Яков Кротов. Богочеловеческая история

«Шарить в пустоте»: что нащупал Мандельштам в Рождестве

Один из ярких примеров непонятного богослужебного текста это тропарь Рождества. Объяснить-то его нетрудно, проблема не в том, что богослужебный язык непонятный, а в том, что не хотят понимания. Понимание это не превращение молока в химическую формулу молока, а наоборот — превращение травы в молоко, увиденного в картину, дров в жар очага. Хотят высокого, а Бог-то сошёл с высоты. Точнее, слез.

Лучшее стихотворение Мандельштама — о Рождестве, но, в отличие от пастернаковского, почти непонятно, что оно о рождестве. У Пастернака «возвышенно» — мы пастухи, принесли-вознесли хвалы-халвы. Младенец. Икона в стиле наив. Пастернак — в третьем лице.

У Мандельштама — от себя, из сердца. Ключевая строчка — о Боге, о смысле, о Рождестве:

«Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,
И шарить в пустоте, и терпеливо ждать».

«Бессмысленно» — эхо сказанного чуть выше:

«Немного теплого куриного помета
И бестолкового овечьего тепла».

Вот — пастух, который ищет не младенца какого-то, а своих овец. Овца и тепло, и осязательные кудряшки, поэтому:

«Тихонько гладить шерсть и ворошить солому,
Как яблоня зимой, в рогоже голодать,
Тянуться с нежностью бессмысленно к чужому,
И шарить в пустоте, и терпеливо ждать».

Бог среди помёта и бестолково толкущихся овец.

Дьявол — среди тех, кто несёт в избушку жестоких звёзд солёные приказы». Ну да, «звездный луч как соль на топоре». Избиение младенцев — думаете, мечом? Да топором, чего уж тут. Поэтому овцы — как гуси, которые Рим спасли,

«Пусть заговорщики торопятся по снегу
Отарою овец и хрупкий наст скрипит».

Заговорщики, знамо дело, от Ирода. Младенец-то Царь, а кто хочет убить царя, тот заговорщик, а не солдат вовсе. Но овцы захрустят, и заговор раскроется.

Наверное, у этого стихотворения Вяч. Иванов или ещё кто совсем другой находят смысл. Так ведь и сказано «шарить в пустоте». Вот это и есть «шарить в пустоте».

Вот этого не хватает в религии, в нашей вере. Мы не чувствуем себя девочкой со спичками, мы чувствуем себя внутри тёплого сияющего рождественского супермаркета. У нас топор с солью от врагов, а у Мандельштама — бестолковые овцы, серная спичка меня б согреть могла. У него мир пахнет помётом и овцами, а у нас стерильный и пахнет позолоченной жестью. А кто не помнит, как пахнет овца, тот не нашарит Христа в пустоте Рождества, потому что лишь овца учует в пустоте того, кто её согреет.

 

См.: История. - Жизнь. - Вера. - Евангелие. - Христос. - Свобода. - Указатели.