Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь

Яков Кротов

ВВЕДЕНИЕ В ВЕЧНУЮ ЖИЗНЬ

ЕДИНАЯ ЦЕРКОВЬ

«Единая Церковь» это «масло масляное». Слово «церковь» и должно переводиться как «единство».

Всякая религия говорит о единстве. «Религия» это ведь тоже обозначение единства, латинский корень этого слова обозначал связь. Древние римляне объясняли слово «религия» как «связь с Богом», но имелась в виду не связь одного человека, а связь всех.

Точно та же идея объединения в Боге всех людей есть в иудаизме («синагога», «народ Божий», «Израиль»), есть в исламе («умма»), в буддизме («сангха»).

В конце концов, не только у верующих, но и у неверующих людей есть жажда единства, понимание, что единство – норма для человечества, а разобщённость есть ненормальность.  Верующий отличается тем, что ищет единства не только с людьми, но и с Богом. Даже сперва – с Богом, а уж в Боге и с Богом приходит единство с людьми. Не временное единство, а вечное, и не материальное – психологическое, политическое – а всеохватное.

Возможно и пересечение верующих и неверующих. Гуманист-христианин говорит о Церкви как человечестве, гуманист-атеист говорит просто о человечестве, но «человечество» для обоих норма и критерий единства.

Только на каждого атеиста – и на каждого верующего – довольно бесчеловечности. Как могут быть едины палачи и жертвы, обманщики и обманутые? Библейские пророки говорили о рае как месте, где будут рядом лежать лев и ягнёнок. Что ж, в цирке такое уже бывает. Но будет ли рай там, где рядом окажутся людоед и его жертва? Тем более, можно ли говорит о единстве сейчас?

Говорить-то можно! Самый простой способ говорить о единстве людей, когда единства нет, это не считать людьми тех, кто не с тобою. Конечно, «простота» способа не означает ни красоты, ни доброты, ни правды. Просто «своих», с кем едины, называем человечеством, а остальных – варварами. «Мы» - носители слова, разумной речи, главного признака человечности. «Мы» - едины, мы – «словене». А остальные – немые, «немцы». У нас в начале слово, а у них – бормотанье как у животного. «Вар-вар-вар». Варвары!

Это ещё мягкий вариант. В жёстком варианте «другой» - это опасный враг, подлежащий уничтожению. Сорняк. Вредитель. Хищник. Чума. бацилла, микроб. На религиозном языке – иноверец, еретик, раскольник, схизматик, иноверец. Неканоничный человек. В общем, нелюдь. Сжечь, а если не получается сжечь, то не разговаривать с ним, не кормить его, не поить его, анафема. Мы – едины, а кто с нами не един, тот никто и хуже, чем никто. Антихристы.

Говорить так можно, только это ведь не решение задачи, а игра словами. Опасная и разрушающая душу игра.

Слова о вере в единую Церковь появились в Символе веры, когда уже разъединение Церкви перешло всякие границы. Точнее, древние границы между людьми – государственные и этнические – стали брать верх над единством веры.

Египтяне против византийцев, эфиопы против египтян, византийцы против итальянцев, итальянцы против галлов, галлы против англов, англы против ирландцев… Моя страна – не одна из многих, моя страна – единственная, и единство человечества – у меня, а остальные вообще никто и звать их никто.

По этой логике китайцы называли свою страну Поднебесной – а кто не китаец, тот не под небом, а незнамо где. Россию в XVII веке называли Подсолнечной не потому, что торговали подсолнечным маслом (его ещё не было), а потому что себя одних считали пребывающими под Солнцем. Мы – единое человечество, а остальные – так, вроде укропа, какой-то странный самосев.

На деле, даже единство внутри одной группы – всегда кажущееся, непрочное, принудительное. Две тысячи лет назад в Израиле вроде и было единство, но при этом была бешеная ненависть между иудеями и самаритянами. Да и между жителями южного Израиля и северного – Иудеей и Галилеей – отношения были как между москвичами и рязанцами в XIV веке, как между англичанами и шотландцами в XVII веке, да как между жителями южной Италии и северной в наши дни. До резни не доходит, но взаимные издёвки и подзуживания – это отнюдь не то, что можно назвать единством. Видимость единства демонстрировали только перед лицом общего врага – греков, персов, римлян, арабов, египтян.

Впрочем, внутри иудеев единство тоже было очень относительное. В один Храм ходили, а после ходки готовы были поубивать друг друга. Да и поубивали – восстание против римлян было прежде всего восстанием одних евреев против других.

