2015 год. Иннокентий Павлов: прощание христианина с Христом.

В 2015 году в русской печати появился текст, отражающий событие далеко не уникальное для планеты, но редкое (пока?) для России. Священник Иннокентий Павлов выступил со статьей под скучноватым названием «К изучению раннего христианства в XXI веке». На самом деле, это вовсе не о раннем христианстве. Статья напоминает выступления священников во времена гонений на Церковь 1920-х и 1960-х годов с отречением от веры. Горячий, искренний рассказ о своём духовном пути.

Рассказ искренний, но искренность не означает чёткости. Павлов подробно говорит о причинах резкого поворота в понимании им Церкви, но точно ли именно эти причины повлекли поворот. Изучение трудов Ганса Кюнга и раннехристианской литературы убедило Павлова, что надо освободить «фигуру Иисуса от позжнейшей мифологизации, а Его учение от чуждых привнесений».

«Сжёг я всё, чему поклонялся». Символом своего прошлого Павлов выбрал священника Александра Меня:

«Я вышел из рясы отца Александра Меня. Не в том смысле, что я был его непосредственным учеником, и даже не в потому, что принимал всё в его наследии (последнего как раз не было), но именно, потому что ориентировался на общий вектор его мысли».

17 лет отец Иннокентий «по капле выдавливал из себя попа». Он кается:

«[Я] ясно, наконец, осознал всю некогерентность реальному Иисусу и Его апостолам большей части того богословия и церковной дисциплины, ком был обучен в духовной школе … Самым великим соблазном для психически нормального человека с критическим мышлением и достаточным образованием, на мой взгляд, как раз и является … миссионерство, под видом Евангелия насаждающее то, чему Иисус как раз и не учил».

2014 год. Иннокентий Павлов. Фотография Якова Кротова.

2014 год. Иннокентий Павлов. Фотография Якова Кротова.

Чему же учил подлинный Иисус? Павлов считает, что это запечатлено в «Дидахе», датируя этот текст 36-42 гг., «но всё же ближе к первой дате». Это в некотором роде сенсация, потому что традиционно текст относится к 90-м годам. Никаких оснований для такой ранней датировки не существует, большинство исследователей её не разделяют. Она понадобилась, чтобы сделать евангелия и послания Павла вторичными документами, уже искажающими жизнь и учение Иисуса. В этом Павлов лишь на новый лад повторяет старую идею немецкой библеистике о том, что Павел извратил христианство. А что же такое христианство по Павлову?

Разумеется, никакой «языко-христианской мифологемы о девственном рождении Иисуса» (якобы слова Павла о том, что Иисус «родился от женщины» — Гал. 4,4 противоречат Евангелиям; как этого составители Нового Завета не заметили!). Никаких молитв Иисусу — это апостол Иаков в 70-90-е годы выступил «с суеверием в то, что молитвенное обращение к Иисусу может принести исцеление». Никаких чудес Иисус не творил — «Павел … о них ничего не знает в виду их отсутствия в реальности».

«В исторически верефицированных [так у Павлова!] свидетельствах Иисус предстает как учитель нескольких сотен последователей. Его общественная деятельность не превышала самое большее двух с половиной лет, ограничиваясь небольшой территорией Галилеи, да и то не всей (так ничего не известно о посещении Им двух крупнейших галилейских городов того времени — Тибериады и Сепфориса), с вероятными паломничествами в Иерусалим, когда этого требовала еврейская религиозная традиция, где Он, в конце концов, и закончил Свой земной путь, совершив то, что в новозаветном богословии именуется событием Христа. О последнем Павел как раз сообщает (1 Кор 11: 23-25)».

«Событие Христа» — это Тайная вечеря, слова Иисуса о Теле и Крови.

Был ли Иисус распят? А это имеет значение? Значение имеет то, о чём Павлов умалчивает: «настоящая наука» — так он называет литературоведение, изучающее раннехристианские тексты — разумеется, отрицает Воскресение. Любое. «Настоящая наука» не допускает и «гипотезы о Боге». Есть мифы, предания, сказки, суеверия, тексты, их фиксирующие, и подлежат изучению. В этом смысле о.Иннокентий либо не достиг высоты «академического уровня», либо достиг, но ещё не осознал этого.

На «академическом уровне» и «Дидахе» — всего лишь сборник суеверий, потому что существование Бога «Дидахе» не отрицает, и молитву «Отче наш» в себе содержит. Правда — что очень может быть удобно — в «Дидахе» ничего не говорится о распятии и воскресении, о чудесах. Не говорится потому, что этот текст — не всеобъемлющий символ веры, а краткая проповедь, автор которой многократно ссылается на евангелия как на основной текст.

Если идти до конца, то можно твёрдо сказать, что и «Дидахе» — далеко не идеал праведной жизни. Точнее, это идеал праведной жизни, описанный людьми с весьма архаической психологией. В современном мире им более всего соответствуют разнообразные фундаменталисты, иудейские, исламские, христианские, от хасидов до амишей. Это вполне луддитский, консервативный идеал, построенный на черно-белом противопоставлении «двух путей», святости и греха. Идеал очень закрытый психологически, анафематствующий всех несогласных (буквально анафематствующий). В «Дидахе» нет ничего от сложности, светлости и глубины Иисуса, каким Он предстаёт со страниц евангелий. Это вполне «сектантское» произведение, фарисейское, а не христианское. Это не делает «Дидахе» нехристианским или антихристианским текстом, это лишь показывает, что христианство — явление достаточно сложное.

