Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Палладий

ЛАВСАИК

К оглавлению

ПАЛЛАДИЯ, ЕПИСКОПА ЕЛЕНОПОЛЬСКОГО,

ЛАВСАИК

ИЛИ ПОВЕСТВОВАНИЕ О ЖИЗНИ СВЯТЫХ И БЛАЖЕННЫХ ОТЦЕВ

Предисловие

В этой книге описаны добродетельное подвижничество и чудный образ жизни блаженных и святых отцов-монахов и отшельников пустынных для возбуждения ревности к подражанию в мужах, желающих вести жизнь небесную; также описаны воспоминания о женах-старицах и богоугодных матерях, с мужественною ревностью подъявших труды добродетельного подвижничества, в пример любви к Богу для жен, хотящих украситься венцом воздержания и чистоты, описаны по желанию одного достопочтеннейшего мужа, и по уму многосведущего, и по нраву тихого, и по сердцу благочестивого, и к нуждающимся в необходимом щедрого, и за честность нравов возведенного на самый верх достоинств, предпочтительно пред многими отличными мужами, и несомненно хранимого силою Духа Божия. Он поручил нам, а лучше, если сказать правду, медлительный на созерцание лучшего ум наш возбудил к соревнованию и подражанию подвижническим добродетелям преподобных и бессмертных духовных наших отцов, поживших в угождении Богу и в великом изнурении тела; поручил, чтобы мы, описав жизнь непобедимых [IV] подвижников, послали это описание к нему с изображением строгих добродетелей каждого из сих великих мужей. Любитель этого богоугодного и духовного желания есть отличнейший муж Лавс, по воле Божией поставленный хранителем богопросвещенного царства.

Я, и необразованный языком, и слегка только вкусивший духовного знания, и недостойный описывать духовную жизнь святых отцов, убоявшись важности поручения, превышающего мои силы, не хотел было принять его, так как оно требует и внешней мудрости, и духовного ведения, но, уважив, во-первых, добродетельную ревность побудившего нас к сему труду, приняв также во внимание и пользу читателей и боясь подвергнуться опасности даже за благовидное непослушание, я приписал наперед это важное поручение промыслу Божию и, употребив со своей стороны великое тщание, окрыляемый предстательством святых отцов, вступил в подвиги сего поприща. Однако ж описал, как бы в сокращении, только самые высокие дела и знамения доблестных подвижников и великих мужей, - и не только знаменитых мужей, проводивших отличную жизнь, но и блаженных и честных жен, подвизавшихся в высоком житии. Священнолепные лица некоторых из них удостоился я видеть сам лично, а небесную жизнь других, уже совершившихся на поприще благочестия, узнал от богоносных подвижников Христовых. Для благочестивой цели с великим усердием обошел я пешком многие города и весьма многие села, также пещеры и все пустынные кущи иноков. И после того, как иное сам я увидел и описал, а другое услышал от святых отцов, изобразив в этой книге подвиги [V] великих мужей и упованием на Христа победивших природу жен, посылаю (сие описание) к любящему слово Божие слуху твоему, украшение наилучших и боголюбезных мужей и слава вернейшего и боголюбезного царства, искренний и христолюбивый раб Божий Лавс! Со свойственною мне краткостью начертал я знаменитое имя каждого из подвижников Христовых, мужей и жен; потом из многих и весьма великих подвигов каждого рассказал только о немногих и весьма кратко, а у большей части из них означил и происхождение, и город (отечественный), и место жительства. Упомянул я и о тех мужах и женах, которые, достигши до самой высокой добродетели, по высокомерию и тщеславию низверглись в самую глубокую бездну, на дно адово, и приобретенные долговременными и многими трудами достолюбезные и великих усилий стоившие совершенства подвижнические, от гордости и надмения потеряли в одно мгновение, но благодатью Спасителя нашего, и попечительностью святых отцов, и состраданием духовной любви исхищены из сетей диавола и по молитвам святых возвратились к прежней добродетельной жизни.

Письмо, писанное епископом Палладием правителю Лавсу.

Хвалю твое желание; ты достоин, чтобы начать письмо к тебе похвалою, потому что, когда все заняты суетными вещами, от которых не получат они пользы, ты собираешь книги и хочешь учиться.

В учении не нуждается один только Бог всяческих, ибо Он самобытен и другого не было прежде Его, а все прочее имеет нужду в учении, потому что сотворено и создано.

Первые чины ангельские имеют своим наставником Всевышнюю Троицу, вторые – поучаются от первых, а третьи – от вторых и так далее по порядку, до последних. Совершеннейшие в знании и добродетели учат несовершенных в познании.

Итак, думающие о себе, что не имеют нужды в наставниках, недугуют невежеством, которое есть мать гордости, поэтому они не покоряются тем, кои с любовью учат их. Таким людям предшествуют на пути к погибели за этот же недуг изринутые из небесного жительства демоны, так как и они отвергли небесных наставников. [2]

Но предмет учения должны составлять не слова и склады, – такое учение бывает иногда и у самых худых людей, – а добрые качества нрава: беспечалие, безбоязненность, негневливость и дерзновение во всем, которое и слова делает пламенем огненным. Если бы не так было, Великий Учитель не сказал бы Своим ученикам: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем» (Мф. XI, 29). Так, Он учил апостолов не красногласием, а благим нравом и никого не огорчал, кроме ненавидевших учение и учителей. Итак, душа, которая подвизается о Христе, должна или сама верно изучить то, чего она не знает, или других ясно учить тому, что узнала. Если она не делает ни того ни другого, то болит неразумием.

Начало отпадения – пресыщение наставлением и отвращение от учения, которого всегда алчет душа боголюбивого. Прощай и будь здоров, а что всего больше – да дарует тебе Бог познание Христово. [3]

1. Об Исидоре-странноприимце

(О нем говорит Сократ, церк. истор., кн. IV гл. 2; Созомен, церк. истор. Кн. VI, гл. 28; Никифор, церк. истор. кн. XI, гл. 34)

Сначала пришел я в город Александрию, во второе консульство великого царя Феодосия (ныне за свою правую веру во Христа пребывающего со Ангелами), и в этом городе встретил мужа дивного по жизни, украшенного всеми совершенствами – и словом, и нравом, и ведением. То был пресвитер Исидор, странноприимец александрийской Церкви. Первые годы юности, говорят, провел он в пустыне в трудах подвижничества. Видел я и келью его в горе Нитрийской. Ему было лет семьдесят, когда я пришел к нему. Проживши еще пятнадцать лет, он скончался в мире. Сей святой муж до самой кончины своей не носил льняной одежды, кроме покрова на голове, не ходил в баню, не касался мяса, никогда не вкушал пищи до сытости. А между тем, по милости Божией, тело его было так полно, что все, кто не знал жития его, думали, что он живет весьма роскошно. Если б стал я рассказывать подробно о каждой добродетели, то у меня недостало бы времени [4] для рассказа. Он был так кроток, человеколюбив и миролюбив, что самые враги его, которых он имел по причине своей правой веры во Христа, уважали, можно сказать, тень сего мужа за чрезвычайную его доброту. А духовную благодать святой муж сей имел столь великую и такое ведение Священного Писания и разумения Божественных догматов, что даже во время трапезы, в часы, когда с братиею, по обыкновению, принимал пищу, ум его приходил в восторг и уединял его. Когда его просили рассказать, что было во время этого восторга, он говорил: «Я странствовал мыслию, быв восхищен таким-то созерцанием». Я и сам часто видел, как он плакал во время трапезы. На вопрос мой о причине слез он отвечал: «Стыдно мне, разумному созданию, питаться бессловесною пищею; мне бы следовало быть в раю сладости и там насыщаться нетленною снедью, по данной нам от Христа власти». В Риме он был известен всему сенату и женам вельмож с того времени, как приходил туда, сперва с Афанасием Великим, а потом со святым Димитрием епископом. Он хотя имел большое богатство и изобилие в потребностях житейских, но пред смертью не написал завещания. И сестрам своим, девицам, не оставил ни денег, ни вещей, а поручил их Христу сими словами: «Бог, сотворивший вас, дарует вам и потребное для жизни, как и мне даровал». С сестрами жили в одной обители семьдесят дев. [5]

2. О Дорофее

(О нем – Созомен, книга VI, гл. 29; - Кассиодор, книга VIII гл. 1; Никиф. книга XI, гл. 35)

Когда еще в молодости пришел я к нему (Исидору) и просил преподать мне первоначальное наставление в монашеской жизни, – между тем как мне по пылкости возраста нужны были не слова, а труды телесные и изнурение плоти, – он, как искусный укротитель молодых коней, выведши меня в так называемые пустынные кельи верст за пять от города, поручает Дорофею, одному подвижнику Фивейскому, жившему около шестидесяти лет в пещере, и приказывает мне пробыть при нем три года для укрощения страстей моих (он знал, что старец сей ведет самую суровую жизнь), а по истечении трех лет опять возвратиться к нему для дальнейшего духовного наставления. Но я не мог прожить у него трех лет: сильная болезнь заставила меня оставить его раньше определенного срока. Жизнь его была самая суровая, многотрудная и строгая. Целый день, и в самый зной полуденный, собирая камни в пустыне приморской, он постоянно строил из них кельи и потом отдавал их тем, которые сами не могли строить, и таким образом каждый год строил по кельи. Однажды я сказал сему святому мужу: «Что ты делаешь, отец, в такой старости убивая свое тело на жару такими трудами?». Он отвечал мне: «Оно убивает меня, а я буду убивать его». Съедал он унций шесть хлеба день и связочку овощей да выпивал немного воды. Бог свидетель, не видывал я, чтобы он протянул ноги [6] или лег спать на рогоже или на постели – всю ночь, бывало, сидит и вьет веревки (Из которых плел корзины. См. Созом. кн. VI, гл. 29) из финиковых ветвей, на покупку себе хлеба. Думал я, что, может быть, он при мне только начал вести такую строгую подвижническую жизнь, и тщательно стал расспрашивать у многих учеников его, всю ли жизнь он так подвизается (из них иные жили отдельно друг от друга и сами уже славились добродетелью). Они сказывали мне, что он с юности жил так, никогда не ложился спать, а только разве во время работы или за столом смыкал на несколько минут глаза, так что от дремоты и кусок иногда выпадал у него изо рта. Однажды я понуждал сего святого мужа прилечь немного на рогожу; он огорчился и сказал мне: «Уговори сперва ангелов, чтобы они уснули когда-нибудь, тогда уговоришь и ревностного подвижника».

Однажды он послал меня часу в девятом на свой колодезь налить кадку, из которой все брали воду. Было уже время обеда. Пришедши к колодцу, увидел я на дне его аспида и, в испуге, не начерпавши воды, побежал к нему с криком: «Погибли мы, авва: на дне колодца я видел аспида!». Он усмехнулся скромно, потому что был ко мне весьма внимателен, и, покачивая головою, сказал: «Если бы диаволу вздумалось набросать аспидов, или змей, или других ядовитых гадов во все колодцы и источники водные, ты не стал бы вовсе пить?». Потом, вышедши из кельи, он сам налил кадку и первый тотчас испил воды, сотворивши крестное знамение над нею и сказавши: «Где крест, там ничего не может злоба сатаны». [7]

3. О Потамиене

(С вероятностью полагают, что это та самая мученица Потамиена, о которой говорит Евсевий, церков. истор. книга VI, гл. 5. Некоторые несходные черты в повествовании объясняются разностью повествователей)

Блаженный Исидор-странноприимец рассказывал мне, что он был у святого и блаженного Антония и слышал от него нечто такое, что стоит записать. Именно: одна прекрасная лицом девица, Потамиена, во время Максимина-гонителя была рабою у какого-то сластолюбца. Господин долго старался обольстить ее различными обещаниями, но не мог. Наконец, пришедши в ярость, он представил ее тогдашнему александрийскому префекту как христианку, которая хулит настоящее правительство и царей за гонения, и обещал ему довольно денег за наказание ее. «Ежели ты, – говорил он, – убедишь ее согласиться на мое желание, то не предавай ее истязанию, а, когда она по-прежнему будет оставаться непреклонною, умори ее в мучениях». «Пусть же, – говорил он, – живая не смеется над моею страстью». Привели мужественную девицу пред судилище и начали терзать тело ее разными орудиями казни, в то же время и уговаривали ее различными словами, но она оставалась непоколебимою в своей душе, как стена. Тогда судья избрал из числа орудий казни самое страшное и мучительное: он приказал наполнить большой медный котел смолою и поджигать его сильнейшим огнем. Когда смола стала клокотать и кипеть, безжалостный судья обращается к блаженной девице и говорит: «Или ступай покорись воле твоего господина, или знай, – я прикажу бросить тебя в этот котел». Потамиена отвечала: «Можно ли быть таким несправедливым судьею, чтобы приказывать [8] мне повиноваться сладострастию?». Разъяренный судья повелел раздеть ее и ввергнуть в котел. Тогда она вскрикнула и сказала: «Заклинаю тебя жизнью императора, которого ты боишься, – прикажи по крайней мере не раздевать меня, если ты уже присудил мне такую казнь, а вели понемногу опускать в смолу, и ты увидишь, какое терпение даровал мне Христос, Которого ты не знаешь». Таким образом, ее понемногу опускали в котел в продолжение почти трех часов, пока она не испустила дух, когда смола подошла к ней по горло.

4. О слепце Дидиме

(О нем говорит Иероним: «Книга о выдающихся людях», глава 109, где исчисляет важнейшие его сочинения; также Сократ, книга VI, гл. 25; - Созомен, книга VI, гл. 2; Кассиодор, истор. книг. VIII, гл. 8)

В Церкви александрийской тогда было много святых мужей и жен, достигших совершенства в добродетели и достойных наследовать землю кротких. В числе их подвизался и блаженный писатель Дидим, совсем слепой. Я сам видел его раза четыре, когда лет десять тому назад ходил к нему. Он скончался восьмидесяти пяти лет. Слепцом сделался он, как сам мне рассказывал, еще четырех лет. Грамоте он не учился, и никаких учителей не знал. Свой природный ум был для него верным наставником. Он украсился такою благодатью духовного ведения, что на нем самым делом исполнилось сказанное: Господь умудряет слепцы (Пс. 145, 8). Книги Ветхого и Нового Завета знал он все до слова, а догматы изучал так тщательно и учение в них содержащееся [9] излагал так тонко и основательно, что ведением превзошел всех древних.

Однажды он заставил меня сотворить молитву в своем доме, и так как я не хотел, то он рассказал мне вот что: «В эту келью три раза входил блаженный Антоний посетить меня, и, когда я предлагал ему сотворить молитву, он тотчас преклонял колена в сей самой келье, не дожидаясь, чтобы я повторил приглашение, – так он научил меня послушанию самым делом. И ты, если последуешь его житию, как монах и пришелец ради добродетели, брось всякое упрямство».

Он же рассказывал мне еще следующее: «В один день я размышлял о жизни гонителя, несчастного царя Юлиана. Мне так было грустно от этих мыслей, что я ничего не вкушал до позднего вечера. И вот, сидя на скамье, заснул я и вижу в видении: мимо меня скачут на белых конях всадники и кричат: ”Скажите Дидиму – сегодня в седьмом часу Юлиан скончался; встань и ешь и пошли весть епископу Афанасию на дом, чтобы и он узнал об этом”». «Я заметил, – сказал Дидим, – час и день, неделю и месяц – так и оказалось».

5. Об Александре

Рассказывал мне этот писатель Дидим об одной служанке, по имени Александра. Оставив город, она заключилась в гробнице и получала что нужно через отверстие, а сама не показывалась на глаза ни мужчинам, ни женщинам около десяти лет. В десятое лето почив, сия блаженная, говорят, сама себя приготовила к [10] погребению. Женщина, которая к ней ходила, пришедши по обыкновению, не получила ответа и сказала нам об этом. Мы отправились, открыли вход в пещеру гроба, вошли туда и увидели, что она почила.

Говорила нам о ней и приближенная Мелания Римляныня (о которой в свое время и в своем месте расскажу). «Не могла я, – говорит она, – видеть сию блаженную в лице, но, ставши у отверстия, просила ее открыть причину, по которой оставила она город и заключила себя во гробе. Она отвечала мне через отверстие: ”Один человек сходил с ума по мне. Чтобы не огорчать и не бесчестить его, я лучше решилась заключить себя живою в этой гробнице, нежели соблазнить душу, созданную по образу Божию”. Когда я сказала ей: ”Как же ты, раба Христова, выносишь это, что совсем никого не видишь, а одна ратуешь против скорби и помыслов?” – она отвечала: ”С самого утра, часа до девятого, я молюсь и с час пряду лен, в остальные часы припоминаю себе сказания о вере святых отцов и патриархов, о подвигах блаженных апостолов, пророков и мучеников. Когда наступает вечер, я, принесши славословие Господу моему, ем свою долю хлеба, а ночь всю провожу в молитве, ожидая конца своего, когда разрешусь отселе с благою надеждою и явлюсь лицу Христову”».

Расскажу теперь и о тех, которые, имея вид благочестия, жили в небрежении о душе своей, – (расскажу) к похвале достигших совершенства в добродетели, и для предостережения читателей. [11]

6. О сребролюбивой девственнице

В Александрии была одна девственница, – впрочем, по имени только; ибо хотя имела наружность смиренную, но в душе была скупа, сварлива и до крайности пристрастна к деньгам, больше златолюбивая, нежели христолюбивая: из своего имущества никогда не подавала она ни одного овола ни страннику, ни бедному, ни монаху, ни девственнице, ни несчастному, ни в церковь. Несмотря на многие увещания святых отцов, она не свергала с себя тяжести богатства. Были у нее и родные, и она взяла к себе на воспитание дочь сестры своей. Ей-то день и ночь обещала она свое имущество, отвергшись сама небесной любви. А и это есть одно из обольщений диавола, что он порождает в человеке недуг любостяжания под предлогом родственной любви. О родстве у него совсем нет заботы – это видно из того, что он научил братоубийству, матереубийству и отцеубийству, как известно из Священного Писания. Иногда кажется, он и побуждает пещись о родных, но делает сие не по благорасположению к ним, а для того, чтобы увлечь душу к неправедному делу, верно зная сказанное – неправедницы Царствия Божия не наследят (1 Кор. 6, 9). Кто водится духовным разумением и Божественною любовью, тот может, и не оставляя попечения о своей душе, помогать родным в нуждах и доставлять им различные пособия, но, кто всю душу свою поработил заботе о родных, тот подлежит суду закона за то, что мало ценил свою душу. И священный псалмопевец Давид так поет о тех, которые пекутся о душе в страхе Божием: [12] кто взыдет на гору Господню (вместо того, чтобы сказать: редкий), или кто станет на месте святем Его? Неповинен рукама и чист сердцем, иже не прият всуе душу свою (Пс. 23, 3-4). А приемлют всуе душу свою те, кои думают, будто она разрушается вместе с этою плотью, и не радят о добродетелях духовных.