Копившиеся десятилетиями раздоры вырвались на свободу – если считать кровопролитие свободой. Вырезали многих, и в результате нация стала более единой в смысле единообразия. Исчезли саддукеи, христиан выгнали, из десятков разнообразных течений внутри верующих в Бога Авраамова выжило одно. Но можно ли считать единством, если из всех семьи выживает один?

Можно! В наши дни тоже предостаточно верующих, которые считают правильным путём к единству – отмежёвывание. Единство Церкви тогда – как острие хорошо обструганного карандаша. А что карандаш вообще-то был частью дерева, которое давало тень и плоды, - это как бы и неважно. Ну их плоды, зато карандашом можно на бумаге красиво написать слово «единство».

Конечно, такой путь к единству – путь исключения, вычитания, обстругивания – это не путь христиан. Увы, он и не монополия христиан. Собственно, само «христианство», «церковь» - это уже стружка, результат того, что единство иудаизма попробовали выстроить за счёт изгнания верующих в Воскресение Христово иудеев. Вот изгнанные – это христиане и есть.

Означает ли это, что путь к единству Церкви лежит через воссоединение с иудаизмом?

В истории вообще не бывает путей назад. Человек – образ и подобие Творца, а Творец – не Реставратор. Да и нет уже того иудаизма, который был во времена Ирода и Тиберия. Некуда возвращаться. Всё изменилось. Неизменным осталось разнообразие и страх перед разнообразием. В современном иудаизме множество течений – как и во времена Понтия Пилата. Есть либеральный иудаизм, есть антилиберальный, и к христианству с исламом это тоже относится. Симметрии тут нет – «либералы» считают верующими не только себя, а вот «антилибералы» - увы… Одни не отрицают того, что до единства ещё шагать и шагать, но веруют в то, что перед Богом все шаги уже отшаганы. Другие – стругают и стругают, не считая нужным куда-либо шагать.

Единство Церкви оказывается частью единства Синагоги. Единство христианское невозможно без единства христианства с иудаизмом. Воссоединение христианства и иудаизма – абсолютно нормальная и даже реальная задача. Если человек считает, что либо иудаизм, либо христианство, - всё, неважно, иудей он или христианин, он застрял в разъединении.

Самое же удивительное, что воссоединение христианства и иудаизма, – лишь начало, причём неверное, в ложном направлении. То же относится и к воссоединению протестантизма и католичества, старообрядчества и православия, православия и католичества. Нужно делать шаги к такому единству, но нужно и понимать, что эти, кажущиеся невероятно большими, даже невозможными для религий, - это лишь крошечные шаги для человечества в целом. Такие «единства» - только разбег. Соединить религии, традиции, конфессии, - это вообще не имеет отношения к единству Церкви («человечества», «уммы»). Ведь это – организации и традиции, а не люди, формы жизни, а не сама жизнь.

Единство всегда – единство людей, а не религий, традиций, взглядов. Взгляды без человеков – как скелеты. Можно очень красиво разложить кости, распределив их по размеру, цвету, формам, и выйдет цельное произведение архитектурное искусства. Такие сооружения – «костницы» - реально существуют в Европе, самое большое – в парижских катакомбах. Отличный символ анти-единства в единстве.

«Верую во единую Церковь» когда-то означало не веру, а убеждённость, что только часть человечества – единственная правильная Церковь. Одни так веровали и печалились, другие так веровали и радовались. Убеждённость абсолютно рациональная, основанная на фактах – вот такие-то наши догматы верные, поэтому и единая Церковь только наша.

Сегодня «верую во единую Церковь» противостоит не вере другого в то, что его Церковь единственная представляет единое человечество. Сегодня вера в единую Церковь противостоит очень разным взглядам: духу исключительности, замкнутости, но и духу равнодушия к вере, попытке дешёвой ценой купить дорогой товар – ценой отказа от оформления веры в слова купить единство. Единство, конечно, выйдет, но оно будет уже не совсем человеческое, будет напоминать стадо мычащих коров. «Верую в единую Церковь» означает и верность своей традиции – традиции своей общины, конфессии, религии, Церкви, и верность каждому живому человеку, умению найти – а иногда и создать – единоверца в иноверце, верующего в неверующем, друга во враге, живого в мёртвом. «Единая Церковь» - как «вечная любовь». Просто, выбора нет – либо любовь вечная, либо она и не любовь, либо Церковь единая и охватывает всех людей, когда-либо живших, живущих и будущих жить, либо она вовсе и не Церковь. Либо единство единительное, либо оно и не единство. Понятно, что как нельзя определить, вечная ли любовь – ведь вечность на то и вечность, что у неё нельзя нащупать конец, так нельзя определить, едина ли Церковь (религия, человечество). Определить елинство нельзя, а делать единство – можно. Это и будет плод веры «в единую Церковь», без которого эта вера мертва.

 

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова