Любовь к Богу

 

«Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим:» (Мф, 22, 37).

Матфей считает, что Иисус отвечал на вопрос, Лука — что Иисус задал вопрос, а книжник ответил, Марк — что Иисус и задал вопрос, и сам ответил, а писец (грамматик) одобрил ответ. Матфей и Марк помещают рассказ сразу за рассказом о споре Иисуса с саддукеями, так что Иисус предстает подчёркнутым сторонником фарисейской традиции и противником саддукейской. В любом случае, для синоптиков характерно добавление к тексту Пятикнижия двух компонентов: предписание служить Богу «умом» (не «силой»), и разделение служения на четыре компонента. У Матфея, правда, деление трёхчастное: служить сердцем, душой, умом. У Марка и Луки добавлена ещё сила.

Сергей Рузер указывает, что в эпоху Второго храма, в частности, в «Пешитте», термин Втор. 6,5 понимался как «богатство», «владения». Бога надо любить сердцем, душой и силой — в смысле, мощью, владением. Он предполагает, что именно понимание силы как собственности объясняет эпизод с Ананией и Сапфирой и знаменитую фразу из Деяний о том, что у первой общины всё было общее. Биргер Герардсон предположил, что рассказ об искушении в пустыне отсылает к этой заповеди — готовности не иметь ничего.

Сергей Рузер  разыскал среди многих томов раввинистических притчей две-три фразы о том, что любовь к Богу может означать мученичество. «Любить Бога всей душой» означает быть готовым прославлять Бога даже, когда душу (жизнь) отбирают. Отсюда делается вывод: учение Иисуса о любви к врагам есть часть иудейской традиции, ничего оригинального не содержащая. А это, в свою очередь, подтверждает главный тезис книги (и её исходную гипотезу, которая сама себе подтверждает):

«Компиляторы Евангелия и других текстов новозаветной традиции использовали библейский текст в соответствии со своеобразным герменевтическим стилем литературы позднейшего периода Второго Храма. Другими словами, они ссылались не только на сам библейский текст, но и (более всего?) на толкование в мидрашах, в пределах которого функционировал библейский текст, иногда даже не делая ясного различия между этими двумя феноменами».

Рузер явно пытается восстановить равновесие, нарушенное средневековым христианством, которое забывало о том, что Иисус был евреем по культуре, но в результате равновесие нарушается в другую  сторону и Евангелие оказывается совершенно не оригинальным мидрашом, тонущим в море себе подобных.

С таким же успехом можно и теорию Эйнштейна объявить лишь частью «аристотелианской традиции».  Не только акценты расставлены в Евангелии иначе — тут говорится о самопожертвовании настойчиво, регулярно, часто, в такой пропорции, которая неслыханна для «иудейской традиции», что бы под нею ни подразумевать. Наконец, самое важное, само Евангелие есть не только призыв к мученичеству, но описание мученичества, описание самопожертвования.

Акцент в понимании заповеди «всей душой, всем сердцем, всей силой» можно поставить на слове «всё». Отдай всё имущество — было и такое понимание, но насколько оно было распространено, сказать трудно. Возможно, общность имущества была принята у ессеев. В «Деяниях апостолов», однако, картина безусловно сложнее — там и рисуется общность имущества у иерусалимской общины, и описывается такая жизнь других общин, которая была бы немыслима в условиях общности имущества.

Рузер предположил, что спор с саддукеями о воскресении и разговор о наибольшей заповеди тесно связаны, потому что в Талмуде есть утверждение, что не воскреснут израильтяне, отрицавшие воскресение. Правда, нет доказательств, что это утверждение восходит ко временам фарисеев, так что предположение достаточно хрупкое. Внимания заслуживает, скорее, нащупывание контекста, в котором проходил спор. Тогда саддукеям достаётся крепко — ведь они, в противоположность фарисеям, были богачами, а не есть ли богатство и связанные с ним хлопоты отказ от служения Богу «всем»? Тогда «наибольшая заповедь» — это краеугольный камень, брошенный в огород саддукеев.

Далее