Сию девственницу, носившую только это имя, а нравом чуждую подвижничества, захотел излечить от недуга любостяжания святейший Макарий, пресвитер и надзиратель богадельни для увечных, и придумал следующее средство. Надобно заметить, что в молодости своей он обделывал камни. Вот он, пришедши к ней, говорит: «Попались мне дорогие камни – изумруды и яхонты; краденые они или купленные, не умею сказать, только эти камни бесценные. Хозяин продает их за пятьсот червонцев. Если тебе угодно купить их, дай мне эти деньги. Камни ты можешь употребить на наряды для своей племянницы». Девственница, всею душою привязанная к племяннице, обрадовавшись случаю нарядить ее, падает в ноги Макарию и говорит: «Сделай милость, не отдавай их никому!». Святой муж приглашает ее к себе. «Дойди, – говорит, – до моего дома и посмотри камни». Но она не захотела этого и тут же отдала ему пятьсот червонцев, говоря: «Прошу тебя, достань их, как хочешь: мне не хочется видеться с человеком, который продает их». Святой Макарий, взяв от нее пятьсот червонцев, употребил их на нужды богадельни. Прошло много времени, а девственница стыдилась напомнить ему о камнях, потому что этот муж пользовался в Александрии большим уважением, как старец весьма [13] благочестивый и милостивый. (Он жил около ста лет, - и я еще застал его в живых). Наконец, найдя его в церкви, говорит ему: «Что ж те камни, за которые мы дали пятьсот червонцев?». Он отвечал ей: «В тот же самый день, как ты дала мне деньги, я и заплатил их за камни, и, если хочешь увидеть их, пойди в мой странноприимный дом – там лежат эти камни. Посмотри, понравятся ли они тебе; в противном случае возьми свои деньги назад». Девственница пошла с радостью. Странноприимный дом имел два отделения: в верхнем помещались женщины, а в нижнем – мужчины. Когда она пришла к дому, святой вводит ее в ворота и говорит: «Что угодно тебе сперва видеть – яхонты или изумруды?». «Что хочешь»,– отвечает она. Макарий повел ее наверх и, указывая на женщин увечных, слепых, сказал ей: «Это вот яхонты!». Потом свел ее вниз и, указывая на таких же мужчин, сказал: «А это изумруды! И я полагаю, что драгоценнее этих нигде не найти! Если они не нравятся тебе, возьми свои деньги назад». Пристыженная, девственница вышла и, пришедши домой, занемогла от великой печали, потому что сделала доброе дело не по любви к Богу, а против воли. После она благодарила старца, когда девица, о которой она заботилась, по выходе замуж, умерла бездетною, и когда она уже сама стала употреблять свое имущество как должно.

7. О нитрийских подвижниках

Посетив многих святых и прожив года три в монастырях около Александрии, где видел до двух тысяч великих, весьма [14] ревностных и доблестных мужей, украшенных всякою добродетелью, я оттуда пошел в Нитрийскую гору. Между этою горою и Александриею находится озеро, называемое Мариа. Оно простирается миль на семьдесят. Переплыв его, через полтора дня пришел я к горе со стороны полуденной; к сей горе прилежит большая пустыня, простирающаяся даже до Ефиопии, Мазиков и Мавритании. По горе живет до пяти тысяч мужей, которые ведут различный образ жизни, кто как может и хочет, так что можно там жить по одному, и по двое, и многим вместе. У них семь пекарен, в которых готовят хлебы и для себя, и для отшельников, удалившихся в большую пустыню, числом до шестисот. Прожив в сей горе целый год и получив великую пользу от блаженных и преподобных отцов, каковы Арсисий Великий, Путуваст, Агион, Хроний и Серапион, я, возбужденный многими их рассказами о древнейших духовных отцах, пошел в самую глубину пустыни. В этой горе Нитрийской только одна церковь, весьма обширная. Подле церкви находится странноприимный дом, в котором содержат странника во все время пребывания его в горе, хотя бы оно продолжалось два или три года, пока он не захочет оставить гору. Ему дозволяют жить без дела только одну неделю, а в следующие дни ему дают дело или в саду, или в пекарне, или на поварне. Если же странник человек знатный, то ему дают читать книги; но беседовать ни с кем не дозволяют до шестого часа дня. В этой горе живут и врачи и аптекари. Употребляют здесь и вино, и продают его. Платье себе делают все сами, своими руками, так что в этом отношении они не знают нужды. По наступлении вечера [15] можно стать и слышать в каждой келье хвалебные песни и псалмы, воспеваемые Христу, и молитвы, воссылаемые на небеса: иной подумал бы, что он восхищен и перенесся в рай сладости. В церковь собираются только по субботам и по воскресным дням. При этой церкви восемь пресвитеров, но, доколе жив первый пресвитер, прочие не служат, не судят и не говорят поучений, а только совосседают с ним в безмолвии.

Великий Арсисий (Об Арсии – Созомен кн. VI, гл. 30; Никиф. кн. XI, гл. 73; Руфин кн. II, гл. 30) и с ним многие другие святые старцы, которых мы видели, были современниками блаженному Антонию. Из них великий Арсисий сам мне рассказывал, что он знал и Аммуна Нитрийского, душу которого видел великий Антоний, когда ее приняли ангелы и возносили на небо. Говорил он еще, что знал и Пахомия Тавеннисского, имевшего дар пророческий и бывшего архимандритом трех тысяч мужей. О его добродетелях расскажу после.

8. Об Амуне

(О нем – Сократ, кн. IV, гл. 23; - Созом. кн. I, гл. 14; Кассиодор истор. кн. I, гл. 11; Никиф. кн. VIII)

Арсисий Великий сказывал мне, как жил Амун. Оставшись после родителей сиротою, он на двадцать втором году от роду принужден был своим дядею вступить в супружество. Не могши противиться настоятельному требованию дяди, он решился обвенчаться, сидеть при брачном торжестве и выполнить все брачные обряды. Но, как скоро вышли все провожавшие их в брачный покой, - блаженный Амун запирает дверь [16] и, севши, начинает беседовать с блаженною своею супругою и говорит ей: «Приди сюда, госпожа и сестра моя, я поговорю с тобою. В браке нашем особенно хорошего ничего нет. Так, хорошо мы сделаем, ежели с нынешнего же дня станем спать порознь. Сохраняя таким образом девство свое неприкосновенным, мы угодим и Христу». Вынув потом из-за пазухи Библию, он как бы от лица апостолов и Самого Спасителя начал читать ее юной девице, незнакомой с Писанием, изъясняя ей большую часть прочитанных мест своим богопросвещенным умом, и наставлял ее в девственной и непорочной жизни; так что она, исполнившись благодатью Христовою, сказала: «И я, господин мой, решилась с радостью проводить святую жизнь и буду делать все, что повелишь мне». «Я повелеваю и прошу, – отвечал он, – чтобы каждый из нас отселе жил особо». Но это еще было тяжело для нее, и она сказала: «Останемся в одном доме, только ложе у нас будет разное». Так жил он с нею в одном доме лет восемнадцать. День весь работал в саду и в бальзамовой роще (он занимался добыванием бальзама). Бальзамовый куст растет так же, как виноград, и, для того чтобы его возделывать и ходить за ним, требуется много трудов. По вечерам, приходя домой и помолившись, он вместе с супругою вкушал пищу, потом возносил ночные молитвы и совершал молитвословия; а весьма рано поутру уходил в свой сад. Когда таким образом оба они достигли бесстрастия – молитвы святого Амуна воздействовали, и наконец блаженная и говорит ему: «Я имею нечто сказать тебе, господин мой; если ты меня послушаешь, я удостоверюсь, что ты меня истинно по Богу любишь». Он сказал ей: [17] «Говори, что ты хочешь сказать». Она продолжала: «Ты муж благочестивый и подвизаешься в правде, и я ревную житию твоему; точно, нам лучше жить особо; многие получат от сего пользу. А теперь, когда ты непорочно живешь со мною о Господе, столь великое твое совершенство любомудрия от всех сокрыто из-за меня: это неблагоразумно». Поблагодарив ее и воздав хвалу Богу, Амун говорит ей: «Хорошо ты вздумала, госпожа и сестра моя; если тебе угодно, оставайся ты в этом доме, а я пойду построю себе другое жилище». Разлучившись с нею, он пошел внутрь горы Нитрийской – на ней в то время не было так много монастырей, – построил себе двухэтажную келью, и, прожив еще двадцать два года в пустыне и достигши высоты подвижнической добродетели, святой Аммун скончался или, лучше, почил в монашеской жизни шестидесяти двух лет от роду. Со своею сожительницею виделся он в год два раза.

Когда он жил уже один в Нитрийской горе, рассказывают, принесли к нему скованного цепями отрока, находившегося в бешенстве, которое открылось в нем от укушения бешеной собакой. От несносной боли отрок всего себя искусал до крови. Святой Амун, видя родителей его, пришедших просить о сыне, сказал им: «Что вы меня утруждаете, требуя того, что превышает мои силы? У вас в руках готова помощь! Вознаградите вдовицу, у которой вы тайно закололи вола, и отрок ваш будет здоров». Пораженные уликою, они с радостью исполнили, что было велено. И по молитве Амуна отрок стал здоров.

Однажды несколько человек пришли к нему чтобы его видеть. Святой муж, испытывая [18] их, сказал: «Привезите мне одну бочку воды, чтобы у меня ее довольно было для принятия приходящих». Они обещались привезти бочку. Но, вышедши из кельи, один из них стал жалеть, что дал обещание, и говорит другому: «Не хочу губить своего верблюда: он падет, если везти на нем бочку». Услышав это, другой запряг своих ослов и с большим трудом ввез бочку в гору. Амун шел навстречу и спрашивает его: «Отчего это пал верблюд твоего товарища в то самое время, как ты шел сюда?». Тот возвратившись действительно увидел, что верблюда растерзали гиены.

Много и других чудес совершил муж сей. О следующем чуде его рассказывает блаженный Афанасий александрийский в описании жития Антониева. Однажды ему нужно было перейти чрез реку Ликон с Феодором, учеником своим; а раздеться он стыдился, чтобы не увидеть своей наготы. Находясь в таком раздумье, он вдруг явился на той стороне реки, как бы в исступлении перенесенный ангелами. Братия же переплыли реку. Когда он пришел к Антонию, то Антоний первый ему стал говорить: «Бог открыл мне многое о тебе и о твоем преставлении возвестил мне. Потому я и приглашал тебя к себе так настоятельно, чтобы, видя друг друга, мы могли взаимно помочь один другому». Он указал ему жилище в одном самом уединенном месте и просил не уходить отсюда до преставления. И когда Амун скончался в своем уединении, блаженный Антоний видел, как Ангелы возносили душу его на небо. Таковы жизнь и кончина Амуна. Та река Ликон есть ни что иное, как глубокий рукав огромного Нила, и мне даже в лодке страшно было переправиться чрез нее. [19]

9. Об Оре

(О нем – Никиф. кн. XI, гл. 34; - Руф. кн. II гл. 2)

В сей же горе нитрийской был чудный подвижник по имени Ор; в его монастырях было до тысячи братий; вид имел он ангельский; ему было девяносто лет от роду, но тело его ничего не потеряло; лицо у него было светлое и бодрое и с первого взгляда оно внушало почтение к себе. Сначала долгое время подвизался он в дальней пустыне, но впоследствии основал монастыри в ближней и на месте болота развел деревья, - тогда как тут их совсем не было, - так что в пустыне разросся густой лес. Жившие с ним отцы сказывали нам, что там даже и куста не было, когда этот муж пришел сюда из пустыни. Развел он этот лес для того, чтобы братиям, собиравшимся к нему, не было нужды ходить по сторонам за необходимыми припасами; о них он прилагал всякое попечение, молился Богу и сам трудился ради их спасения, дабы у них не было недостатка ни в чем необходимом и чтобы никакого предлога не имели они к нерадению.

Сначала, живя в пустыне, он питался травами и сладкими кореньями, воду пил, когда находил, и все время проводил в молитвах и пении. Когда же достиг глубокой старости, явился ему в пустыне Ангел во сне и сказал: «Ты будешь в язык великий, и великое множество людей будет вверено руководству твоему. Спасется чрез тебя десять тысяч, и все, сколько ты приобретешь здесь, будут повиноваться тебе в будущем веке. Оставь всякое сомнение, продолжал Ангел: в необходимых потребностях не [20] будет у тебя недостатка до самой смерти твоей, когда только ни призовешь Бога». Выслушав слова сии, он пошел в ближнюю пустыню и, выстроив себе небольшую хижинку, жил в ней сначала один, довольствовался одними овощами, да и те вкушал в неделю часто только однажды.

Он был совсем неученый; но, по выходе из пустыни в населенное место, ему дана была от Бога такая благодать, что он наизусть знал священное Писание. Когда братия подавали ему Библию, он тотчас начинал читать, как грамотный. Получил он и другую благодать, именно изгонять бесов, так что многие из одержимых ими громко проповедовали о его житии, хотя он и не хотел того. Совершил он много и других исцелений. Поэтому стеклись к нему три тысячи монахов. Видев их, он радостно приветствовал и лобызал их. Сам своими руками умывал им ноги и потом предлагал поучение.

В Писании он был весьма сведущ, так как получил сию благодать от Бога. Изъяснив многие главы из священного Писания и преподав православное учение о вере, он приглашал их к молитвословию; ибо великим мужам обычно не прежде приступать к плотской трапезе, как уже напитав свои души духовною пищею: эта пища есть принятие Тела Христова. По приобщении и по принесении Богу славословия, Ор приглашал братий к трапезе, а сам во время стола предлагал добрые и полезные наставления и беседовал с ними о спасении.

Он славился и своею распорядительностью: так, множеству монахов, которые собирались к нему, он в один день выстраивал кельи. Для этого он созывал всю наличную братию, - и [21] один готовил у него глину, другой кирпичи, иной черпал воду. Когда кельи были готовы, приходящие получали от него все нужные вещи. Пришел к нему один лжебрат со своим собственным платьем, которое было у него спрятано, - и Ор пред всеми обличил его. Оттого никто не смел лгать пред ним: ибо все знали, какую благодать приобрел он себе своею святою жизнью. Сонм монахов, когда они были с ним в церкви, подобился ликам Ангелов, хвалящих Бога.

Вся братия свидетельствует о его великих добродетелях, а особенно раба Божия Мелания, прежде меня приходившая в сию гору. Сам я не застал его в живых. Рассказывая о великих совершенствах сего мужа, она говорила, что он не лгал и не божился, никого не злословил и без нужды никогда не говорил.

11. О Памве

(О нем Сокр. кн. IV, гл. 23; Никиф. кн. IX, гл. 14)

В нитрийской же горе жил блаженный Памво, учитель епископа Диоскора, Аммония и братьев Евсевия и Евфимия, также Оригена, племянника Драконтия, славного и дивного мужа. Множеством великих совершенств и доблестей украшался этот Памво. Но венцом великих совершенств его было такое презрение к золоту и серебру, какого требует слово Господне. Блаженная Мелания рассказывала мне, что она, вскоре по прибытии из Рима в Александрию, услышав от блаженного пресвитера Исидора странноприимца о добродетельном житии Памво, в сопутствии самого Исидора отправилась к нему в пустыню. «Принесла я с собой, говорила она, [22] ящичек с тремястами литр серебра и просила его принять это приношение от моих стяжаний. Он сидел и плел ветви и, не оставляя своей работы, дал мне только словесное благословение, сказав: ”Бог наградит тебя”. Потом сказал эконому Оригену: ”Возьми это и употреби на нужды братии, живущей в Ливии и по островам: сии монастыри скуднее прочих”; а из живущих в Египте братий никому не велел давать из этих денег, потому что страна сия, говорил он, плодороднее других». Я стояла, говорит Мелания, и ждала, что он почтит меня благословением или хотя слово скажет в похвалу за такое приношение, но, ничего не слыша от него, сама сказала ему: господин мой, да будет тебе известно, что серебра здесь триста литр. Он и при этом не показал никакого внимания и отвечал мне, даже не взглянув на ящичек: Дочь моя! Тому Кому ты принесла это, не нужно сказывать, сколько тут весу: Он взвесил горы и холмы поставил весом, - Тот паче знает вес твоего серебра. Если бы ты отдала его мне, то хорошо было бы сказать и о его количестве: но если ты принесла его Богу, Который не отвергнул и двух лепт, но еще оценил их дороже всех других приношений, то молчи и будь спокойна. Так домостроительствовала благодать Господня, говорила блаженная, когда пришла я в Гору! По малом времени раб Божий почил без болезни и без всякого страдания телесного. Он плел корзину и послал за мною. Когда вплетен был уже последний прут, он сказал мне: возьми эту корзину из моих рук на память обо мне; другого ничего не могу оставить тебе. Он отошел, предав дух свой Господу, без болезни, семидесяти лет от роду. Обвив тело святого тонким полотном и [23] положив его во гроб, я оставила пустыню; а корзину ту буду беречь у себя до самой смерти».

Говорят также, что Памво пред своею смертью, в самый час преставления, сказал стоявшим при одре его пресвитеру и эконому, Оригену и Аммонию, мужам известным по жизни: «С того времени, как пришедши в эту пустыню, построил я себе келью и стал жить в ней, не провел я ни одного дня без рукоделья; не помню, чтобы когда-нибудь съел кусок хлеба, данный кем-нибудь даром; до сего часа не раскаиваюсь ни в одном слове, которое сказал я; и теперь отхожу к Богу так, как бы еще не начинал служить Ему». Рабы Христовы Ориген и Аммоний точно подтверждали это и сказывали нам еще, что, когда спрашивали Памво о чем-нибудь из Писания или касательно жизни, он никогда не отвечал на вопрос тотчас, но говорил, что еще не нашел ответа. Часто проходило месяца три, а он не давал ответа, говоря, что еще не знает, что отвечать. Памво из страха Божия был весьма осмотрителен в своих ответах, так что их принимали с благоговением, как бы изречения Самого Бога. Этою добродетелью, то есть осмотрительностью в слове, говорят, он превосходил даже Антония Великого и всех святых.

11. О Пиоре

Между прочими деяниями святого Памво рассказывают еще следующее: однажды блаженный Пиор, подвижник, пришел в его келью со своим хлебом. Когда Памво упрекнул его, для чего он так сделал, - Пиор отвечал ему: [24] для того, чтобы тебе не быть в тягость». Памво молча отпустил его. Спустя несколько времени приходит великий Памво в келью Пиора также со своим хлебом, который был уже и размочен у него. На вопрос Пиора: зачем он принес хлеб размоченный, Памво отвечал: «Чтобы и мне не быть тебе в тягость, я сам размочил хлеб».

12. Об Аммонии

(О нем Созомен, кн. VI, гл. 30; Кассиодор. истор. кн. X, гл. 7; Никиф. кн. XI, гл. 32)

Аммоний, бывший учеником великого Памво, вместе с тремя другими братьями и двумя сестрами, достигши самой высокой степени боголюбия, поселились в пустыне и построили два особых монастыря, братья – мужской, а сестры – женский, на довольном расстоянии один от другого. Между тем Аммония в одном городе пожелали иметь епископом; ибо великий сей муж обладал ученостью необыкновенною. Посланные от города пришли к блаженному епископу Тимофею и просили его рукоположить им Аммония во епископа. Приведите его ко мне, отвечал епископ, и я рукоположу вам его. Взяв с собою довольно людей, они пошли за ним. Но Аммоний бежал. Видя наконец, что его догоняют, он остановился и стал их упрашивать. Когда же те не слушали, он поклялся им, что не примет сана и не может оставить пустыню. Когда и это не подействовало, он при всех взял ножницы, и совсем отрезал у себя левое ухо до корня, сказав: теперь вы должны увериться, что мне нельзя принять сана, к которому меня принуждаете; ибо закон повелевает не допускать того [25] к священству, у кого отрезано ухо. После сего они, оставив его, ушли и, пришедши к епископу, рассказали об этом. Тот им говорит: закон этот пусть наблюдают иудеи, а ко мне ежели приведете хотя и безносого, только достойного по жизни, я рукоположу его. Граждане пошли опять упрашивать Аммония. Когда святой муж стал отказываться, они хотели было вести его насильно. Но он поклялся отрезать и язык у себя, если станут принуждать его. После этого его отпустили и ушли.

Пищу Аммония с молодых лет до самой кончины составляли сырые овощи: он не ел ничего готовленного на огне, кроме хлеба. Знал он все книги Ветхого и Нового Завета наизусть, и многократно перечитал писания знаменитых мужей – Оригена, Дидима, Пиерия и Стефана; об этом свидетельствуют и великие отцы пустыни. Рассказывают и о его пророчествах. Назидательнее его никто другой не был для братий, живших в пустыне. Блаженный Евагрий, муж духоносный и строгий в суждении, так отзывался о нем: не видывал я человека бесстрастнее его. Во время отбытия великого Аммония в Константинополь по нуждам пустынножителей сей блаженный (Евагрий) по убеждению святых епископов, пришедших из разных областей, и здешних пустынников восприял от купели Святого Крещения Руфина, тогдашнего преторианского префекта, который сам много раз просил его об этом. Крещение совершено было в присутствии сих епископов в той церкви, которую построил сам Руфин, для положения в ней святых, на самых гробницах. Во всем послушный преподобному Аммонию, Руфин почтил Евагрия достойно его святой жизни. Аммоний спустя [26] немного времени почил и положен в храме, называемом Руфиновым. Его гробница, говорят, исцеляет от простуды.

13. О Вениамине

(О нем Созом. кн. VI, гл. 29; - Кассиодор. истор. кн. VIII, гл. 10; Никиф. кн. XI, гл. 35)

В той же горе нитрийской был один чудный муж, по имени Вениамин. Его добродетельная жизнь продолжалась восемьдесят лет. За высокие подвиги в добродетели он удостоился дара исцелений, так что только возлагал на болящего руки или давал ему елея, им благословенного, и тот выздоравливал совершенно. И, несмотря на такой дар, за восемь месяцев до успения своего он сделался болен водянкою. Тело его так распухло, что по страданиям он был другим Иовом в наши времена. Епископ Диоскор, бывший тогда пресвитером горы нитрийской, взявши нас, меня и блаженного Евагрия, сказал нам: подите посмотрите на нового Иова, который при такой болезни неисцельной сохраняет необыкновенное благодушие. Пришедши, мы взглянули на его тело: оно так опухло, что кистями обеих рук нельзя было охватить его мизинца. Не в силах будучи смотреть на такую страшную болезнь, мы отвратили от него глаза свои. Тогда блаженный Вениамин сказал нам: помолитесь, чада, чтобы не сделался болен мой внутренний человек. А от тела этого и когда был я здоров, не видел пользы, и, когда болен, не вижу вреда. В те восемь месяцев он постоянно сидел в стуле огромной широты; потому что лечь в постель не мог. И в таком [27] неисцелимом недуге он еще врачевал других от различных болезней.

Я нарочно рассказал о болезни сего святого, чтобы нам не казалось странным, если видим, что и праведных мужей постигает иногда бедствие. Когда сей великий муж скончался, то вынули порог и косяки у дверей, чтобы можно было вынести тело из кельи; – так опухло тело блаженного и досточтимого отца Вениамина!

14. Об Аполлонии

(О нем Созом. кн. VI, гл. 20; Кассиодор. кн. VIII, гл. 1; Никиф. кн. IX, гл. 14 и кн. XI, гл. 35)

Некто именем Аполлоний, из купцов, отрекшись мира, поселился в горе нитрийской. Так как, по преклонности лет он уже не мог выучиться ни ремеслу, ни чтению, то, в продолжение двадцатипятилетнего пребывания в горе, подвизался таким образом: покупая в Александрии на свои деньги, приобретенные собственными трудами, всякие врачебные и келейные потребности, он снабжал ими всю братию во время болезни. Бывало, с раннего утра до девятого часа дня ходит около обителей и монастырей по всем кущам, отворяет двери и смотрит, не лежит ли кто. С собою он носил изюм, гранатовые яблоки, яйца, пшеничный хлеб – все, что бывает нужно больному. Такой полезный образ жизни вел раб Христов до глубокой старости. Перед смертью он передал все свои вещи другому, подобному себе, упросив его проходить это служение. Так как в горе той живет до пяти тысяч монахов, то подобный присмотр и нужен в такой пустыне. [28]

15. О Паисии и Исаии

(Никиф. кн. IX, гл. 14)

Были два брата, по имени Паисий и Исаия. Отец у них был испанский купец. Разделив по смерти своего родителя оставшееся движимое имущество, которое заключалось в деньгах (пяти тысячах золотых монет), в одеждах и рабах, они стали рассуждать между собою и советоваться, какую избрать им жизнь. «Если станем продолжать торговлю, говорили они, которую вел отец наш, то и наши труды после нас останутся другим, – не говоря уже об опасностях, которые можем встретить: нападут разбойники, поднимется на море буря. Пойдем лучше в монахи; тогда мы и от отцовского имения получим пользу, и душ своих не погубим». Намерение идти в монахи обоим понравилось, но в исполнении его они поступили неодинаково. Они разделили деньги и все прочее имущество, – оба с тем намерением, чтобы угодить Богу, но различным образом жизни. Один все раздал на монастыри, церкви и темницы и, выучившись ремеслу для своего пропитания, посвятил себя подвижничеству и молитве, а другой, не истратив ничего на это, построил себе монастырь для небольшого числа братий, принимал странных, лечил больных, покоил престарелых, всякому бедному подавал милостыню, а по субботам и воскресеньям устроял три или четыре трапезы и угощал неимущих, – вот на что иждивал он свое имущество.

Когда они оба скончались, братия, похваляя их житие, пришли в разногласие между собою, так как оба они были совершенны в добродетели: по мнению одних, выше была жизнь [29] Паисия, который с самого начала отвергся всего; а по мнению других, жизнь Исаии, который благотворил нуждающимся. Когда между братиями произошел спор о различии образа жизни сих блаженных, и особенно о том, кто больше достоин похвалы, они пошли к блаженному и святому Памво и, предложив ему на суд спор свой, просили сказать, чье житие совершеннее. Памво говорит им: пред Господом оба равно совершенны; тот, который принимал всякого и покоил, совершал дело Авраама, а другой, для благоугождения Богу, возлюбил непреклонную ревность пророка Илии. Тогда они стали говорить ему: припадаем к стопам твоим, скажи нам, как можно им быть равным? Одни выше ставили подвижника и говорили, что он, продав все и раздав нищим, исполнил заповедь евангельскую и непрестанно подвизался в молитвах: всякий день, час и ночь нес крест, последуя Спасителю. А другие, напротив, говорили в пользу другого: помилуй, он показал столько милосердой любви ко всем нуждающимся – ходил по улицам и по дорогам, чтобы искать бедных, собирал их и всем довольствовал; таким образом, врачуя больных и помогая им, он успокоил не одну свою душу, но и души многих других. Блаженный Памво отвечал: опять скажу вам; - оба равны пред Господом и обе стороны должны согласиться со мною. Паисий без столь высокого подвижничества не заслужил бы того, чтобы сравнивать его с благим Спасителем нашим. Исаия, который успокаивал странников и служил бедным, тоже по возможности уподобился Господу, Который говорит: не приидох, да послужат Мне, но послужити. Исаия также служил, и хотя труды по-видимому [30] отягощали его, но вместе давали ему и успокоение. Подождите немного, чтобы мне получить откровение о них от Бога; придете после и узнаете. По прошествии нескольких дней они опять пришли к великому отцу спросить о них. Блаженный сказал им в ответ, что видел их обоих стоящими вместе пред Богом в раю.

16. О Макарии, совершившем невольное убийство

(О нем Созом. кн. VI, гл. 29; Кассиодор. истор. кн. VIII, гл. 1; Никиф. кн. XI, гл. 35)

Один юноша, по имени Макарий, лет восемнадцати от роду, пас скот близ озера, называемого Мариа, и, играя здесь со своими сверстниками, одного их них неумышленно убил. Не сказав никому ни слова, он ушел в пустыню и жил здесь три года в таком страхе к Богу и людям, что оставался все это время без всякого крова и как бы не чувствовал этого; – а земля та сухая, как всем известно, кто там бывал по какому-либо случаю или жил. Наконец Макарий построил себе келью и, живши в ней еще двадцать пять лет, удостоился такой благодати, что находил услаждение в уединении и побеждал демонов. Долго с ним живя, я спросил у него, как он думает о грехе совершенного им убийства. Он сказал: неумышленное убийство послужило для меня поводом к обращению на путь спасения. Так иногда и случайные обстоятельства ведут к добродетели, когда не хотят приступить к добру по свободному расположению: одни из добродетелей зависят от свободного избрания, а другие от обстоятельств. [31]

17. О Нафанаиле

Между древними святыми был один доблестный подвижник Христов, по имени Нафанаил. Я не застал его в живых, он почил за пятнадцать лет до прихода моего в гору. Но, встретившись с современниками и сподвижниками сего святого, я охотно расспрашивал их о подвигах сего мужа. Они указали мне и келью его, в которой никто уже не живет по причине близости к населенной стороне. Блаженный тогда еще построил ее, когда отшельники здесь были редки. Вот что рассказывали мне о его подвижничестве. Он положил себе - постоянно пребывать в кельи и никогда не отступал от этого правила. Диавол, который всех обольщает и соблазняет, обольстил вначале и его, навел на него тоску и заставил выйти из кельи. Святому показалось скучно в прежней кельи, он оставил ее и построил себе другую, ближе к селению. Когда окончил ее и прожил в ней три или четыре месяца, является ночью диавол в виде палача с ременным бичом, во вретище и делает шум бичом. Блаженный Нафанаил, разгневавшись на него, сказал ему: кто ты и как осмеливаешься делать это в моем пристанище? Диавол отвечал: я тот, который заставил тебя выйти из прежней кельи; теперь я пришел выгнать тебя и из этой. Блаженный Нафанаил, узнав, что был прельщен, тотчас возвратился под прежний кров и в продолжение тридцати семи лет ни разу не выходил за порог, противясь диаволу, который столько ему делал, чтобы заставить его выйти из кельи, что невозможно и рассказать о том. Между прочим, ненавистник добра употребил и следующую хитрость, чтобы [32] заставить подвижника отступить от принятого правила.

Семь святых епископов посетили однажды святого Нафанаила, и он едва не нарушил своего обета. Когда епископы после посещения помолились и по молитве вышли, подвижник не проводил их ни шагу, чтобы не уступить ненавистнику добра. Тогда диаконы епископов сказали святому: ты, авва, гордо поступаешь, что не проводишь епископов. Он сказал им: я уважаю владык моих епископов, и почитаю весь клир; я грешник - отребие всех людей. Но, по своему обету, я умер для всего этого и для всей жизни. У меня есть сокровенная цель, почему я и не проводил (епископов); ее знает Господь, ведающий тайны сердца моего. Диавол, таким образом не достигнув своей цели, принял снова другой вид. За девять месяцев до кончины подвижника он является в образе десятилетнего отрока и будто погоняет осла, который везет корзину с хлебами. В глубокий вечер близ кельи подвижника осел упал, и отрок закричал: авва Нафанаил, помилуй меня и подай мне руку! Авва, услышав голос отрока, отворил дверь и, стоя внутри кельи, сказал: кто ты и чего хочешь от меня? Диавол отвечал: я прислужник такого-то монаха и везу хлебы; у известного тебе такого-то брата вечеря любви, и завтра, в наутрие субботы, нужны будут просфоры. Молю тебя, не оставь меня, чтобы не съели меня гиены. (В тех местах водится много гиен). Блаженный Нафанаил стал в нерешимости; чувство сострадания сильно возбудилось в нем, сердце его возмутилось, и, рассуждая, как поступить ему, он говорил себе: я должен или преступить заповедь (о вспоможении ближним), или [33] отступить от своего правила (не выходить из кельи). Наконец, размыслив с благоговением, он сказал сам себе: лучше мне не нарушать моего правила, которое я исполняю столько лет, чтобы посрамить и победить диавола. Потом, помолившись Господу, подвижник сказал говорившему отроку: послушай, отрок или кто бы ты ни был, - я верую и служу Тому, Кто владычествует над всяким дыханием. Если ты действительно имеешь нужду в помощи, то мой Бог тебе пошлет ее и ни гиены, ни другое что не повредит тебе, а если ты – искушение, то и это откроет мне мой Бог из того, что будет с тобою. И, затворив дверь, подвижник отошел в глубину кельи. А диавол, посрамленный и сим поражением своим, обратился в вихрь и исчез с шумом, подобным тому, какой производят дикие ослы, когда бегут. Такова победа блаженного Нафанаила, таковы и подвижнические добродетели и неодолимая брань его с противником, таковы его житие и конец его славной жизни.

18. О Макарии Египетском

(О Макариях египетском и александрийском – Сокр. кн. IV, гл. 23; Созомен кн. III, гл. 14; Кассиодор, ист. кн. VIII, гл. 8; Никиф. кн. IX, гл. 14; также кн. XI, гл. 42, 43; Руф. истор. мон. гл. 28)

Опасаюсь повествовать и писать о тех многих великих и для неверующего почти невероятных подвигах, которыми наполнена добродетельная жизнь святых и бессмертных отцов, Макария Египетского и Макария Александрийского, мужей доблестных и подвижников непобедимых. Опасаюсь, чтобы не почли меня лжецом; [34] а изречение Духа Святого ясно показывает, что Господь погубит всех, говорящих ложь (см.: Пс. 5, 7).

Но я, по благодати Господней, не лгу, и ты, вернейший Лавс, не сомневайся в подвигах святых отцов, напротив, прославляй сих достославных и истинно блаженных мужей, которые и имена получили соответствующие святым трудам их в подвижничестве.

Первый подвижник Христов, по имени Макарий, был родом египтянин, а второй по времени, но первый по доблестям монашеским, называвшийся Макарием, был александрийский гражданин и продавал закуски.

Прежде расскажу о добродетелях Макария Египетского, который жил девяносто лет и из них шестьдесят провел в пустыне. Пришедши в нее тридцати лет от роду, он, хотя по возрасту был моложе других, в продолжение десяти лет так мужественно переносил труды подвижнические, что удостоился особенного отличия: его называли отроком-старцем, потому что он свыше возраста преуспевал в добродетелях. Сорока лет от роду он получил власть над духами, дар целить болезни и дух пророчества, удостоился также и досточтимого священства. Во внутренней пустыне, называемой Скитом, жили с ним два ученика: один из них был у него слугою и всегда находился при нем для приходивших врачеваться, а другой жил в отдельной кельи.

По истечении долгого времени, прозрев в будущее своим проницательным оком, святой говорит служившему при нем ученику именем Иоанн, впоследствии бывшему пресвитером на месте святого Макария (ибо Великий Макарий был [35] удостоен пресвитерства): «Послушай меня, брат Иоанн, и прими благодушно мое увещание: оно будет полезно тебе. Ты – в искушении; тебя искушает дух сребролюбия. Это открыто мне. Я знаю также, что если ты благодушно примешь мое вразумление, то будешь совершен в деле Божием на месте сем и прославишься и зло не приближится к кельи твоей; если же не послушаешь меня, с тобою будет то же, что с Гиезием (4 Цар. 5), недугом которого заражен ты». Случилось, что Иоанн, по успении бессмертного Макария, преслушал слова его, а послушал того, кто сребролюбием довел до удавления Иуду. Когда прошло еще пятнадцать или двадцать лет, Иоанн, удерживавший у себя достояние бедных, был поражен такою проказою, что на теле его не было здорового места, на котором бы можно было положить палец. Вот пророчество святого Макария!

Излишне будет и говорить о том, какие блаженный употреблял пищу и питие. Тогда не только между тамошними монахами, но и между беспечнейшими из живущих по другим местам нельзя было найти предававшихся пресыщению; причина этого - с одной стороны, недостаток в необходимом, с другой – ревность по Боге живших там, из коих каждый старался превзойти другого различными подвигами.

Расскажу и о других подвигах сего небесного мужа Макария. Говорят об этом святом, что он непрестанно приходил в восторг и гораздо больше времени проводил в беседе с Богом, нежели в земных занятиях. Рассказывают также и о различных чудесах его.

Один распутный египтянин предался любви к благородной женщине, которая была замужем. [36] Не успев обольстить ее, потому что она была верна своему мужу, за которого вышла девою, бесстыдный прибег к чародею и говорил ему: «Или заставь ее любить меня, или сделай своим искусством то, чтобы муж бросил ее». Чародей, получив от него хорошую плату, употребил свои чары и заклинания. Но, не могши возбудить любви в ее сердце, он сделал, что всем, кто только смотрел на нее, она казалась лошадью. Муж ее, пришедши домой, увидел жену свою в образе лошади. Позвав пресвитеров селения, он ввел их в свой дом и показал им ее, но и они не поняли постигшего ее несчастия. Наконец, к прославлению Бога и к явлению добродетели святого Макария, пришло на мысль мужу отвести ее в пустыню к преподобному. Когда они пришли, братия стояли у кельи святого Макария и, не допуская мужа этой женщины, говорили ему: «Зачем ты привел сюда эту лошадь?». Муж отвечал им: «Чтобы помогли ей молитвы праведного». Они сказали ему: «Что с ней случилось худого?». Он отвечал: «Эта лошадь, которую вы видите, была несчастная жена моя, и я не знаю, как она обратилась в лошадь. Ныне вот уже три дня, как она ничего не ела». Братия, услышав сие, сказали об этом рабу Христову Макарию, который молился уже об этой женщине в своей кельи, ибо, когда они еще шли к нему, ему было уже откровение от Бога. Он молился, чтобы ему открыта была причина случившегося, и во время молитвы узнал он все, как что было. Когда же братия объявили святому Макарию, что кто-то привел сюда лошадь, он сказал им: «Вы смотрите не своими глазами: это женщина, какою и создана, она не превратилась (в лошадь), а [37] только глазам обольщенных кажется такою (Руфин так передает слова Макария: «Я не вижу в ней ничего скотского; о чем говорите вы, это не в ее теле, а в глазах, смотрящих на нее. Это обольщение демонов, а не истина вещей» (истор. мон. гл. 28))». Когда привели к нему ее, он благословил воду и, облив женщину с головы, помолился над ее головою и тотчас сделал, что все смотревшие на нее увидели в ней женщину. Приказав принести ей пищу, он дал ей есть и, таким образом исцелив ее, отпустил с мужем; и они благодарили Бога. А человек Христов дал ей следующее наставление: «Никогда не оставляй посещать церковь, никогда не уклоняйся от приобщения Христовых Таин; несчастие случилось с тобою оттого, что ты уже пять недель не приступала к пречистым Тайнам Спасителя нашего».

