бесчеловечность людей, недочеловечность людей. Можем ли мы пожаловаться, что Он не объяснял нам, как мы должны измениться? Обычно жалуются, что объяснений было слишком много.

Толерантность есть отношение совершеннолетнего к совершеннолетнему. Толератнтный человек не рассматривает другого как «приезжего», как кого-то, кто вторгся на «мою территорию». Планета Земля не делится на «мою территорию», «твою территорию». Другой поселился на улице, где я живу — это его частное дело. В мой дом захочет войти — другое дело. Так ведь нет, исходная посылка человечества — ксенофобия. Толерантность и есть не какое-то самостоятельное качество,а всего лишь анти-ксенофобия, как свобода есть анти-рабство, и этого более чем достаточно.

Конечно, определенный привкус ксенофилии в толерантности есть. Терпеть другого, мучительно переживая его инаковость, — это, действительно, терпимость. Нечто зубоврачебное. Но вот «Господь терпел» не потому, что люди другие. Если бы люди были отличны от Бога! Мы и должны быть отличны — мы же образ Божий, не Бог, и сколь ни обоживайся, а богом не будешь. Господь терпел, что люди — нелюди, это совсем другое. А что другие — так Он для этого людей и создал.

Физики говорят о возможности «тепловой смерти Вселенной». Если холодное будет нагреваться от горячего, а горячее остывать, то по логике всё станет одной температуры и тогда не только жизнь прекратится, а всё прекратится. А если все люди станут одинаковыми, будет ещё хуже. Радоваться надо различиям, а не рвать волосы на себе или, тем более, на других. Потому и в Апокалипсисе не сказано «горе тебе, ибо ты слишком горяч» или «ты слишком холоден», а сказано, что блевать хочется, потому что и не холоден, и не горяч. Насчёт «блевать» — претензии не ко мне, а к Кириллу и Мефодию, к славянскому переводу. Да, слишком крепко, но неужели было бы лучше иметь один-единственный вариант Библии на языке Снежной Королевы?

Можно ли заменить толерантность любовью, как ее традиционно проповедует религия? Не «терпи со сжатыми зубами», а «люби, как Бог любит»?

Такая формулировка показывает, прежде всего, что человек так и не понял: толерантность — вовсе не со «сжатыми зубами». Толерантность — абсолютно естественное принятие мира во всем его разнообразии. Конечно, если человек при наступлении зимы сжимает зубы… Но это проблема конкретного человека… Или конкретной страны — в постреволюционной России, пожалуй, и до сего дня ненавидят и стреляют от бедра с равнодушной полуулыбкой на устах, расслабленно, думая о своем. А вот при предложении не стрелять — сжимают зубы…

Главное же: Бог — не затычка для дырявых человеческих сердец. Да, Бог любит всех. Но почему я должен об этом говорить, даже если я в это верую? Ну, любит. Я-то не Бог. У меня своя жизнь, свои проблемы. У другого — тоже. Даже если он верующий, ну что я ему буду тыкать Бога под нос?

Проблема даже не в том, что это не работает — вон, американские рабовладельцы веками говорили о любви Божьей, и сейчас говорят, но чернокожих, евреев и итальяшек как не любили, так и не любят. У нас в России тоже — кто больше всего о любви Божией, тот самые паскудные слова вещает про конкретных людей.

Проблема в том, что тот, кто неспособен свою веру веровать внутренне, а с неверующим говорить на его языке, вызывает подозрение, что он вовсе и не верует, а лишь использует религиозный язык для курощания окружающих. Это ведь скрытая угроза: либо ты как я и веруешь, тогда ты при словах «Бог любит» вытягиваешься смирно и любишь, либо ты сука-падла-атеист, я тебя запретю.

Жена меня любит — я же не использую это как аргумент в пользу толерантности. Моя жена, любит меня лично, как говаривали в старину, «не про вас, а про мой запас». Эта ее любовь дает мне силы и на толерантность, и на дружбу, и на любовь к ближнему, но поделиться ею я не только не могу, но и не имею права.

Критерий роста веры такой же, как критерий роста колоса: то, насколько глубоки корни (а религиозная терминология — это корни), а насколько весом и спел колос — то есть обычные человеческие поступки и слова. А если у колоса корни в три метра или, совсем кошмар, корни у него в воздух пошли расти и болтаются как огромный куст, то это уродство и пустоцвет.

В защиту пропаганды

Вера в то, что бесполезно говорить с циниками-зомбирующими и с наивными-зомбированными, есть вера, а не знание. Вера неверная — суеверие, предрассудок. Надо говорить! Нету такого гипноза, который бы навсегда лишал человека человечности — а способность думать, слушать, делать выбор и есть суть человека.