Заметим, что Павлов отвергает и христианство, проповедующее общность имущества — он отождествляет эту позицию («радикальная коммунизация») с движением эбионитов, которое отразилось якобы в сочинениях Луки.

В сухом остатке даже не христианство, а вполне атеистическая этика добрососедства. Не гуманизма — гуманизм, как и учение Иисуса Евангелия, явление глубокое, а тут нечто невероятно уплощённое, скучное, сухое. Выполнимое? Ну, наверное, амиши и хасиды ведь существуют.

Эту свою позицию Павлов и противопоставляет «рясе Меня». Он обозначает позицию Меня как «просвещённое охранительство». То есть, Мень охранял суеверную веру в воскресение и чудеса, только старался держать это суеверие в некоторых рамках, чтобы оно не мешало людям делом заниматься и любить.

«Просвещённое охранительство означает отличную от фундаменталистского обскурантизма открытость к научным поискам, однако при клектичном походе [так у Павлова!] к их выводам, причем именно к наиболее достоверным, коли речь идет об охране почитаемых «традиционными» вероисповеданий и церковной дисциплины, несмотря на всю их некогерентность реальному Иисуса и религиозной практике первого поколения Его последователей».

Это, конечно, придание слову «охранительство» весьма необычной нагрузки. «Охранительство» есть защита закрытости — в этом смысле «Дидахе» как раз «охранительство», к тому же не просвещённое. При этом Павлов обвиняет Меня в лицемерии, цитируя его отзыв о Гансе Кюнге: «Для новоначальных это соблазн … достоверность не так уж важна». Между тем, Мень, конечно, не считал Воскресение — недостоверным. Он писал о том, что Евангелия «достоверны» не как видеозапись, что они содержат противоречия и ошибки, что историческая критика Евангелия совершенно нормальна, хотя не обязательно преподавать её результаты в воскресной школе. Что же до Воскресения, то оно для Меня — факт веры, а не текста, даже и евангельского. Оно за пределами текста. Наука не опровергает сведений о воскресении Иисуса, потому что наука вообще считает воскресение невозможным — в любое время, в любой культуре, любого человека.

Судя по всему, ни Воскресение, ни даже существование Бога, и уж во всяком случае, молитва для «возрождённого», «обретшего истину» Павлова не важны и не нужны. Они так, «конфессиональная субкультура».

Современное христианство напоминает сдувающийся воздушный шар. В течение полутора тысячелетий в этот шар закачивали горячий воздух — закачивала государственная власть, закачивала деньги в строительство церквей, в принудительное всеобщее крещение, в написание религиозных текстов. Так поступали и другие цивилизации с другими религиями, так что тут не один воздушный шар налицо. Христианство в положении выгодном как раз потому, что его воздушный шар — сдувается, а у других религиях пока не очень. Павлов уже понял, что шарик сдувается, — этому помогло то, что он, родившийся в 1952 году и с середины 1970-х годов связавший свою судьбу с казённым православием, работавший в Отделе внешних церковных сношений, как раз оказался (в отличие от отца Александра Меня) в эпицентре этого шарика. Его патроном и начальником был один из членов «митрополитбюро» Кирилл Гундяев.  В 1994 года Павлов был уволен и стал свободным писателем.

Осталось понять ещё три маленьких обстоятельства, чтобы уж совсем «выдавить из себя попа».

Во-первых, может и должен сдуться шар раздутой религии, но это никак не связано ни с существованием Бога, ни с существованием верующих. Полетали на шаре — теперь будут летать на Духе Святом. В конце концов, Иисус говорил именно об этом.

Во-вторых, наука великая вещь, но наука не сводится к отдельным научным направлениям. То, что Павлов считает наукой, это лишь гиперкритическое направление в современном литературоведении. Такие приступы гиперкритицизма неизбежны в обстановке давления со стороны религиозного обскурантизма, но всё же настоящее научное литературоведение более взвешенна и не торопится голосованием вычеркнуть из евангелий 99/100 текста.

В-третьих, недурно быть последовательнее. Пока, насколько можно понять, Павлов ещё, как он пишет, не «утратил профессиональные навыки требоисполнителя, в каковом качестве православное духовенство еще как-то востребуется в нашей стране, что называется, приличным обществом». Зачем идти на поводу у суеверов? Зачем исполнять обряды, в необходимость, точность и верность которых не веруешь?

Возможен ли Бог после костров инквизиции? Возможно ли поверить  в Воскресение, если не было видеозаписи Воскресения? Нужна ли вера, чтобы быть человеком?

Нет, нет и нет.

Бог невозможен. Бог есть вопреки невозможности бытия Божия.

Поверить в Воскресение невозможно, вера приходит не потому, что она возможна, а потому что потому. 

Вера не нужна, чтобы быть человеком. В этом смысле люди, теряющие веру, очень часто находят себя как людей. Вера им пригодилась на каком-то этапе пути, теперь они её переросли. Ну, не был Иисус ни спасителем, ни воскресшим, ни сыном Божиим, ни мессией. Не был и не был, главное быть порядочным человеком. Можно сэкономить массу времени и сил: совершенно не нужно ссылаться на Христа, чтобы стать христианином в понимании Павлова. Ничего особенно тот Иисус, которого выстругал современный гиперкритицизм, ни к чему не прибавил. Его можно забыть или, в крайнем случае, поместить куда-то между Сократом и Спинозой, чтобы вытаскивать в разные годовщины. Если Иисус был не Христос, но и христианином не нужно быть - ну смешно быть «иисусовиком». Что ж, можно поздравить и этих людей, и верующих — свой путь мы продолжим, а если вера наша будет мешать на этом пути, обратимся к Богу — пусть Он помогает.