Вот другое деяние великого его подвижничества: долгое время жизни своей он делал подземный проход, простиравшийся от его кельи на полстадии, и на конце сего прохода устроил большую пещеру. Когда очень многие беспокоили его, он тайно уходил из своей кельи в пещеру, и уже никто не находил его. Один из ревностных учеников Макария рассказывал нам, что святой, пока шел подземным ходом до пещеры, совершал двадцать четыре молитвы и столько же на возвратном пути.

О нем прошел слух, что он воскресил даже мертвого для убеждения одного еретика, отвергавшего воскресение тел (Об этом чуде подробно рассказывает Руфин. Там же). Этот слух был очень силен в пустыне.

Однажды к сему святому мужу был приведен бесноватый юноша. Привела его мать, [38] которая горько рыдала о нем. Его с двух сторон держали двое других юношей. Демон (обитавший в нем) имел такую силу, что, съевши три меры хлеба и выпивши киликийское ведро воды, то и другое извергал и обращал в пар. Съеденное и выпитое им было истребляемо как огнем. (Действительно, есть особый разряд демонов, называемый огненным. Между демонами, как и между людьми, есть различия, зависящие, впрочем, от разности не в существе, а в воле.) Упомянутый юноша, когда не получал достаточного количества пищи от матери, часто ел свое извержение и пил свою мочу. Как мать с плачем и стенаниями о чрезвычайном несчастии своего сына долго просила и молила святого помочь ему, то непобедимый подвижник Христов Макарий, взяв к себе юношу, усердно помолился о нем Богу, и чрез день или два демон перестал мучить его. Тогда святой Макарий сказал матери юноши: «Сколько хочешь, чтобы ел сын твой?». Она отвечала: «Молю тебя, вели ему есть по десяти фунтов хлеба». Святой сильно упрекнув ее за то, что она назначила много, сказал: «Что ты это сказала, женщина!». Помолившись о юноше семь дней с постом и изгнавши из него лютого демона многоядения, святой определил ему меру пищи до трех фунтов хлеба, которые он должен был употреблять, делая свое дело. Таким образом, разрушитель всякого демонского действия, подвижник Христов Макарий, по благодати Божией и богоугодному своему житию исцелив юношу, отдал его матери.

Такие-то славные чудеса совершил Бог чрез верного угодника своего Макария, которого бессмертная душа пребывает теперь с Ангелами. Я не видел сего святого, ибо за год до моего [39] прихода в пустыню почил этот победитель безумных страстей.

19. О Макарии Александрийском

Сподвижник сего (Макария Египетского) в делах веры, носивший то же достоуважаемое имя, Макарий Александрийский был пресвитером в так называемых Келлиях, когда я пришел к нему. Прожив в сих Келлиях девять лет и из них три года вместе с блаженным Макарием хранив безмолвие, я частью сам видел дела и знамения доблестного жития его, частью узнал от тех, которые жили с ним вместе, а частью слышал еще от многих других.

Однажды святой Макарий, увидев у великого отца Антония отборные финиковые ветви (он сам плел из них корзины), попросил у него одну связку этих ветвей. Антоний отвечал ему: «Писано: Не пожелай, елика суть ближняго твоего» (Исх. 20, 17) и, едва выговорил это, как вдруг все ветви засохли как бы от огня. Увидев сие, Антоний сказал Макарию: «Вот на тебе почил Дух, и ты впоследствии будешь наследником моих добродетелей».

Там же опять в пустыне диавол, встретив Макария, весьма утомленного, говорит ему: «Вот ты получил благодать Антония; – что не пользуешься своим преимуществом и не просишь у Бога пищи и силы для путешествия?». Макарий отвечал ему: «Крепость моя и пение мое Господь; а ты не искусишь раба Божия». И вот диавол представляет ему призрак: верблюд блуждает по пустыне со вьюком, в котором были всякие съестные припасы. Увидев Макария, верблюд [40] остановился пред ним. Святой, подумав, что это призрак, как и было в действительности, стал молиться, и верблюд тотчас пожран был землею.

Этот же Макарий сошелся однажды с великим Макарием (египетским) и, как нужно было им переправиться чрез Нил, то должны были взойти на большой плот, на который также вступили с великою пышностью какие-то трибуны. У них была колесница, вся обита медью, кони в вызолоченных уздах; с ними было несколько воинов-телохранителей и отроков, украшенных ожерельями и золотыми поясами. Когда сии трибуны увидели в углу монахов, одетых в ветхие рубища, стали восхвалять их убожество и один из них сказал им: «Блаженны вы, что презрели мир!». Городской Макарий отвечал им: «Так! Мы презрели мир, а вас мир презирает. Знай, что ты сказал это не сам по себе, но пророчески: действительно мы оба называемся Макариями (блаженными)». Пораженный сими словами, трибун по возвращении домой скинул мирские одежды и, посвятив себя монашеству, совершил много дел милосердия.

Однажды прислали Макарию кисть свежего винограда, а тогда ему очень хотелось есть. Чтобы показать свое воздержание, он отослал эту кисть одному брату, которому также хотелось винограду. С великою радостью брат сей получил виноград. Однако, желая скрыть свое воздержание, он послал эту кисть к другому брату, как будто ему самому не хотелось ее. Но и этот брат, получив виноград, поступил с ним так же, хотя ему и самому очень хотелось съесть его. Таким образом виноград перебывал у многих братий, и ни один не [41] хотел съесть его. Наконец, последний брат, получив его, отослал опять к Макарию, как дорогой подарок. Макарий, узнавши виноград и разведав, как все было, удивился и благодарил Бога за такое воздержание братий, и сам не захотел есть его. Таковы были подвижнические труды великого Макария, которыми поучался и я вместе со многими другими!

Если он слышал, что кто-нибудь совершил особенный подвиг, то сам с жаром непременно делал то же самое. Так, услышав от кого-то, что тавеннисские иноки во всю четыредесятницу употребляют невареную пищу, святой решил семь лет не вкушать ничего приготовленного на огне и питаться одними сырыми овощами или при случае мочеными бобами. Ничего другого не вкушал он в эти семь лет. Исполнив сей обет, он, однако же, оставил такой образ жизни. Узнав, что один инок вкушал по одной литре (унции) хлеба, сей совершеннейший монах решился подражать и ему: переломав все свои сухари и опустив их в кувшин, он положил правилом съедать не больше того, сколько достает рука. Велико было это изнурение тела. Весело рассказывал он нам об этом следующее: «Захвачу, бывало, побольше кусков, а узкое горло не дает мне вынуть их: мой кувшин совсем не давал мне есть». Целых три года подвизался он в таком воздержании, вкушая хлеба унции по четыре или по пяти и выпивая соответственное тому количество воды; а масла во весь год употреблял в пищу только шестую часть конги.

Вот еще один подвиг сего ратоборца. Замыслил этот адамант преодолеть сон. И вот [42] что он рассказал: «Целые двадцать суток не входил я под кровлю, чтобы таким образом победить сон. Днем палил меня зной, а ночью знобил холод. Я не хотел уступить сну, отчего мозг у меня так высох, что я начал приходить в исступление. По крайней мере, сколько зависело от меня, я одолевал сон, но уступил ему, как требованию самой природы».

Однажды святой Макарий сидел на рассвете в своей кельи; на ногу ему сел комар и впился в нее. Дав ему напиться крови, Макарий, когда почувствовал боль, раздавил его. Но после стал раскаиваться, что отомстил за самого себя, и за такой грех осудил себя сидеть нагим шесть месяцев при скитском болоте, которое находилось в глухой пустыне. Комары здесь величиною равняются осам и прокусывают кожу даже у кабанов. Ими он был так весь искусан и изъеден, что некоторые думали, не в проказе ли он. Когда чрез шесть месяцев он возвратился в свою келью, то по голосу только узнали, что это сам господин Макарий.

Захотелось ему однажды, как он нам сам рассказывал, сходить на могилу Ианния и Иамврия – волхвов, живших при фараоне, чтобы посмотреть на нее или даже встретиться с жившими там демонами; а это место Ианний и Иамврий силою своих волхвований населили множеством демонов, и притом самых лютых. Гробницу воздвигли сами Ианний и Иамврий, которые в то время занимали по фараоне первое место, как превосходившие всех волшебным искусством. Пользуясь при жизни своей великою властью в Египте, они соорудили это здание из четвероугольных камней, воздвигли здесь себе гробницу и положили тут много золота, насадили всякие [43] деревья и вырыли преглубокий колодезь на этом сыром месте. Все это они сделали в той надежде, что после смерти будут наслаждаться утехами в сем прекрасном саду. Так как раб Божий Макарий не знал дороги к этому месту, то и соображал свой путь с течением звезды, как делают мореходцы. Так прошел святой муж всю пустыню. Нашедши здесь несколько тростнику, он чрез каждое поприще ставил по одной тростинке, чтобы по ним знать, как воротиться назад. В девять дней он прошел всю эту пустыню и был уже недалеко от того сада, как с наступлением ночи немного заснул. Злобный демон, всегда враждующий против подвижников Христовых, в то время как Макарий спал, не далее версты от гробницы, собрал все тростинки и, положив их у самой головы его, удалился. Проснувшись, Макарий находит, что все тростинки, которые он ставил по дороге для приметы, собраны в одно место. Может быть, Бог попустил это, призывая Макария к большим трудам, дабы он полагался не на указания тростинок, а на благодать Бога, Который сорок лет вел Израиль по страшной пустыне посредством столпа облачного. Когда я стал подходить к гробнице, говорил святой, из нее вышли навстречу мне до семидесяти демонов в разных видах: одни из них кричали, другие скакали, иные яростно скрежетали на меня зубами, а другие, как крылатые вороны, бросались мне в лицо и говорили: ”Что тебе надобно, Макарий? Зачем ты пришел к нам? Ты, вместе с подобными себе, завладели нашею пустынею, вы и оттуда выгнали родственных нам демонов. У нас с тобою ничего нет общего. Зачем идешь в наши места? Как отшельник, довольствуйся пустынею; устроившие сие [44] место отдали его нам; а ты не можешь быть здесь. Зачем хочешь ты войти в это владение, куда ни один живой человек не входил с тех пор, как мы похоронили здесь братьев, основавших оное?”. И много еще шумели и жалобно вопили демоны «Но я, – говорил Макарий, сказал им: ”Пойду только и посмотрю, а потом уйду отсюда”. Демоны сказали: ”Обещай нам это по совести”». Раб Божий отвечал: «Обещаю!» – и демоны исчезли. «Вошедши (в сад), – говорил он, – я осмотрел все и между прочим, увидел медную бадью, повешенную на железной цепи над колодцем (бадья от времени покрылась ржавчиною), также яблоки, внутри совсем пустые, ибо они высохли от солнца». Затем, спокойно вышедши из сего места, святой через двадцать дней воротился в свою келью.

Только с ним случилось немалое несчастие: у него недостало хлеба и воды, которую он носил с собою; так он почти ничего не ел во все те дни странствования по пустыне. Может быть, чрез это он искушаем был в терпении, как и оказалось на деле. Когда уже он был близок к изнеможению, показался ему кто-то, как сам он рассказывал, в образе девицы, одетую в чистую льняную ткань и державшей кувшин, из которого капала вода. По словам Макария, она была от него не дальше, как на стадию. Три дня шел он и все видел, как будто она стоит с кувшином и зовет его; но он никак не мог настигнуть ее. Впрочем, в надежде утолить жажду свою святой три дня мужественно переносил усталость. После сего явилось множество буйволиц, и одна из них, с буйволенком, остановилась прямо против старца (здесь водятся они во множестве); по [45] словам Макария, из сосцов ее текло молоко. «Подошедши к ней, – говорил он, – я досыта напился молока. Но чтобы еще более показать мне милости, Господь, вразумляя малодушие, повелел буйволице идти за мною до самой кельи. Послушная Его велению, она шла за мной, кормя меня молоком и не давая сосать своему буйволенку».

Еще в другое время сей доблестный муж, копая колодец для пользы монахов (а подле колодца лежали всякие листья и хворост), был ужален аспидом (это самое ядовитое животное). Святой взял аспида руками за обе челюсти и растерзал его, сказав: «Как ты осмелился приблизиться ко мне, когда не посылал тебя Господь мой?».

Тот же великий Макарий, услышав о дивном житии тавеннисских монахов, переменил свое одеяние и в мирском платье поселянина пошел в Фиваиду. Пятнадцать дней шел он пустынею. Пришедши в монастырь Тавеннисский, святой стал искать архимандрита по имени Пахомий, - мужа весьма знаменитого, обладавшего даром пророческим. Тогда сему святому не было открыто о намерении великого Макария. Сошедшись с ним, Макарий сказал: «Молю тебя, господин мой, прими меня в свою обитель, чтобы мне быть монахом». Великий Пахомий сказал ему: «В таких престарелых летах как можешь ты подвизаться? Здесь братия подвизаются с самой юности и переносят изнурительные труды, потому что привыкли к ним; а ты в таком возрасте не можешь перенести испытаний подвижнических; ты станешь роптать, а потом уйдешь из обители и начнешь злословить нас». Так он не принял его; тоже и во второй день, даже до семи дней. [46] А старец Макарий твердо стоял в своем намерении и все время проводил в посте. Наконец он говорит Пахомию: «Авва, прими меня; и если я не стану поститься, как они, и не буду делать, что они делают, то вели выгнать меня из обители». Великий Пахомий убеждает братию принять его (а братии в одной этой обители и доныне находится тысяча четыреста человек). Так великий Макарий вступил в эту обитель. Спустя немного времени, наступила четыредесятница; старец видит, что каждый монах возлагает на себя различный подвиг, - один принимает пищу вечером, другой – через пять дней; иной всю ночь стоит на молитве, а днем сидит за рукоделием. А он (Макарий), наломавши большое количество пальмовых ветвей, стал в углу и в продолжение всей четыредесятницы, до самой Пасхи, не принимал хлеба, не касался воды, не преклонял колена, не садился, не ложился и ничего не вкушал, кроме нескольких листьев капусты, да и их ел только по воскресеньям, и то для того, чтобы видели, что он ест, и чтобы самому ему не впасть в самомнение. А ежели когда выходил он из кельи для какой-либо нужды, то как можно скорее опять возвращался и принимался за дело. Не открывая уст и не говоря ни слова, он стоял в безмолвии; все занятие его состояло в молитве сердечной и в плетении ветвей, которые были у него в руках. Увидев это, подвижники той обители стали роптать на своего настоятеля и говорить: «Откуда ты привел к нам сего бесплотного человека на осуждение наше? Или его изгони отсюда, или все мы, да будет тебе известно, сегодня же оставим тебя». Услышав это от братии, великий Пахомий начал расспрашивать о Макарии и, узнав, [47] как он живет, просил Бога открыть ему, кто это такой, - и ему было открыто, что это монах Макарий. Тогда великий Пахомий берет его за руку, выводит вон и, приведши в молитвенный дом, там, где стоял у них жертвенник, облобызал его и сказал ему: «Подойди сюда, честный старче! Ты Макарий и скрывал это от меня! Много уже лет желал я видеть тебя, потому что слышал о делах твоих. Благодарю тебя: ты смирил чад моих; пусть они не превозносятся своими подвигами. Теперь прошу тебя: удались в свое место, ты уже довольно научил нас, молись о нас». Таким образом, по желанию Пахомия и по просьбе братии Макарий удалился.

Сказывал нам сей бесстрастный муж еще следующее: «Когда прошел я все подвижническое житие, которое избрал, родилось у меня другое духовное желание: я захотел сделать то, чтобы ум мой, в продолжение только пяти дней, не отвлекался от Бога и ни о чем другом не мыслил, но к Нему одному обращен был. Решившись на это, запер я свою келью и сени перед нею, чтобы не отвечать никому, кто бы ни пришел. Начал я то с другого же дня, дав уму своему такое приказание: ”Смотри, не сходи с небес: там ты с Ангелами, Архангелами, со всеми горними Силами, Херувимами, Серафимами и с Самим Богом, Творцом всяческих; там будь, не сходи с неба и не впадай в чувственные помыслы”. Проведши так два дня и две ночи, я до того раздражил демона, что он сделался пламенем огненным и сжег все, что было у меня в келье; самая рогожа, на которой я стоял, объята была огнем, мне представлялось, что я весь горю. Наконец, пораженный страхом, [48] я на третий день оставил свое намерение, не могши сохранить ум свой неразвлеченным, и низшел к созерцанию сего мира, дабы то не вменилось мне в гордость».

Однажды я пришел к сему духовному монаху, великому Макарию, и нашел, что какой-то пресвитер из селения лежал вне его кельи. Голова у него так была изъедена болезнью, называемою раком, что самая кость в темени видна была вся. Он пришел к Макарию, чтобы получить исцеление, но сей и на глаза не хотел принять его. Я стал упрашивать Макария и говорил ему: «Молю тебя, умилосердись над сим страдальцем, дай ему по крайней мере какой-нибудь ответ». Святой отвечал мне: «Он недостоин исцеления; Господь послал ему такую болезнь для его вразумления. Если хочешь, чтобы он исцелился, так посоветуй ему с сего времени отказаться от совершения таинств». Я сказал ему: «Молю тебя, скажи, почему так?». Он отвечал мне: «Сей пресвитер совершал литургию в грехе блудодеяния и за это теперь наказывается. Если он по страху прекратит то, что дерзал делать по небрежности, Бог исцелит его». Когда я пересказал это страждущему, он обещался с клятвою не священнодействовать более. Тогда Макарий принял его и сказал ему: «Веришь ли ты, что есть Бог, от Которого ничто не скрыто?». Он отвечал: «Верю». Потом Макарий сказал ему: «Ты не должен был посмеяться над Богом». Он отвечал: «Не должен был, господин мой». Великий Макарий сказал: «Ежели ты сознаешь грех свой и наказание Божие, которому подвергся за этот грех, то исправься на будущее время». Пресвитер исповедал грех свой и обещался более не грешить и не служить при алтаре, но стать в [49] ряду мирян. Затем святой возложил на него свои руки, и он в несколько дней выздоровел, оброс волосами и возвратился домой здоровым, прославляя Бога и благодаря великого Макария.

Сей святой имел разные кельи в пустыне, в которых совершал подвиги добродетели: одну в скиту, в самой глубокой пустыне, одну в Ливии, в так называемых Келлиях, и одну в горе нитрийской. Некоторые из них были без окон, – в них, говорят, Макарий проводил четыредесятницу в темноте. Одна келья была так тесна, что в ней нельзя было и ног протянуть; и еще келья была просторнее других – в ней он принимал посетителей.

Сей боголюбивый муж исцелил такое множество бесноватых, что трудно их и перечислить. При нас принесли к сему преподобному одну благородную и богатую девицу из Фессалоники, что в Ахаии; она много лет страдала параличом. Принесшие повергли ее близ кельи Макария. Святой, сжалившись над нею и помолившись, собственноручно помазал ее святым елеем, непрестанно и более мысленно молился о ней и чрез двадцать дней отпустил ее в свой город здоровою. Возвратясь домой на своих ногах, она прислала богатые дары святым.

Также при моих глазах к святому Макарию, духовному врачу всяких безумных страстей, привели отрока, одержимого злым духом. Положив правую руку ему на голову, а левую на сердце, святой до тех пор молился о нем, пока он не повис на воздухе. Отрок раздулся, как мех, всем телом своим, сделался по весу весьма тяжелым и, вдруг, вскричавши, стал всеми чувствами извергать из себя воду. Но [50] когда это кончилось, он опять пришел в прежнюю свою меру. Затем, помазав его святым елеем и окропив освященною водою, Макарий отдал его отцу и приказал, чтобы больной и до сорока дней не касался ни мяса, ни вина, и, таким образом отпустил его исцеленным.