Если мы соглашаемся с тем, что говорить со взрослым («сформировавшимся») человеком бесполезно, разумно лишь воспитывать «подрастающее поколение» — тех, кто еще не сформировался, то мы и становимся наивными циниками. Циниками — потому что пытаемся манипулировать людьми, наивными — потому что решаем, что несовершеннолетними людьми можно манипулировать. Вот советская власть (фашизм, капитализм) в школе оболванивает молодёжь — и уже потом болваны верны соответствующей власти до гроба. Соответственно, либо меч, либо школьный дневник. Либо солдат, либо учитель — а другой либо вражеский солдат, либо ученик.

Плохая новость: и ребёнок не «зомбируется», а делает свой выбор. Никогда не свободный на сто процентов, но никогда и не «среда заела». У святого учителя сплошь и рядом ученики грешные. Бывает и наоборот. Иначе бы давно человечество гомогенизировалось, состояло бы сплошь из святых или сплошь из греховодников.

Хорошая новость: и взрослый, подвергшийся жуткой промывке мозгов, открыт слову. С ним можно и нужно говорить, свидетельствовать ему о своей вере, открывать ему свои знания. Делать это надо по Чацкому, а по Фамусову — «с чувством, с толком, с расстановкой» — но делать это надо обязательно. Не только для того, чтобы обрести единомышленника, направить на путь истины, но чтобы не превратиться в сыча, дуб, икону с высокомерно поджатыми губами.

Чтобы говорить, надо уметь не говорить. Успешны те разговоры, где обе стороны свободны не разговаривать и знают это. Иногда успех разговора определяется ещё до его начала. Самый яркий случай за последнее время — президент Чечни Масхадов, придя в Кремль на переговоры с Ельциным, отказался садиться в одном ряду с секретарями Ельцина. Он потребовал, чтобы его посадили напротив Ельцина, как главу независимого государства. Ельцин сказал, что этому не бывать. Масхадов повернулся к двери и пошёл. Ельцин сдался.

Болезненным самолюбием и злопамятностью, однако, Ельцин не уступал своему преемнику — Масхадова убили. Но его убили бы и в случае, если бы он уступил Ельцину.

Вот почему борьба за свободу в Украине началась с отказа вести переговоры с гнилым президентом. «Майдан» весь был отказом разговаривать с тем, кто под видом разговоров — унижает и убивает.

Как определить, когда другой имитирует готовность поговорить, а когда у человека, по видимости решительно отказывающегося от беседы, всё-таки есть трещинка, через которую можно проникнуть со словом? Как-как… Всеми доступными средствами. Методом тыка. Постом. Молитвой. Танцами. Чем угодно, но твёрдо представляя себе предел, после которого танцы заканчиваются и — либо разговор, либо анафема — до лучших времён. Надеяться на которые всё равно стоит, и, даже порвав отношения, стоит время от времени щупать — не изменилась ли ситуация. Дверь открытой не оставлять, но к шуму на улице прислушиваться.

Свобода от налогов или свобода от смерти?

Борьба за свободу у одних начинается как борьба со слишком тяжёлыми цепями, у других как борьба со слишком тяжёлыми налогами. Если король устанавливает невысокие налоги, не ведёт убыточных войн, — да здравствует король! Тут разница между свободолюбием и либерализмом. Раб не бывает либералом, а рабовладелец — сплошь и рядом. Он либерально относится к рабам и хочет платить за них поменьше налогов.

Помнить об этом полезно, чтобы понять, что «либерализм»  (в кавычках, потому что название прилагается к очень разным взглядам) не случайно есть именно «либерализм», а не «свободизм». Того, кто считает главной свободой свободу не платить за лечение или пропитание другого, можно называть либералом — но точно ли он свободный человек или он раб своих предрассудков?

Скорее, раб. Предрассудок же в том, что заранее принимается за аксиому, что помощь ближнему — дело сугубо добровольное. То ли дело война! Война — это дело серьёзное, которое никак нельзя доверять доброй воле частного лица. К войне надо быть готовым заранее, не дожидаясь нападения! А милостыня — по запросу. Поэтому к войне готовимся вместе, платим налоги неукоснительно. А ребёночку на рак — пусть мамочка пишет бумажечку, а мы выясним, отчего папочка не заработал сам, не лишить ли родительских прав, не поместить ли ребёночка в кадетское училище. От рака умирает, так тем более, пусть хоть перед кончиной кого-нибудь из врагов отечества убьёт.