Однажды начали беспокоить Макария великого тщеславные помыслы, пытаясь вызвать его из кельи и внушая ему отправиться в Рим для пользы других, именно для оказания помощи тамошним больным; ибо в нем благодать Господня сильно действовала на духов нечистых. Долго беспокоили его эти помыслы, но он не слушал их. Тогда они, вооружившись на него сильнее, стали гнать его вон. И вот святой упал на пороге своей кельи; протянув ноги, выпустил их наружу и говорил демонам тщеславия: «Тащите меня, демоны, если можете; своими ногами я не пойду в другое место; если же можете так унести меня, пойду, куда вы зовете». Он с клятвою говорил им: «Буду лежать так до вечера; если не сдвинете меня, не послушаю вас». Пролежав долгое время неподвижно, он встал наконец, когда был уже глубокий вечер. Но с наступлением ночи демоны опять начали беспокоить его. Святой встал, взял корзину, насыпал в нее меры две песку и, положив ее себе на плечи, ходил с нею по пустыне. Здесь с ним встретился Феосевий, строитель, урожденец антиохийский, и сказал ему: «Что ты несешь, авва? Отдай мне свою ношу и не изнуряй себя». Но Макарий отвечал ему: «Я изнуряю того, кто меня изнуряет; не любя трудиться, он внушает мне охоту к странствованию». Долго ходил он так и возвратился в свою келью, изнурив тело.

Еще рассказывал нам раб Христов [51] Пафнутий, ученик сего доблестного подвижника. В один день, когда блаженный и бессмертный Макарий сидел в сенях кельи своей и беседовал с Богом, гиена принесла к нему своего детеныша слепого. Толкнув головою в дверь сеней, она вошла к Макарию, который в это время еще сидел тут, и бросила детеныша к ногам его. Святой Макарий взял его и, плюнув ему в глаза, сотворил молитву, и он тотчас стал видеть; а мать накормила его и ушла с ним. На следующий день гиена принесла святому и блаженному Макарию кожу большой овцы. Увидев сию кожу, святой сказал гиене: «Ты растерзала у кого-нибудь овцу: иначе откуда тебе взять кожу? Я не возьму от тебя того, что добыто несправедливостью». Гиена, опустив голову к земле, стала на колени у ног святого и подавала ему кожу. Но он говорит ей: «Я сказал, что не возьму, ежели не дашь клятвы, что не станешь больше есть овец у бедных». При этом она опять опустила голову, как будто соглашаясь на слова святого. Кожу эту раб Христов отказал святому и блаженному Афанасию Великому, - и блаженная раба Христова Мелания сказывала мне, что она брала сию кожу у святого и дивного мужа Макария под именем дара гиены. И что удивительного, если людям, распявшимся миру, и гиена, ими облагодетельствованная, приносит дары во славу Бога и в честь рабов Его?! Тот, Кто пред Даниилом пророком укротил львов, дал смысл и этой гиене.

Говорят еще о святом Макарии, что он с того времени, как крестился, никогда не плевал на землю; а теперь уже шестьдесят лет минуло, как он принял крещение. Крестился же верный раб Христов и бессмертный Макарий на сороковом году своей жизни. [52]

Видом сей непобедимый подвижник Христов был таков (я должен и об этом сказать тебе, раб Христов: быв его современником, я, недостойный, хорошо знал его). Он был согбен и сухощав. Волосы росли только на губе, да еще на конце подбородка было их немного; от чрезмерных трудов подвижнических даже на бороде не росли у него волосы.

Однажды впал я в великую тоску и, пришедши к сему святому, сказал ему: «Авва Макарий! Что мне делать? Смущают меня помыслы, говоря мне: ”Ты ничего не делаешь здесь, ступай отселе”». Святой отец отвечал мне: «Скажи твоим помыслам: ”Для Христа я стерегу стены”».

Из множества великих чудес и подвигов славного и доблестного Макария только сии описал я тебе, христолюбивый и любознательный раб Божий!

Дивный муж сей рассказывал нам еще вот какое чудо: «Во время преподания Таин Христовых (он был пресвитер), я никогда сам не подавал приношения Марку-подвижнику, но замечал, что с жертвенника брал оное Ангел и подавал ему; впрочем, я видел только кисть руки, подающей ему Причастие».

20. О Марке

(Созом. кн. VI, гл. 29; Кассиод. кн. VIII; Никиф. кн. XI, гл. 35. О нем упомянуто в конце предыдущего сказания)

Марк сей еще в юности знал наизусть писание Ветхого и Нового Завета; он был чрезвычайно кроток и скромен, как едва ли кто другой. В один день, на досуге, пошел я к нему (он был уже в глубокой старости) и, севши у дверей его кельи (как новоначальный, я считал его выше человека, и он действительно был [53] таков), стал прислушиваться, что он говорит или что делает. Совершенно один внутри кельи, почти столетний старец, у которого уже и зубов не было, - он все еще боролся с самим собою и с диаволом и говорил: «Чего еще ты хочешь, старик? И вино ты пил, и масло употреблял, чего же еще от меня требуешь? Седой обжора, чревоугодник, - ты себя позоришь». Потом, обращаясь к диаволу, говорил: «Отойди же наконец от меня, диавол, ты состарился со мною в нерадении. Под предлогом телесной немощи, заставил ты меня употреблять вино и масло и сделал сластолюбцем. Ужели и теперь еще я чем-нибудь тебе должен? Нечего более тебе у меня похитить, отойди же от меня, человеконенавистник!». Потом, как бы шутя, говорил самому себе: «Ну же, болтун, седой обжора, жадный старик, долго ли быть мне с тобою?».

21. О Моисее Ефиоплянине

Некто по имени Моисей, родом Ефиоплянин, лицом черный, был рабом у одного сановника. Господин прогнал его от себя за великий разврат и разбой. Говорят, что он доходил и до смертоубийства. Нахожу нужным упоминать о худых делах его, чтобы показать, какова была после добродетель его покаяния. Некоторые говорят, что он был даже начальником весьма многочисленной шайки разбойников. Из разбойнических дел его, между прочим, известно следующее. Питал он злобу на одного пастуха, который с собаками своего стада помешал ему в каком-то его [54] ночном предприятии. Задумав убить его, он обошел кругом то место, где обыкновенно паслись его овцы. Но ему дали знать, что пастух находится по ту сторону Нила, и так как река в это время разлилась на широту одного поприща, то он взял меч в зубы, а платье, в которое был одет, положил себе на голову и переплыл реку. Между тем, пока он плыл, пастух имел возможность скрыться в тайном месте. Таким образом, предприятие не удалось Моисею; и он, зарезав четыре отборных баранов и связав их веревкою, переплыл через Нил назад. Зашедши на пути в небольшую хижину, он снял там с баранов кожу, лучшее мясо съел, а кожи выменял на вино и, выпив его до восемнадцати итальянских мер, пошел в сборное место шайки, до которого оставалось еще пятьдесят поприщ.

И этот страшный атаман, впоследствии, пораженный каким-то несчастным случаем, удалился в монастырь и показал такое покаяние, что самого сообщника своего, диавола, который от юности подущал его на злое и участвовал во всех делах его, заставил против воли исповедывать Христа.

Между прочим рассказывают, что однажды напали на него в кельи четыре разбойника, не зная, что он был Моисей. Блаженный всех их перевязал и, подняв на плечи, как мешок с соломой, принес в собрание братий и сказал: «Я никого не могу обижать; но они пришли меня обидеть. Что повелите сделать с ними?». Так взятые святым Моисеем разбойники исповедали грех свой пред Богом; а когда узнали, что это Моисей, некогда знаменитый и всюду известный начальник разбойников, то [55] прославили за него Христа и, тронутые его обращением, сами отреклись от мира и сделались добрыми монахами. Они рассудили так: «Если этот сильный человек, столько прославившийся разбойничьим ремеслом, так сильно убоялся Бога, то зачем нам отлагать спасение душ своих?».

На сего блаженного Моисея (так уже должно называть его) восстали лютые демоны невоздержания, увлекая его к прежней распутной и блудной жизни. Он так был ими искушаем, что, как сам сказывал, едва не оставил своего намерения жить в монашестве. И вот он пошел к великому Исидору, жившему в скиту, рассказал ему о своей борьбе с блудными помыслами. Святой сказал ему: «Не унывай! Это - только сначала. Они потому так сильно напали на тебя, что хотят возвратить тебя к прежним привычкам. Если ты пребудешь тверд в подвиге воздержания, умертвив свои уды, яже на земли (Колос. III, 5), и заградишь вход чревоугодию, которое есть мать любострастия, то демон блуда, не находя более пищи, которая бы разжигала его, с досадою отступит от тебя. С этого времени раб Христов Моисей удалился в уединение и, заключившись в своей келье, с величайшим терпением стал подвизаться более всего в воздержании от пищи и, кроме двенадцати унций сухого хлеба, не вкушал другой снеди. Работал он весьма много и каждодневно совершал по пятидесяти молитв.

Но, как ни смирял он свое тело, все же иногда был тревожим похотью, особенно во сне. Тогда он пошел к одному монаху, опытнейшему между святыми, и говорит ему: «Что мне делать, авва? Сновидения омрачают ум мой, [56] потому что душа по прежней привычке услаждается ими». Святой отвечал ему: «Ты еще не отвлек своего ума от сонных мечтаний, потому и подвержен этой нечистой похоти. Сделай же, что я тебе скажу. Проведи несколько времени в бодрствовании, молись усердно и скоро освободишься от сих мечтаний». Доблестный Моисей, выслушав это наставление, как от опытного наставника, и возвратившись в свою келью, дал себе слово не спать через всю ночь и не преклонять колен даже для молитвы, дабы избежать власти сна. И прожил он шесть лет в келье, по целым ночам стоя посреди нее, непрестанно молясь Богу и не смежая очей.

Но и такими подвигами он не мог победить необузданной похоти. Подлинно необузданная похоть! - Ибо, как ни измождал он себя трудами, не мог, однако, покорить сей постыдной страсти.

После всего этого он положил изнурять себя другим еще способом. Выходя по ночам, сей противоборник сатаны (различно он ратовал против него) обходил кельи тех монахов, которые, состарившись в трудах подвижничества, уже не в силах были носить воду для себя, брал их водоносы и наполнял водою, так что они этого и не знали. А воду в тех местах берут далеко, - одни за две версты, другие за пять, иные за полверсты. Демон, не вынося терпения ратоборца, подстерегал его, и в одну из таких ночей, когда Моисей занимался этим делом, лишь только он наклонился в колодец, чтобы наполнить водонос одного монаха, так ударил его по бедрам палицею, что он упал тут замертво, совершенно не понимая, что такое с ним случилось и кем это сделано. На другой [57] день один монах, пришедший сюда за водою и увидев, что Моисей лежит там и едва дышит, пошел и сказал об этом великому Исидору, пресвитеру скитскому, который, отправившись на то место с несколькими из братий, взял его и принес в монастырь. Целый год Моисей был болен, так что едва, наконец, укрепился телом и душою. Тогда Исидор, великий иерей Христов, стал говорить ему: «Перестань, наконец, бороться с демонами, брат мой, и не наступай на них, ибо в подвижничестве есть мера и подвигам против демонов». Непобедимый же раб Христов говорит великому: «Не перестану сражаться с ними, пока не оставят меня сонные мечтания». Тогда пресвитер Исидор сказал ему: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа, отныне с тобою не будет нечистых сновидений. Теперь с упованием приобщись Святых Тайн. Чтобы тебе не тщеславиться, будто собственными подвигами победил ты похоть, диавол и поразил тебя так сильно для твоей же пользы, чтобы ты не пал от надмения».

Выслушав это, Моисей возвратился в свою келью, и уже спокойно проводил жизнь в умеренном подвижничестве. Когда через два или три месяца блаженный пресвитер Исидор спросил подвижника, не беспокоил ли его тот дух, он отвечал: «С того самого часа, как ты помолился обо мне, раб Божий, со мной не случалось ничего подобного».

Сему святому дарована была великая благодать на демонов. Как мы зимой не боимся мух, так точно, и еще больше, презирал демонов этот великий ратоборец Моисей. Таково было святое житие непобедимого подвижника Моисея, по происхождению эфиоплянина, а [58] по душе украшенного божественною благодатью. По доблестям своим он причислен к лику великих отцов, скончался в скиту семидесяти пяти лет от рождения в сане пресвитера и оставил по себе семьдесят учеников.

22. О Павле Фермийском

Есть в Египте гора, чрез которую идет путь в пустынный скит. Она называется Фермою. На сей горе живет около пятисот подвижников. В числе их был некто по имени Павел, доблестный монах, который постоянно вел следующий образ жизни: ни за работу и ни за какое мирское дело никогда не принимался, ни от кого ничего не брал, исключая насущной пищи. Дело подвижничества его состояло в непрестанной молитве. Так как у него положено было совершать триста молитв в сутки, то он, набрав такое же число камешков, держал их в пазухе; и как только оканчивал одну молитву, выбрасывал из пазухи один камешек.

Однажды сей благочестивый муж, пришедши к святому Макарию, так называемому городскому, для свидания и духовного назидания, сказал ему: «Авва Макарий! Я нахожусь в великой скорби». Раб Христов заставил его сказать причину скорби, - и он сказал ему:

«В одном селении живет девственница, которая подвизается уже тридцатый год. Многие сказывали мне, что она, кроме субботы и воскресенья, не вкушает пищи ни в какой день, что, всегда проводя так седмицы, вкушает через пять дней и совершает каждый день до семисот [59] молитв. Я укорил себя, когда узнал об этом, рассуждая, что я, будучи мужчиной и превосходя ее крепостью сил телесных, не мог совершать более трехсот молитв». Святой Макарий отвечал: «Я вот уже шестидесятый год совершаю только по сто положенных молитв, зарабатываю нужное для пропитания своими руками, по долгу не отказываю братиям в свидании, и, однако, ум не укоряет меня в нерадении. Если же ты, совершая и по триста молитв, осуждаешься совестью, то явно, что ты или с нечистым сердцем молишься, или можешь больше молиться и, однако ж, не молишься».

23. О Евлогии и увечном

Кроний, пресвитер нитрийский, рассказывал мне о себе следующее: «В ранней юности я, по малодушию, убежал из обители своего архимандрита и блуждая дошел до горы св. Антония. А сей блаженный жил между Вавилоном и Ираклиею, в обширной пустыне, простирающейся до Чермного моря, поприщ на тридцать от реки Нила. Придя в его монастырь, который находился близ этой реки, на месте, называемом Писпир, где жили ученики его Макарий и Аматас, которые и похоронили его, когда он почил, я пять дней ждал случая увидеть святого Антония. Мне сказывали, что он посещает монастырь иногда через десять дней, иногда через двадцать, иногда через пять, как Бог положит ему на сердце идти туда для пользы приходящих в монастырь. На этот раз собралось нас много по разным нуждам. В том числе был один александрийский [60] монах Евлогий и с ним еще какой-то увечный. Пришли они по следующей причине.

Этот Евлогий знал преподаваемые в школах науки. Но подвигнутый любовью к Богу и возжелав бессмертия, он отрекся от шума мирского, и раздав все свое имение нищим, оставил себе малую часть денег, потому что не мог работать. Не решаясь вступить в общежитие, он, однако, не считал себя способным и к уединению. Однажды Евлогий нашел на торжище одного увечного, у которого не было ни рук, ни ног, а остался в целости один язык, для того чтобы умолять проходящих. Евлогий остановившись посмотрел на него, помолился и дал Богу такой обет: «Господи! Во имя Твое я возьму этого увечного и буду покоить его до самой смерти, чтобы ради него спастись и мне. Даруй же мне, Христе, терпение служить ему». Потом, подойдя к увечному, сказал: «Хочешь ли, друг мой, я возьму тебя в дом и буду покоить?». «О, если бы ты удостоил меня! – отвечал увечный, – но я не заслуживаю этого». «Так я пойду, – сказал Евлогий, – приведу осла и возьму тебя отсюда». Увечный согласился на это с великою радостью. Евлогий привел осла, посадил на него увечного, привез в свое жилище и стал заботиться о нем, удовлетворяя всем его нуждам.

Увечный пятнадцать лет жил во всем довольстве, потому что Евлогий заботился о нем, как об отце, с любовью омывал его, мазал маслом, угождал ему во всем, носил его своими руками, берег больше, чем он заслуживал, и покоил, как это требовала болезнь. Но по прошествии пятнадцати лет демон вошел в увечного, желая, конечно, и Евлогия [61] отклонить от его обета, и увечного лишить покоя и благодарности к Богу. Увечный восстал на Евлогия, начал поносить его, осыпать ругательствами, говоря ему: «Негодный беглец! Ты, видно, похитил чужие деньги; ты, может быть, бывши рабом, обокрал своего господина и за мною хочешь укрыться, как будто принял меня в свое жилище под предлогом благотворительности, и из-за меня хочешь спастись!». Евлогий упрашивал и успокаивал его, говоря: «Нет, друг мой, не говори этого, а скажи лучше, чем я огорчил тебя, - и я исправлюсь». Но увечный с дерзостью говорил: «Не хочу я этих ласк твоих; отнеси меня и брось на торжище, где прежде мне было так спокойно». - «Сделай милость, друг мой, – говорил ему Евлогий, – успокойся! Что тебя огорчает?». - Но увечный, ожесточаясь от гнева, говорил ему: «Не могу выносить твоей коварной и лицемерной ласки. Противна мне эта скудная и голодная жизнь; я хочу есть мясо!». Великодушный Евлогий принес ему и мясо. Увидев его, строптивый увечный опять закричал: «Скучно мне жить с тобою одним; хочу видеть много людей». Евлогий отвечал: «Я сейчас приведу к тебе множество братий». Но тот опять с негодованием говорил: «О, я несчастный! На тебя не могу смотреть, а ты хочешь привести ко мне подобных тебе тунеядцев». И, терзая самого себя, закричал неистовым голосом: «Не хочу, не хочу – хочу на торжище! Брось меня там, где взял». Словом, если бы он имел руки, то не преминул бы лишить себя жизни. В такую ярость привел его демон!

Евлогий после сего пошел к жившим в соседстве подвижникам и спросил их: «Что [62] мне делать! Бросить его? Но я дал обет Богу и боюсь нарушить его. Не бросать? Так он не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Не знаю, что мне с ним делать?». Те ответили: «Великий (так они называли святого Антония) еще жив, пойди к нему. Увечного посади в лодку и, перенесши его в монастырь, там дождись, пока выйдет Великий из пещеры, и предай дело на его суд. Что он тебе скажет, то и сделай, чрез него Бог будет говорить тебе».

Евлогий послушался совета подвижников: обласкал увечного, положил его в пастушью лодку и, отправившись из города ночью, прибыл с ним в монастырь великого Антония. Случилось же, как рассказывал Кроний, что Великий пришел в свой монастырь поздно вечером на другой день, одетый кожаною хламидою. Он имел обыкновение призывать к себе Макария и спрашивать его: «Брат Макарий! Не пришли ли сюда какие братия?». Макарий отвечал: «Пришли». «Египтяне или Иерусалимляне?» – спрашивал далее Великий. (Надобно знать, что Великий Антоний наперед внушил Макарию: «Когда увидишь, что пришли в монастырь люди не совсем усердные, то говори - египтяне. А когда придут довольно благочестивые и умные, говори: иерусалимляне».) Итак, Великий, по обыкновению, спросил ученика своего, Макария: «Египтяне сии братия или иерусалимляне?». Макарий отвечал: «Смесь». Когда Макарий говорил, что пришли египтяне, то Великий приказывал ему изготовить для них сочиво, накормить их и потом, сотворив о них одну молитву, отпускал их. А когда Макарий говорил: ирусалимляне, святой проводил с ними всю ночь в беседе о спасении души.

В этот вечер, - говорит Кроний, - [63] Великий сел и пригласил к себе всех. Уже было очень поздно, когда он стал звать: «Евлогий, Евлогий, Евлогий!» - хотя ему никто не сказывал, как зовут этого ученого. Три раза произнес он это имя. Но Евлогий не отвечал, думая, что так зовут еще кого-нибудь другого. Антоний в другой раз обратился к нему: «Тебе говорю, Евлогий, который пришел из Александрии». Тогда Евлогий сказал: «Что тебе угодно?». Великий говорит ему: «Зачем ты пришел сюда?». Евлогий отвечал: «Тот, Кто открыл тебе мое имя, откроет и дело, по которому я пришел». «Знаю, зачем ты пришел, – ответил ему святой Антоний, – но расскажи при всей братии, чтобы и они услышали».

Повинуясь приказанию Великого, раб Божий Евлогий сказал при всех: «Этого увечного я нашел на торжище. Он лежал там без всякого призрения. Сжалившись над ним, я помолился Богу, чтобы Он даровал мне благодать терпения в служении увечному, и взял его к себе, дав обет Христу ходить за ним, чтобы и мне спастись его ради, и ему дать от меня покой. Вот уже пятнадцать лет, как мы живем вместе. Твоей святости, конечно, все открыто. Но теперь, после стольких лет, не знаю, за какую вину с моей стороны он до крайности оскорбляет меня, и я решился бросить его, потому что он сам принуждает меня к тому. Вот за тем я и пришел к твоей святости, чтобы дал ты мне совет, как я должен поступить, и помолился обо мне, ибо он тяжко оскорбляет меня».

Великий Антоний самым строгим и суровым голосом говорит ему: «Евлогий, ты хочешь бросить его? Но сотворивший его не бросит его. [64] Ты бросишь его, а Бог воздвигнет лучшего, нежели ты, и поднимет его». Замолчал Евлогий и устрашился, услышав это. А великий Антоний, оставив Евлогия, начинает наказывать словами увечного и громко говорит ему: «Ты, увечный, грязный, недостойный ни земли, ни неба, перестанешь ли восставать на Бога и раздражать брата? Разве не знаешь, что тебе служит Христос? Как дерзаешь говорить так против Христа? Не Христа ли ради он отдал себя в услужение тебе?». Смирив и увечного сими обличениями, Антоний оставил их и занялся беседою со всеми братиями о нуждах каждого из них; потом опять обратился к Евлогию и увечному, сказав им: «Перестаньте враждовать, дети, но пойдите с миром; не разлучайтесь друг с другом, бросьте все огорчения, которые демон посеял между вами, и с чистою любовью возвратитесь в келью, в которой жили вы столько времени - Бог уже посылает за вами. Это искушение наведено на вас сатаною; он знает, что вы оба уже при конце поприща и скоро удостоитесь венцов от Христа – он за тебя, а ты за него. Итак, ни о чем другом не думайте; если ангел, пришедши за вами, не найдет обоих вас на одном и том же месте, вы лишитесь венцов».

И вот они поспешно отправились в путь и возвратились в келью свою в совершенной любви. Не прошло и сорока дней, как блаженный Евлогий скончался и отошел ко Господу; а через три дня после него скончался и увечный телом, но крепкий уже душою, предав дух свой в руки Божий.

Кроний, прожив некоторое время в Фиваиде, пошел в монастыри александрийские. [65] Случилось, что в это время братия уже совершили по блаженном Евлогии сороковой день, а по увечном третины. Узнав о сем, Кроний изумился и, взявши Евангелие для удостоверения слушавших его, положил его посреди братии и, рассказав, как великий Антоний наперед узнал о них и о всем случившемся: «Я сам был переводчиком при их разговоре, ибо блаженный Антоний не знал по-гречески, а я знаю оба языка, греческий и египетский, потому и переводил блаженным уже по благодати Христовой, Евлогию и увечному, по-гречески слова Великого, а святому, блаженному и великому Антонию – по-египетски слова того и другого».

24. Сказание блаженного Антония

Кроний рассказывал: «Антоний Великий в ту ночь, как отпустил блаженного Евлогия по примирении с увечным, рассказал нам следующее: ”Целый год молился я, чтобы мне показано было место праведных и грешных. И вот увидел я огромного черного великана, который поднимался до облаков и досягал руками до неба; под ним было озеро величиною с море. Потом увидел души человеческие. Они летели, как птицы и, которые перелетали через руки и голову великана, все охраняемы были ангелами, а которых он ударял своими руками, те падали в озеро. И пришел ко мне голос: «Те, которых видишь ты перелетающими через голову и руки великана – души праведников, ангелы охраняют их в раю; а те, которых черный великан ударяет руками, погружаются в ад, потому что увлеклись пожеланиями плоти и предались памятозлобию». [66]

25. О Павле Простом

Расскажу теперь, что я слышал от святого раба Христова Иеракса, также от Крония и многих других братий.

Некто Павел, сельский земледелец, чрезвычайно незлобивый и простой нравом, сочетался браком с женою весьма красивою, но бесчестного поведения. Она уже давно грешила, только муж не знал этого. Однажды, внезапно придя с поля домой, он открыл ее связь с человеком посторонним. Промысл обратил сей случай во благо для Павла. Он оставляет свою жену, потом, не говоря никому ни слова, обходит восемь монастырей и, придя к блаженному Антонию, стал стучаться в двери. Антоний, выйдя, спросил его: «Что тебе нужно?». - Павел ответил: «Хочу быть монахом». - «Не можешь, сказал Антоний, – тебе уже шестьдесят лет; ступай лучше опять в свое селение, работай и живи в трудах, благодаря Бога; ты не сможешь перенести скорбей пустыни». - Старец опять отвечал: «Я все буду делать, чему ты меня научишь». - «Я сказал тебе, – продолжал Антоний, – что ты стар и не можешь быть монахом, ступай себе отсюда. Если же тебе хочется быть монахом, то пойди в общежительный монастырь, где много братий, которые могут снисходить к немощам твоим. А я здесь живу один, ем чрез пять дней, и то не досыта». - Сими и подобными словами Антоний отгонял от себя Павла и, чтобы не пустить его к себе, запер дверь и три дня не выходил из-за него даже для своих нужд. А старец все стоял и не отходил. На четвертый день Антоний, по необходимости отворив дверь, вышел и, увидев [67] опять Павла, сказал ему: «Отойди отсюда, старец; чего ты от меня домогаешься? Нельзя тебе здесь остаться». - «Невозможно мне умереть в другом месте, как здесь», – отвечал Павел. Посмотрев на него и видя, что с ним ничего нет съестного: ни хлеба, ни воды и ничего другого и что он уже четвертый день остается совсем без пищи, великий Антоний подумал, как бы Павел, не привыкши поститься, не умер и не положил пятна на душу мою, и после этого принял Павла к себе, сказав ему: «Можешь спастись, если будешь послушен и станешь делать все, что услышишь от меня». - «Все буду делать, что ни прикажешь», – отвечал Павел. И начал Антоний в следующие дни вести такую суровую жизнь, какой не вел и в ранней юности. Искушая Павла, он сказал ему: «Стой тут и молись до тех пор, пока я приду и принесу тебе работу». Потом уйдя в пещеру, смотрел на него в окно и видел, как он, палимый зноем, простоял на том месте целую неделю неподвижно. Затем, намочив пальмовых ветвей, Антоний сказал ему: «Возьми и плети веревку вот так, как я». Старец плел до девятого часа и с великим трудом сплел веревку в пятнадцать локтей длиною. Посмотрев на плетенье, великий Антоний был недоволен им и сказал Павлу: «Дурно сплел, расплети и начни снова!» Между тем Павел уже четыре дня ничего не ел в таких преклонных летах! Антоний изнурял так Павла для того, чтобы этот старец, вышедши из терпения, убежал от него и бросил монашество. Но тот расплел веревку и начал плести ее снова из тех же самых ветвей, хотя это было уже труднее прежнего, потому что ветви крутились от первого плетения. Антоний [68] Великий, видя, что старец и не пороптал, и не помалодушествовал, и нисколько не оскорбился, даже вовсе не изменился в лице, сжалился над ним и при захождении солнца сказал ему: «Не съесть ли нам, отец, кусок хлеба?». «Как тебе угодно, авва»,– отвечал Павел. Это еще боле тронуло Антония; что он не побежал тотчас же, как услышал о пище, но отдал на его волю. - «Так поставь стол», – сказал Антоний старцу. Он сделал это. Антоний принес и положил на стол четыре сухих хлебца, унций по шести каждый, и размочил для себя один, а для него три. Потом начал петь псалом, какой знал, и, пропев его двенадцать раз, столько же раз молился, чтобы и в этом испытать Павла. Вместе с Великим молился и старец, и еще усерднее его. После двенадцати молитв Антоний сказал ему: «Пойди ешь!» - Но, как только он сел за стол и стал брать хлеб, Антоний сказал ему: «Сиди и не ешь до вечера, а только смотри на хлеб». - Наступил вечер, а Павел все не ел. Тогда Антоний сказал ему: «Вставай, помолись и ложись спать!» Павел так и сделал. В полночь Антоний разбудил его на молитву и продолжал молитвы до девятого часа дня. Приготовив потом трапезу, он опять пригласил к ней Павла, и они сели есть уже поздно вечером. Антоний Великий, съевши один хлебец, другого не брал, а старец, евши медленнее, не успел еще съесть и начатого им хлебца. Дождавшись, пока он кончит, Антоний сказал ему: «Возьми и другой хлебец». - «Если ты будешь есть, то и я, – отвечал Павел,– а если ты не будешь, то и я не буду». - «Для меня довольно, – сказал ему Антоний, – я монах». - «И для меня довольно, [69] отвечал Павел Великому, – и я хочу быть монахом». Тогда они встали, и Антоний прочитал двенадцать молитв и пропел двенадцать псалмов. После молитв они уснули немного первым сном, потом опять встали и пели псалмы от полуночи до самого дня. Затем Антоний послал Павла обойти пустыню, сказав ему: «Через три дня приходи сюда». Исполнив это, Павел по возвращении застал у Антония несколько братий и спросил его, что он прикажет ему делать? Антоний отвечал: «Ни слова не говоря, служи братиям и ничего не вкушай, пока братия не отправятся в путь». И так три недели Павел не вкушал ничего. Братия спросили его: «Почему ты молчишь?» - Павел ничего не отвечал. Тогда Антоний сказал ему: «Что ты молчишь? Поговори с братиями». - И он стал говорить.

Однажды Павлу принесли сосуд меду, и Антоний сказал ему: «Разбей сосуд, пусть мед весь вытечет!» - Он так и сделал. «Собери опять мед!» – сказал Антоний; и это было сделано. Потом Антоний говорит ему: «Собери мед в другой раз в раковину, так чтобы не было в нем никакого сору». Еще велел ему Антоний целый день черпать воду. В другой раз разодрал у него одежду и приказал сшить ее, и тот сшил снова.

Сей муж стяжал такое послушание, что ему дана была от Бога власть изгонять бесов. Великий Антоний, видя, что старец ревностно подражает ему во всяком роде подвижничества сказал ему: «Смотри, брат! Если ты можешь ежедневно так подвизаться, то оставайся со мною». - Павел ответил: «Может быть, ты покажешь мне со временем и больше что-нибудь, [70] не знаю. Но что доселе ты делал при мне, все то и я делаю легко».

На другой день после сего Антоний сказал Павлу: «Во имя Господа, ты уже стал монахом». Уверившись, наконец, что раб Христов Павел, хотя весьма прост и не учен, но совершен душою, блаженный и великий Антоний спустя несколько месяцев, при содействии благодати Божией, устроил ему особую келью поприща за три или за четыре от своей и сказал: «Вот ты, при помощи Христовой, стал уже монахом; живи теперь один, чтобы испытать искушение от демонов».

Прожив в уединении год, Павел простый, за высокое совершенство в добродетели подвижнической, удостоился дара изгонять демонов и целить всякие болезни. Однажды привели к блаженному Антонию в крайней степени бесноватого юношу: в него вселился главный, лютейший демон, который изрыгал даже хулы на небо. Антоний великий, посмотрев на юношу, сказал приведшим его: «Это не мое дело; я не получил еще власти над сим главным чином демонов. Этот дар имеет Павел простый». - Сказав сие, блаженный Антоний вместе с ними пошел к доблестному Павлу и, пришедши к нему, сказал: «Авва Павле! Изгони демона из этого человека, дабы он здоровым возвратился в дом свой и славил Господа». - Павел спросил его: «А ты что?» - «Мне некогда, – отвечал Антоний,– у меня есть другое дело». И, оставив у него отрока, ушел в свою келью. Незлобивый старец встал, совершил усердную молитву и, призвав бесноватого, говорит: «Авва Антоний повелевает тебе выйти из сего человека, чтобы он, выздоровев, славил Господа». Диавол с [71] ругательством вскричал: «Не выйду!». Павел, взяв свою милоть, стал бить ею бесноватого по спине, говоря: «Выйди! Авва Антоний повелевает». Но демон стал еще сильнее поносить Павла вместе с Антонием: «Старые вы тунеядцы, сонливые, ненасытные, никогда не довольные своим! Что общего у нас с вами? Что вы мучите нас?». Наконец Павел сказал: «Выйди, или я пойду и скажу Христу. Если ты не выйдешь, клянусь Иисусом, я тотчас пойду скажу Ему, и тогда горе тебе!». Лютый демон начал поносить и Иисуса, продолжая кричать: «Не выйду!». Разгневавшись на демона, святой Павел вышел из своей кельи в самый полдень. (В это время, особенно в этих местах, бывает в Египте такой жар, как будто в пещи вавилонской.) И стал он на горе, как неподвижный столп под открытым небом, и молился так: «Иисусе Христе, распятый при понтийском Пилате! Ты видишь, что я не сойду с камня, не буду ни есть, ни пить до смерти, если Ты не услышишь меня теперь, и не изгонишь беса из сего человека, и не освободишь его от духа нечистого». - Еще взывал простой и смиренномудрый Павел к Иисусу, еще не окончились слова чистых уст его, как бес вскричал внизу у кельи: «Выйду! Меня насильно изгоняют; оставляю этого человека и больше не приду к нему; смирение и простота Павла изгоняют меня, и я не знаю, куда идти». Тотчас бес вышел и, превратившись в огромного дракона локтей в семьдесят, ушел в Чермное море.

Так исполнилось сказанное Духом Святым: явленную веру возвещает праведный (Притч. 12, 17); и в другом месте: на кого воззрю, глаголет Господь, токмо на кроткого и молчаливого и трепещущего [72] словес Моих (Исайи 66, 2). (Обыкновенно низшие демоны изгоняются мужами высокими в вере, а начальные демоны прогоняются смиренными.) Вот чудеса простого и смиренномудрого Павла! Весьма много совершил он и других, еще больших чудес. Братия все звали его простым.

27. О Пахоне

Жил в скиту некто по имени Пахон. Ему было уже около семидесяти лет от роду. Случилось, что по наваждению демонскому мучила меня блудная похоть, так что я не в силах был бороться с помыслами и ночными видениями. Сильно гонимый страстью, я от этого искушения уже готов был уйти из пустыни; между тем не сказывал об этом соседним отцам, ни даже учителю своему Евагрию, но тайно отправился в самую глубину пустыни и там пятнадцать дней провел в беседе с отцами скита, состарившимися в пустынножительстве. Между ними встретил я и Пахона. Заметив в нем более искренности и духовной опытности, я осмелился открыть ему свое сердце. И вот что сказал мне этот святой: «Не смущайся от сего искушения. Это терпишь ты не от беспечности; в пользу твою говорят место, скудость в необходимых потребностях и невозможность видеть здесь женщин; напротив, это навел на тебя враг за твою ревность к добродетели. Брань блудная – троякого рода: иногда нападает на нас плоть, преданная неге; иногда страсти возникают в нас от помыслов, а иногда [73] сам диавол восстает на нас из зависти. Я узнал это из многих наблюдений. Вот я, как видишь, старый человек: сорок лет живу в этой келье и пекусь о своем спасении; но, несмотря на мои лета, доселе еще подвергаюсь искушениям». И здесь он с клятвою присовокупил: «В продолжение двенадцати лет, после того как я достиг пятидесятилетнего возраста, ни дня ни ночи не проходило, чтобы враг не нападал на меня. Подумав, что Бог отступил от меня и потому демон так мучит меня, я решился лучше умереть безрассудно, нежели постыдным образом предаться сладострастию плоти, и, выйдя из своей кельи, пошел по пустыне и нашел пещеру гиены. Весь день лежал я в ней нагой, чтобы звери при выходе из пещеры пожрали меня. И вот, когда настал вечер и, по писаному, солнце позна запад свой; положил еси тьму, и бысть нощь, в ней же пройдут вси зверие дубравнии: скимни рыкающии восхитити и взыскати от Бога пищу себе (Псал. 103, 19–21), - самец и самка, выходя в это время из пещеры, с ног до головы обнюхивали меня и облизывали. Я уже думал, что буду съеден; но они оставили меня. Итак, пролежав целую ночь и не быв съеден, я уверился, что, конечно, помиловал меня Бог, и тотчас возвратился в свою келью. Демон же, переждав несколько дней, опять восстал на меня еще сильнее прежнего, так что я едва не произнес хулы на Бога. Он принял вид эфиопской девицы, которую я видел в молодости своей, когда она летом собирала солому. Мне представилось, что она сидит у меня, и демон до того довел меня, что я думал, будто уже согрешил с нею. В [74] исступлении я дал ей пощечину, и она исчезла. Поверь мне, два года не мог я истребить нестерпимого зловония от руки своей. Я стал поэтому унывать еще более и наконец в отчаянии пошел скитаться по пустыне. Нашедши небольшого аспида, я взял его и стал подносить к своему телу, чтобы, как он ужалит меня, умереть мне. Но, сколько я ни подносил его, он не ужалил меня, промышлением Благодати. После сего услышал я говоривший моему сердцу голос: ”Иди Пахон, подвизайся. Я для того попустил демону такую власть над тобою, чтобы ты не возмечтал, будто можешь победить демона сам, но, чтобы, познав свою немощь, ты никогда не уповал на свое житие; а всегда прибегал к помощи Божией”. Успокоенный сим гласом, я возвратился в свою келью. С того времени ощутил я в себе бодрость и, не тревожимый более сею бранью, провожу, после борьбы, остальные дни свои в мире. Постыжденный демон, увидя мое презрение к нему, уже не приближался ко мне». Сими словами святой Пахон укрепил меня на борьбу с сатаною, сделал более бодрым на подвиги, научил легко выдерживать брань с демоном блуда и, отпуская, велел мне всегда хранить мужество.