Этим, кстати, либералы с закрытым кошельком и поднятым забралом отличаются от либертариан, которое и войну в своих фантазиях приватизируют. Каждый сам себя обороняет либо нанимает частную же армию. Разумеется, каждый либертарианин — обычно это усталый клерк, развлекающийся составлением подробных описаний Утопии — видит себя не жертвой частной армии, даже не её солдатом, а её распорядителем.

Либералам же с закрытым кошельком и поднятым забралом хочется предложить: а давайте-ка сами себя защищайте! Каждый сам берёт атомную бомбу и... И волочёт её из Нью-Йорка в Хиросиму. Если бы президенту Трумэну предстоял такой путь, вряд ли бы он приказал бомбить Хиросиму. То есть, приказал бы непременно — но самому себе. И у первой же ступеньки остановился — как её скатить-та, болезную?!

Война — государственное дело, а милосердие — частное? Мир не просто лежит во зле, мир лежит во зле мордой вниз. Всё перевёрнуто. Война — это разрушение, боль, ложь, как можно это делать принудительным для всех жителей какой-то страны? Милосердие же — это жизнь, буквально жизнь. Как можно жизнь оставлять на волю случая? Пока скряга накосит сена, лошадка сдохнет!

Конечно, доброта и у богачей случается — например, её проявляют к богатым людям во времени разных кризисов, ссужая им деньги из государственной казны по их просьбе. Поскольку богатые люди обычно ещё и участвуют в управлении либо дружат с теми, кто управляет, им помогают охотно. Если очень богатый человек разорится, плохо будет многим, кто на него работает. Если бедняк разорится... Но бедняк не может разориться, он же бедняк!

Деньги это власть, причём власть самая опасная, самая развращающая — односторонняя, бесконтрольная. Такая власть омертвляет своего носителя, превращая его в бесчувственное чудовище. Вот для этого и придуманы налоги — которые отбирают часть денег самым механическим, бесчувственным, бездушным способом, и деньги оказываются у бездушного государства. Одно отчуждение лечится другим отчуждением.

Для тех, кому важно христианство, можно заметить, что доброта и вера слабо связаны не случайно. Это условие свободы, а свобода — условие благодати. Бог предусмотрел всё, чтобы индуист или атеист мог быть личностью и любить, не обращаясь в христианство. Иное было бы дешёвый шантаж, и в истории очень много было и есть шантажа со стороны представителей Бога (впрочем, и атеизма): мол, без нас ничего ни у кого не выйдет. Дух дышит где хочет, проказник эдакий! Человек может запрещать государственную благотворительность (он же welfare, он же социальная помощь и пр.): мол, это поощряет иждивенцев и бюрократию. А Евангелие говорит просто: накорми, напои! Вы накормили Меня — молодцы. А как накормили — не сказано. «Вы» вполне можете и через государство покормить-попоить. Как в походе: можно, конечно, каждому свою пайку на привале кушать, отгородившись от других, но друзьям или особо непредусмотрительным отщипывая от бутерброда. А можно — и нужно — вывалить всё и есть вместе. Не «отобрать и поделить», а «скинуться». Делить же будет кто-то другой — и при всех издержках бюрократии, в этом есть свои плюсы. Правая рука не может не знать, что делает левая, так что всё равно будет гордиться своей добротой, а налогоплательщику гордиться особенно нечем. Он заплатил налог – и гуляет. Вот где смирение так смирение!

Как помочь, не превращая человека в иждивенца? Как помочь, сохраняя частную собственность, не превращая государства в тоталитарного монстра, который всё у всех отбирает и перераспределяет по усмотрению чиновников? Как? Как? Как?

Это хорошие, вкусные вопросы, на которые никогда не будет дано единственного ответа даже в границах одной-единственной страны, тем более, всего человечества. Для того и свобода как основа политики, чтобы самые хорошие люди, получившие власть, не доводили до катастроф. А катастрофы случались, очень даже случались! В музее Зальцбурга до сих пор стоит игрушечная виселица, на которой вздёрнута кукла, изображающая епископа — тот во время голода отказался поделиться с горожанами своими запасами зерна. Каждые две минуты виселица содрогается, загорается красный свет, раздаётся сатанинский хохот и фигурка епископа падает в раскрывшийся адский люк. Ничего личного, просто напоминание: налоги и смерть кое-чем похожи, налоги, однако, намного гуманнее и помогают отодвинуть смерть, а разве не в этом смысл жизни.

См. другие книги и эссе Якова Кротова: yakov.works