28. О Стефане

Некто Стефан, родом из Ливии, около шестидесяти лет жил между Мармарикою и Мареотом. Достигши высокого совершенства в подвижничестве и в познании сердца человеческого, он удостоился такой благодати, что всякий, у [75] кого была какая-нибудь печаль, побеседовав с ним, отходил от него без печали. Он был известен и блаженному Антонию и жил еще в мое время. Но я не видел его по дальности пути. Видели же его ученики святого Аммония и Евагрия и рассказывали мне о нем следующее: «Пришли мы к нему в такое время, когда у него открылась в самом опасном месте ужасная болезнь рак. При нас его лечил какой-то врач. Предоставив в его распоряжение больные части тела, святой муж работал руками, плел корзины и разговаривал с нами. При отсечении зараженных частей он оставался неподвижен и показывал такое терпение, как будто резали чье-нибудь чужое тело или как будто у него отсекали не члены, а волосы. Казалось, он совсем не чувствовал боли. Так укрепляла его помощь Божия! Когда же мы об этом скорбели и недоумевали, как муж такой жизни впал в такую болезнь и подвергся таким врачебным мерам, блаженный Стефан, уразумев наши помыслы, сказал нам: ”Не соблазняйтесь этим, дети; Бог ничего не делает во вред, но все для полезной цели. Видно, Господь нашел сии члены достойными наказания, а в таком случае лучше им здесь пострадать, нежели по отшествии из сей жизни”. Так вразумив нас и этими словами укрепив в терпении, он научил нас мужественно переносить скорби». Я с намерением рассказал это для того, чтобы мы не почитали странным, когда видим, что некоторые святые подвергались столь тяжким недугам. [76]

29. О Валенте

Был некто Валент, родом из Палестины, по духу гордый, как коринфянин. (Коринфян и блаженный апостол Павел в Послании своем укорял за порок гордости: и вы разгордесте (1 Кор. 5, 2). Этот Валент долго жил с нами в пустыне, много изнурял плоть свою и по жизни был великим подвижником; но потом, обольщенный духом самомнения и гордости, впал в крайнее высокомерие, так что сделался игралищем бесов. Надмившись пагубною страстью самомнения, он стал мечтать, наконец, в самообольщении, что с ним беседуют ангелы и при всяком деле служат ему.

Вот что рассказывали о нем люди, хорошо его знавшие. «Однажды в глубокий вечер, когда уже было темно, он плел корзины и уронил шило на пол. Долго он не находил его, как вдруг, по наваждению бесовскому, явился в келье зажженный светильник. С ним нашел он потерянное шило. Это дало новую пищу его надмению. В упоении гордости, подвижник еще более возмечтал о себе, так что стал, наконец, презирать и самые тайны Христовы.

Однажды какие-то странники принесли в церковь для братии плоды. Блаженный Макарий, пресвитер наш, разослал их по кельям, по горсти каждому брату, в том числе и этому Валенту. Получив плоды, Валент обругал и избил принесшего и сказал ему: «Ступай скажи Макарию: ”Я не хуже тебя; что ты посылаешь мне благословение?”». - Узнав из сего, что Валент находится в обольщении, Макарий через день пошел увещевать его и сказал ему: «Брат Валент! Ты в обольщении; перестань и [77] помолись Богу». Но Валент не внимал увещаниям отца Макария. А как тот не послушал убеждений его, то он и ушел в сильной скорби о падении Валента. Диавол же, уверившись, что Валент совершенно предался обману его, принимает на себя вид Спасителя и ночью приходит к нему, окруженный сонмом демонов в образе ангелов, с зажженными светильниками. И вот является огненный круг, и в средине его Валент видит как бы Спасителя. Один из демонов, в образе ангела, подходит к нему и говорит: «Ты благоугодил Христу своими подвигами и свободою жизни, и Он пришел видеть тебя. Итак ничего другого не делай, а только, ставши вдали и увидев Его, стоящего среди всего сонма, пади и поклонись Ему, потом иди в свою келью». Валент вышел и, увидев множество духов со светильниками на расстоянии около стадии, пал и поклонился антихристу. Обольщенный до того простер свое безумие, что, пришедши на другой день в церковь, сказал при всей братии: «Я не имею нужды в приобщении; сегодня я видел Христа».

Тогда святые отцы, связали его цепями и в течение года вылечили, истребив гордость его молитвами, разнообразным унижением и суровою жизнью, как говорится, врачуя противное противным.

Нужно поместить в этой книжке и жития подвергшихся обольщению, для предостережения читателей, так как и в раю, вместе с добрыми произрастениями, росло дерево познания добра и зла, - чтобы они, если и совершат подвиг, не думали много о своей добродетели, ибо нередко и добродетели служат поводом к падению, когда мы совершаем их не с духовною [78] мудростью и не ради благочестия, как и написано: «есть праведный погибаяй во своей правде. И сие суета» (Екк. 7, 16; 8, 10).

30. Об Эроне

Был у меня сосед, Эрон, родом из Александрии, благовоспитанный юноша с прекрасными умственными дарованиями и неукоризненной жизни. И он также после великих трудов, доблестных подвигов и весьма добродетельной жизни, поднявшись на мечтательную высоту безумного надмения, низвергся оттуда жалким для всех падением и погубил себя. Движимый суетным кичением, он возгордился пред святыми отцами и стал поносить всех, в том числе и блаженного Евагрия, говоря: «Последующие твоему учению заблуждаются; потому что, говорит, не должно следовать другим учителям, кроме одного Христа». Злоупотреблял еще и свидетельством слова Божия с превратною целью подкрепить свое безумие и говорил, что сам Спаситель сказал: «Не нарицайте учителей на земли». Наконец, суетное кичение совершенно омрачило его разум, и он до того пал, что его связали цепями, так как по гордости, он не хотел приступать и к самым Святым Тайнам.

Надобно сказать правду, что жизнь Эрона, по рассказам людей, с ним живших, была необыкновенно строгая и точно подвижническая. Некоторые говорят, что часто он принимал пищу через три месяца, довольствуясь одним приобщением Св. Таин, и разве где [79] еще попадался ему дикий овощ. Опыт его постничества я и сам видел вместе с блаженным Альбином на пути в скит. До скита нам было сорок поприщ. В продолжение пути мы дважды ели и трижды пили воду. А он совсем ничего не ел и, идя пешком, прочитал наизусть пятнадцать псалмов, потом великий псалом, потом послание к Евреям, потом Исаию и часть Иеремии пророка, затем Луку евангелиста и Притчи. И при этом он шел так, что мы не могли поспеть за ним. Лукавый демон, наконец, так возобладал им, что он не мог жить в своей келье, как будто самый сильный пламень гнал его. Эрон отправился в Александрию, конечно по смотрению промысла Божия и по изречению: клин клином выбил. Там он стал посещать зрелища и конские бега и проводить время в корчемницах. Предаваясь, таким образом, чревоугодию и пьянству, он впал и в нечистую похоть любострастия. От нечистой жизни открылась у него злокачественная болезнь, которая страшно мучила его полгода. Когда сделалось ему легче, он пришел в доброе чувство, вспомнил о небесной жизни, исповедал все, что было с ним, пред святыми отцами, но, ничего не успев сделать, чрез несколько дней скончался.

31. О Птоломее

Был еще другой подвижник, по имени Птоломей. Его добродетели были столь велики, что о них трудно или, лучше, невозможно рассказать. Сначала он жил за скитом, на так называемой лестнице. В этом месте ни один [80] монах не мог жить, оттого что колодезь с водою был за восемнадцать поприщ. Сюда ходил Птоломей с большими глиняными сосудами и брал себе воду. А в декабре и январе месяце он довольствовался росою, которую собирал с камней в свои кувшины (там в эти месяцы падает сильная роса). Так жил он здесь пятнадцать лет, и во все это время почти ни с кем не встречался. Но лишенный духовного наставления и беседы с преподобными мужами и назидания святых отцов, а также постоянного общения тайн Христовых, он совратился с правого пути и дошел до такого безумия, что, подобно некоторым нечестивцам, и этот несчастный стал признавать господство случая, потому что им управлял демон заблуждения. Этот враг внушил ему говорить вот какую новость: будто дела не имеют никакого значения, а просто все в мире происходит случайно. Затем враг жизни человеческой, совершенно овладев его душою, стал внушать ему, говоря: «Если это правда, то зачем ты так изнуряешь себя понапрасну? Что будет тебе, Птоломей, пользы, если нет воздаяния? Да если бы и был Воздаятель, чем Он мог бы наградить тебя достойно за такие подвиги? И что это за суд, которым угрожает Писание, когда все происходит без Промысла?».

Эти сатанинские внушения сокрушили несчастного Птоломея, так что он совсем потерял ум и, говорят, доселе скитается по Египту, предаваясь чревоугодию и пьянству: ни с кем не говорит, но молча бродит по площадям, представляя из себя глазам христиан жалкое и плачевное зрелище и служа игрушкою и посмешищем для тех, которые не имеют понятия о [81] нашей жизни. И это неисцельное бедствие постигло несчастного Птоломея за его безумную гордость: обольщенный лукавым, он думал, будто имеет ведение выше всех святых отцов. Надмившись этим, он – враг самому себе, погрузился в эту бездну погибели потому, что никогда не беседовал со святыми отцами, сими мудрыми кормчими, и не внимал их духовному наставлению; за то, не имея кормчего и постигнутый мрачною бурею, низринулся в крайнюю пучину смерти. Или его можно уподобить прекрасному дереву, которое, быв покрыто листьями и плодами, в одну минуту лишилось всего и засохло. Так было и с ним, по слову Писания: «имже несть управления, падают аки листвие (Притч. XI, 14).

32. О девственнице иерусалимской

Еще знал я в Иерусалиме одну девственницу, которая шесть лет носила власяницу и, заключившись в своей келье, отреклась от всех удовольствий и между женщинами вела жизнь самую воздержную. Но потом, быв оставлена Божией помощью за чрезмерную гордость, эту питательницу всякого зла, она впала в блуд. Это случилось с нею потому, что она подвизалась не по духовному расположению и не по любви к Богу, но напоказ людям, ради суетной славы, которой ищет растленная воля. Демон тщеславия, отвлекши ее от благочестивых помыслов, возбудил в ней желание осуждать других. Когда же она пришла в опьянение от демона гордости и еще соуслаждалась ему, тогда ангел, страж целомудрия, отступил от нее. [82]

Я описал тебе, благочестивейший муж, жития как тех, которые до конца пребыли в добродетели, так и тех, которые с высоты подвижничества после многих трудов, по нерадению, увлечены были диаволом в разнообразные сети его для того, чтобы каждый в своей жизни мог распознавать тайные козни ненавистника добра и избегать сетей его. Много было великих мужей и жен, которые сначала ревностно подвизались в добродетели, но были низложены врагом человеческого рода. Из множества их, упоминая только о немногих, я о большей части из них умолчу, потому что, разглагольствуя о них много, и их не исправил бы, и себе не принес бы пользы; притом оказал бы невнимание к избранным подвижникам Христовым, если бы прекратил дальнейшее повествование о доблестях благочестивого подвижничества их.

33. О девственнице Пиамун

Была девственница по имени Пиамун, которая всю жизнь свою прожила со своею матерью и с нею наедине принимала пищу только вечером, а днем пряла лен. Она удостоилась дара пророческого. Однажды, во время разлития Нила, одна деревня напала на другую; ибо между деревнями бывали ссоры из-за раздела воды (напояющей участки земли, от чего зависит ее плодородие), причем нередко доходит до кровопролития и смертоубийства. Итак сильнейшая деревня напала на деревню, в которой жила Пиамун. Множество народа шло туда с кольями и дубинами, [83] чтобы совсем разорить деревню ее. Но блаженной деве явился ангел Божий и открыл ей о предстоящем нападении. Она, призвавши старейшин своей деревни, сказала им: «На вас идут из такой-то деревни; ступайте к ним навстречу и упросите их оставить свой замысел против вас, иначе все мы, жители этой деревни, погибнем вдруг». Устрашенные старейшины пали ей в ноги и начали просить ее и умолять, говоря ей: мы не смеем идти к ним навстречу, ибо знаем их ярость и неистовство; но сделай милость нам, и всему селению, и своему дому, – выйди сама к ним навстречу и укроти их, чтобы они воротились назад». Святая не согласилась на это, но, взошедши в свою келью, всю ночь стояла на молитве, умоляла Бога и говорила: Господи, Судия вселенной, Ты, Которому не угодна всякая неправда! Когда приидет к Тебе молитва сия, пусть святая сила остановит их на том месте, где постигнет их. Так и случилось по молитве святой девы. Часу в первом дня враги находились за три поприща от деревни и на этом самом месте остановились, как просила святая, и никак не могли тронуться с места. И самим этим врагам открыто было, что это случилось с ними по предстательству рабы Христовой Пиамун. Посему они послали в ее селение просить мира и сказать жителям: благодарите Бога и праведную Пиамун; ее святые молитвы и вас спасли, и нас не допустили до великого греха. [84]

34. О Пахомии и живших с ним

В Фиваиде есть место, называемое Тавеннис. Там был монах Пахомий, один из великих подвижников, удостоившийся дара пророческого и видений ангельских. Он был весьма нищелюбив и человеколюбив. Однажды, когда он сидел в своей пещере, явился ему Ангел Господень и сказал: «Пахомий! Ты сделал свое дело; посему теперь не должно тебе оставаться в этой пещере. Пойди, собери всех молодых монахов, живи с ними и управляй ими по уставу, какой дам тебе». Потом он дал ему медную доску, на которой написано было следующее: «Позволяй каждому есть и пить по потребности; назначай им труды, соразмерные с силами каждого; не возбраняй ни поститься, ни есть; труды тяжелые возлагай на тех, которые крепче силами и больше едят; а малые и легкие назначай слабым, которые не привыкли к подвижничеству. Кельи устрой отдельные, в одном здании, и в каждой келье пусть живут по три. Пища пусть предлагается для всех в одном месте. Спать не должны они лежа, но пусть устроят себе седалища с отлогими спинками и спят на них сидя, постлавши постель свою. На ночь они должны оставаться в льняных хитонах и препоясанные. У каждого должна быть белая козья милоть; (милоть – короткая мантия в виде пелерины) без нее не должны они ни есть ни спать. Но к принятию Таин Христовых по субботам и воскресеньям да приступают только с наглавником, (наглавник – куколь, капюшон) развязав [85] пояс и снявши милоть». А наглавники Ангел назначил им без подвязок, как у детей, и на них приказал положить изображение пурпурового креста. Братию он повелел разделить на двадцать четыре чина, по числу двадцати четырех букв, так чтобы каждый чин означался греческими буквами от альфы и виты по порядку до омеги, чтобы, когда архимандриту нужно будет спросить или узнать о ком-либо из столь многих братий, он спрашивал у своего помощника: в каком состоянии находится чин альфы или чин виты, отнеси благословение чину «ро». Наименование каждой буквы уже само собою указывало бы на означаемый ею чин. «Инокам, более других простым и незлобивым, – продолжал ангел, – дай имя «иоты», а непокорных и крутых нравом отметь буквою «кси», выражая таким образом самою формою буквы свойство наклонностей, нрава и жизни каждого чина. Знаки сии будут поняты только духовным». На доске написано было еще, что, ежели придет странник из другого монастыря, где живут по другому уставу, он не должен ни есть, ни пить вместе с ними, даже не входить в монастырь, исключая тот случай, когда он будет найден на дороге. А однажды вошедший должен остаться с ними навсегда. К высшим подвигам прежде трех лет не допускай его. Только после трех лет, когда совершит он тяжкие работы, пусть вступит на это поприще. За трапезою головы у всех должны быть покрыты наглавниками, чтобы один брат не видел, как ест другой. Не должно также разговаривать во время трапезы, ни смотреть по сторонам, а только на стол или в блюдо. Ангел положил совершать монахам в продолжение всякого [86] дня двенадцать молитв, также вечером двенадцать, ночью двенадцать и три в девятом часу. Когда братии рассудится придти на трапезу в большом числе, то каждый чин пред совершением молитвы должен петь псалом. Когда же Пахомий великий на это сказал, что молитв мало, Ангел ответил ему: «Я положил столько для того, чтобы и слабые удобно, без отягощения, могли выполнять правило. Совершенные же не имеют нужды в уставе, ибо, пребывая наедине в келье, они всю жизнь свою проводят в созерцании Бога. Устав дал я тем, у которых ум еще не зрел, чтобы они - хотя бы как непокорные рабы, по страху к господину, - выполняя общее правило жизни, достигали свободы духа.

Дав сей устав и тем исполнив свое служение, Ангел удалился от великого Пахомия. Правило это приняли весьма многие монастыри, число братий в которых простирается до семи тысяч человек. Первый и великий монастырь, в котором жил сам блаженный Пахомий и который был рассадником других монастырей, имеет братии около тысячи трехсот человек.

35. Об авве Афонии

Между монахами Пахомиева монастыря есть раб Божий именем Афоний, занимающий теперь второе место в монастыре, мой искренний друг. Его, как уже недоступного соблазнам, обыкновенно посылают в Александрию по монастырским нуждам, как-то: для продажи рукоделия и для покупки припасов. Есть и другие монастыри, в которых живет по двести и [87] по триста человек. Так, например, в панопольском монастыре братии состоит триста человек. В этом монастыре видел я пятнадцать портных, семь кузнецов, четыре плотника, двенадцать верблюжьих погонщиков, пятнадцать сукноваляльщиков. Здесь занимаются всяким ремеслом и остатки от вырученного употребляют на содержание женских монастырей и на подаяние в темницы. Вставши рано утром, все принимаются за свои ежедневные работы, одни трудятся на поварне; другие готовят трапезу. Там они заняты до третьего часа; ставят столы, раскладывают по столам хлеб, разного рода овощи, оливы, сыр и сушеные плоды. Собираются в трапезу не все в одно время. Еще не привыкшие к строгой жизни приходят за стол в шестом часу (это около полудня), немощные в седьмом, иные в восьмом, другие в девятом, а иные в десятом или поздно вечером; одни - через два дня, другие - через три и даже через пять дней; словом, каждый разряд знает свой час. Занятия их вот в чем состоят: один возделывает землю, другой работает в саду, кто на кузнице, на мельнице, в кожевне, иные идут в мастерскую плотничать, иные валяют сукна, другие плетут разного рода и величины корзины и за работою читают наизусть псалтирь.

К Пахомиевым же монастырям принадлежит женский монастырь, имеющий около четырехсот инокинь. В нем содержат такой же устав и образ жизни, - только не носят милоти. Инокини живут на одном берегу Нила, монахи – против них на другом. Если скончается девственница, - другие девственницы, приготовив ее к погребению, выносят и полагают ее на берегу реки. Иноки же, переплыв реку, [88] переносят умершую на свой берег с пальмовыми и оливковыми ветвями и псалмопением, и погребают в своих гробницах. Кроме пресвитера и диакона, никто не входит в женский монастырь, да и они – только по воскресеньям, для богослужения.

36. Об оклеветанной девственнице

В этом женском монастыре случилось вот что. Портной мирянин, переплыв реку, по неведению, искал себе работы. Одна из младших девственниц, вышедши по какой-то надобности из монастыря, случайно встретилась с ним (место было пустынное) и сказала ему: «У нас есть свои портные». Встречу эту видела другая сестра и, через некоторое время, поссорившись с тою сестрою, в жару злобного гнева, по наущению диавольскому, оклеветала ее пред сестрами по поводу той встречи. К клеветнице присоединились некоторые и не желавшие зла сестре. Эта, не сумев перенести позора, что подверглась такой клевете, когда грех и на мысль не приходил ей, с печали тайно бросилась в реку и утопилась. Не перенесла этого и клеветница: одумавшись, она увидела, что по злобе оклеветала и погубила ее, - и сама удавилась. Когда пришел в монастырь пресвитер и сестры рассказали ему о случившемся, он воспретил совершать поминовение по преступницам, а других, которые знали это и не уговорили клеветницу, но еще поверили словам ее, отлучил на семь лет от причащения. [89]

37. О юродивой девственнице

В том же монастыре была одна девственница, именем Исидора. Христа ради, она показывала себя юродивою и безумною, избрав сей род подвижничества по своему редкому смирению и самоуничижению. Другие до того презирали ее, что даже не ели с нею, а она принимала это с радостью. Служа в поварне, она исполняла всякое послушание для всех сестер, как покорная рабыня, готовая на всякую службу. Сия блаженная была, как говорится, отребьем монастыря и самым делом исполняла написанное в святом Евангелии: «иже хощет в вас вящший быти, да будет всем раб и всем слуга» (Мф. ХХ, 26); также: «аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (1 Кор. III, 18). Другие девственницы, как уже постриженные, носили на голове кукули, а у нее голова всегда была покрыта ветхою повязкою. Из четырехсот сестер ни одна не видывала, когда она ела. За трапезу она никогда не садилась, никогда не брала себе и ломтя хлеба, а довольна была крошками, собираемыми после стола, и остатками в сосудах, которые обмывала. Обуви также она никогда не носила и, несмотря на все поношения, брань и презрение, какие многие оказывали ей, никого не обижала и ни полсловом не показывала ропота. [90]

38. О Питириме

Святому отшельнику Питириму, жившему в Порфирите, мужу, знаменитому подвигами, предстал ангел и сказал о преподобной Исидоре: «Для чего ты превозносишься своими подвигами, как благочестивый и живущий в таком месте? Хочешь ли видеть женщину более тебя благочестивую? Ступай в женский Тавеннисский монастырь и найдешь там одну, которая носит на голове повязку: она лучше тебя, ибо она борется с таким многолюдством, всем служит различным образом и, хотя все презирают ее, сердцем никогда не отступает от Бога. А ты, сидя здесь и никогда не живши в мире, блуждаешь мыслью по городам».

Поднявшись со своего места, Великий Питирим пошел в Тавеннисский монастырь и просил тамошних учителей проводить его в женский монастырь. Переправившись через реку, они с радостью ввели его туда, как мужа, знаменитого между отцами и состарившегося в подвижничестве. Когда помолились они, Великий изъявил желание видеть лично всех девственниц. Собрались все, не пришла одна Исидора. Святой Питирим сказал: «Приведите мне всех». И когда ему отвечали: «Мы все здесь», он сказал: «Здесь нет одной, которую показал мне Ангел». - Тогда они сказали: «Есть у нас одна безумная, она в поварне». - «Приведите ее, – говорит Великий, – дайте мне посмотреть на нее». Тогда они пошли за ней. Но Исидора, понявши все, не послушалась; может быть, ей было откровение. Ее ведут насильно, говоря: святой Питирим желает видеть тебя; а имя его было [91] славно. Когда же привели ее и Великий увидел лицо ее и на голове у нее ветхую повязку, - пал ей в ноги и сказал: «Благослови меня, мать». И она, также упавши ему в ноги, сказала: «Ты благослови меня, господин мой!». Увидя это, все изумились и стали говорить: «Авва! Не срами себя; она безумная!». «Вы безумные, – отвечал святой старец, – а она лучше вас и меня, она мать наша, и я молюсь, чтобы оказаться равным ей в день суда».

Услышав это, все с плачем пали ему в ноги исповедуя, как много они огорчали эту святую. Одна говорила, что она всегда смеялась над нею; другая, что издевалась над ее смиренным видом; иная говорила, что оскорбляла ее, тогда как она молчала; а та, что часто выливала на нее помои; одна говорила, что била ее; другая, что ударяла ее кулаком; словом, все они признавались в каких-нибудь нанесенных ей оскорблениях. Приняв их раскаяние, святой Питирим помолился о них вместе со святою и, много утешив честную рабу Христову, удалился из обители.

Спустя несколько дней блаженная Исидора, не терпя славы, чести, услуг, которые стали оказывать ей все сестры, и тяготясь извинениями, тайно удалилась из монастыря. Куда ушла она, где скрылась и где скончалась, никто не знает доныне. Так подвизалась сия доблестная, смиренномудрая и блаженная девственница. [92]

39. Об Иоанне Ликопольском

В Ликополе жил некто по имени Иоанн. С детства выучился он плотничать, а брат его был красильщик. Достигши двадцатипятилетнего возраста, Иоанн отрекся мира и после пяти лет, проведенных в различных монастырях, один удалился в гору Лико. На самой вершине горы он построил себе келью, состоящую из трех комнат, и в них оставался безвыходно. В одной комнате молился, в другой работал и принимал пищу, третья была назначена для телесных потребностей. Проведши в этом заключении тридцать лет, в течение которых все нужное принимал от прислужника через окно, он удостоился дара пророчества и этим дарованием стал всем известен. Между прочим он посылал и благочестивому царю Феодосию различные предсказания; так например, открыл наперед возмущение мятежников, предсказал и скорую погибель их, предсказал о тиране Максиме, что царь возвратится, одержав над ним победу в Галлии; также о тиране Евгении, что Феодосий победит и его, а сам окончит там дни свои и оставит царство сыну своему. О святости сего мужа везде пронеслась великая слава и поэтому император Феодосий чтил его как пророка.

Один военачальник приходил к нему узнать, победит ли он эфиопов, которые вторглись в то время в Сиену, что в верхней Фиваиде, и опустошали ее окрестности. Святой отец сказал ему: «Если пойдешь на врагов, то овладеешь ими, укротишь и покоришь их, и будешь в чести у государей». Так и случилось, [93] события подтвердили пророчество. Он сказал также, что благочестивый император Феодосий скончается своею смертью. Вообще он обладал пророческим даром в необыкновенной мере, как об этом слышали мы от живших с ним отцов, которых честность известна была всем тамошним братиям; они ничего пристрастно не говорили о сем муже, а разве только сообщали в меньшем виде.

Один трибун просил у аввы позволения привести к нему жену свою, которая давно уже страдала болезнью и теперь, собираясь идти в Сиену, желала видеть святого, чтобы он прежде помолился о ней и с благословением отпустил ее. Но святой не соглашался видеть женщину, так как он, девяностолетний старец, сорок лет безвыходно проживший в пещере, никогда не принимал к себе на глаза женщин; даже и из мужчин никто никогда не входил к нему, а только через окно он благословлял и приветствовал приходящих, беседуя с каждым о нуждах его. Сколько трибун ни просил авву, чтобы он позволил прийти к нему жене (авва жил в пустыне на горе, в расстоянии от города на пять стадий), но святой не согласился, говоря: невозможно, – и отпустил его со скорбью. Между тем жена день и ночь докучала мужу и с клятвою говорила, что не выйдет никогда из города, если не увидит пророка. Когда муж пересказал блаженному Иоанну о клятве своей жены, - святой, видя веру ее, сказал трибуну: «В эту ночь явлюсь ей во сне; только чтобы она не искала более видеть лицо мое во плоти». Муж пересказал жене своей слова аввы. И действительно, жена увидела во сне пророка; он пришел к ней и сказал: «Что тебе до меня, жена? [94] Зачем желала ты видеть лицо мое? Разве я пророк или праведник? Я человек грешный и подобострастный вам. Впрочем, я помолился о тебе и о доме мужа твоего, чтобы все было вам по вере вашей. Теперь идите с миром». Сказав это, он удалился. Пробудившись от сна, жена пересказала мужу слова пророка, описала вид его и послала мужа благодарить святого. Увидя его, блаженный Иоанн сразу же сказал ему, что исполнил его желание, посетив жену его; что убедил ее не искать встречи с ним и что сказал ей: ”Идите с миром”.

Жене другого сановника пришло время родить. В тот самый день, когда она, разрешившись, опасно занемогла, муж ее был у аввы Иоанна. Святой сообщает ему радостную весть, говоря: «Если бы ты знал, что сегодня Господь наградил тебя сыном, ты бы прославил Бога. Только мать младенца находится в опасности. По возвращении домой, когда младенцу исполнится семь дней, дай ему имя Иоанн и тщательно воспитывай его до семи лет, после чего отошли его к монахам в пустыню».

Такие чудеса творил Иоанн для приходивших из чужих стран, а согражданам, которые постоянно приходили к нему по своим нуждам, он предрекал и будущее и обнаруживал тайные дела каждого, предсказывал о разлитии Нила, и о том, плодотворно ли оно будет. Подобным же образом наперед возвещал и об угрожавшем им каком-либо наказании Божием и обличал виновных. Сам блаженный Иоанн явно не совершал исцелений, но давал елей, которым исцелялись весьма многие из страждущих. Так, жена одного сенатора, лишившись от бельма зрения, просила своего мужа [95] отвести ее к Иоанну. Тот уверял ее, что Иоанн никогда не принимает женщин. Тогда она потребовала, чтобы он один сходил к авве и попросил молитв о ней. Когда святой сделал это и послал елея, больная, помазавши им глаза три раза в день, через три дня прозрела и перед всеми возблагодарила Бога.

Нас было семь братий (все пришельцы) в нитрийской пустыне: я, блаженный Евагрий, Альбин, Аммоний и другие. Мы старались узнать в точности, какова добродетель Иоанна. И вот Евагрий говорит: «Мне хотелось бы узнать о достоинстве сего мужа от человека, умеющего судить об уме и словах. Если узнаю, то побываю у него; если же не узнаю, как он живет, то не пойду к нему в гору». Услышав это и не сказав никому ни слова, я помедлил один день, а на другой день запер свою келью и, поручив себя Богу, отправился в Фиваиду. Иногда я шел пешком, иногда плыл водою и кончил свое путешествие на восемнадцатый день. Это все происходило во время полноводия, когда бывает много больных; занемог и я. Пришедши к Иоанну, я нашел у него сени запертыми (впоследствии братия построили перед кельей святого пространные сени, в которых могло помещаться да ста человек). Эти сени они запирали ключом на целую неделю и отворяли только по субботам и воскресеньям. Итак, узнав, почему сени заперты, я дождался субботы и тогда посетил праведного мужа. Я нашел его сидящим у окна, через которое он, кажется, всегда беседовал с посетителями. Приветствовав меня, он спросил через переводчика, откуда я и зачем пришел. «Кажется, ты из Евагриева братства?» - прибавил он. [96]

Между тем как мы разговаривали, вошел правитель той области по имени Алипий. Великий муж прекратил беседу со мною и стал говорить с правителем. Я отошел немного в сторону, чтобы не мешать им. Разговор их был продолжителен, мне стало скучно, и я начал роптать на старца, что меня он презрел, а того почтил. В таком расположении духа я уже решился удалиться с презрением к старцу. Но раб Христов подозвал к себе переводчика, именем Феодора, и велел ему передать мне: «Не малодушествуй; сейчас отпущу правителя и буду говорить с тобою». Тогда я убедился, что он человек духовный и все знает наперед. Ободрившись этим, я стал ждать.

Когда правитель вышел, святой подозвал меня к себе и сказал: «Зачем ты огорчился на меня? Чем я оскорбил тебя, что ты возымел такие мысли, которые и мне несвойственны, и тебе неприличны? Разве не знаешь сказанного в Писании: не требуют здравии врача, но болящии (Мф. IX, 12)? Тебя я всегда могу найти, когда захочу, равно и ты меня. Если я и не дам тебе наставления, так дадут другие братия и другие отцы. А этот человек, всей своей жизнью подчинявшийся власти диавола, и наконец, как раб, избавившийся от этого жестокого господина, пришел ко мне, чтобы услышать от меня слово спасения. Поэтому странно было бы, если бы я, оставив его, занялся тобою, таким человеком, который непрестанно печется о спасении своей души».

Я просил его помолиться обо мне, и окончательно удостоверился, что он действительно духоносный муж. С ласковым видом, легко ударяя меня правой рукой по левой щеке, он [97] сказал: «Тебя ожидает множество скорбей; ты много уже боролся с помыслом, побуждающим тебя выйти из пустыни, много ты страхов испытал и победил, но демон еще возмущает тебя, представляя тебе благочестивые и благовидные предлоги. Он соблазняет тебя желанием повидаться с отцом и уговорить брата и сестру к монашеству. Вот скажу тебе добрую весть: оба они спасены, потому что отреклись от мира. А отец твой проживет еще семь лет. Итак, оставайся в своей пустыне и не возвращайся ради них на родину, ибо писано: «Никтоже возложь руку свою на рало и зря вспять, управлен есть в Царствии Божии (Лк. IX, 62)».

Получив от слов богодухновенного мужа достаточное назидание и обличение, я возблагодарил Бога, что причины, побуждавшие меня оставить пустыню, устранены предвидением святого мужа.

Потом он опять ласково сказал мне: «Хочешь быть епископом?». - Я отвечал, что уже епископ. - «Какого города?» – спросил святой. Говорю ему: «Я надзираю за яствами, столами и глиняными чашами; если вино кисло, ставлю его в сторону, если хорошо - пью; надзираю и за горшками и, если в них мало соли или какой приправы, тотчас подбавляю и потом ем. Вот мое епископство! А поставило меня чревоугодие». Блаженный, улыбнувшись, сказал: «Оставь шутки! Ты будешь рукоположен во епископа и много испытаешь трудов и скорбей. Если хочешь избежать их, не выходи из пустыни: в пустыне никто не может рукоположить тебя во епископа». [98]

Оставив его, я возвратился в свою любезную пустыню и все поведал святым отцам о блаженном и духоносном Иоанне. Спустя два месяца они по реке отправились к святому мужу и беседовали с ним.

По прошествии трех лет занемог я от расстройства в печени и желудке, и братия отправили меня из пустыни в Александрию, потому что болезнь моя грозила превратиться в водяную. Врачи присоветовали мне для перемены воздуха из Александрии отправиться в Палестину, потому что там воздух легче, чем в наших странах. Из Палестины я прибыл в Вифинию, и здесь – не знаю, как сказать, по человеческому ли расположению или по воле Вышнего, один Бог знает, – я удостоился рукоположения, которое выше меня. Приняв участие в деле блаженного Иоанна, я принужден был одиннадцать месяцев скрываться в мрачной келье и здесь вспомнил, что блаженный и чудный тот муж, предрек мне о случившемся теперь.

Сей великий подвижник Христов еще рассказывал мне и этим рассказом, конечно, хотел внушить мне решимость никогда не оставлять пустыни, что он уже сорок восьмой год живет в своей келье и во все это время ни разу не видел ни женщины, ни монеты, также и его никто не видал, как он ел или пил.

Я уже говорил, что спустя два месяца после меня ходили к сему святому отцы из нашей пустыни. Они рассказывали о своем свидании с ним следующее: «Когда мы пришли, блаженный [99] приветствовал нас, обращаясь к каждому с веселым лицом. Мы прежде всего просили его помолиться о нас. (Такой обычай у всех египетских отцов). Потом он спросил, нет ли кого с нами из клириков? Когда мы отвечали, что нет, он, осмотрев всех нас, узнал, что между нами есть клирик, но скрывается. (С нами действительно был один диакон, но об этом никто не знал, кроме его брата, которому он, по смирению, запретил сказывать об этом, почитая себя в сравнении с такими святыми едва достойным и имени христианина, не только этого сана). Указав на него рукою, преподобный сказал всем: ”Вот диакон”. Когда же он, желая скрыть свое звание, продолжал отрицаться, святой, взяв его за руку, облобызал его из окна и, вразумляя, сказал: ”Чадо! Не отметай благодати Божией и не лги, отрицаясь от дара Христова. Ложь чужда Христу и христианам, по малому или по важному делу будет она сказана. Если даже для доброй цели говорят ложь, и это не похвально, ибо ложь, по слову Спасителя, «от диавола есть» (Ин. VIII, 44). Обличенный молчал и принял кроткое обличение старца.

Когда же мы совершили молитву, один из наших спутников, уже три дня страдавший сильною горячкою, стал просить у аввы исцеления. Авва сказал, что болезнь сия послужит к его же пользе и постигла его за маловерие; но в то же время дал ему елея и приказал мазаться. Когда он сделал это, последовало извержение через уста всего, что было внутри, и горячка прошла совсем; так что он на своих ногах пошел в гостиницу.

Святой Иоанн имел уже девяносто лет от роду, и тело его так иссохло от подвижничества, [100] что и волосы не росли на бороде его. Пищу его составляли одни плоды, да и их вкушал он уже по захождении солнца. В столь глубокой старости, после такой многотрудной жизни он не ел ни хлеба и ничего другого, приготовляемого на огне. Когда он приказал нам сесть, мы возблагодарили Бога за свидание с сим мужем. Он принял нас, как родных, и с веселым видом спросил: «Откуда вы, дети? Из какой страны пришли к человеку грешному?». - Как только объявили мы о нашем отечестве и сказали, что пришли к нему ради пользы душевной из Иерусалима, дабы глазами увидеть, что слышали (ушам можно верить менее, нежели глазам; слышанное часто забывается, а память виденного не изглаживается, и событие как бы запечатлевается в душе); блаженный отвечал нам: «Зачем шли вы так далеко и изнуряли себя, возлюбленные дети? Что вы увидите здесь замечательного? Захотели вы видеть смиренных и ничтожных людей, на которых не стоит и смотреть и в которых ничего нет особенного. Достойные удивления и похвалы есть везде, где только в церквах читаются Божии пророки и апостолы: им-то и должно подражать. А я очень удивляюсь вам и вашему усердию, как вы, пренебрегая столькими опасностями, пришли к нам ради назидания, тогда как мы по лености не хотим выйти из своей пещеры! Но и теперь, хотя ваше дело и заслуживает похвалы, не думайте, что, сделав это доброе дело, вы все сделали; а подражайте добродетелям отцов ваших. Если вы и приобрели все их добродетели, что редко бывает, и тогда не должны полагаться на себя. Многие от такой самоуверенности падали в то время, когда были уже на самой высоте добродетелей. [101] Смотрите, хорошо ли молитесь, не омрачается ли чистота вашей мысли, не развлекается ли ум ваш во время молитвы другими заботами; какой-нибудь другой помысл, войдя в душу, не обращает ли вашего внимания на посторонние предметы; не возмущает ли вашу душу память о каких-либо нечистых пожеланиях. Смотрите, искренно ли ваше отречение от мира, не затем ли вы пришли сюда, чтобы воспользоваться нашею свободою, не ищете ли в добродетелях суетной славы, дабы только явиться пред людьми подражателями нашим делам. Смотрите, чтобы вас не возмущали какая-либо страсть: честь, слава и похвала людская или притворное благочестие и самолюбие. Не почитайте себя праведными; не хвалитесь праведностью. Во время молитвы не развлекайтесь ни воспоминанием о сродниках, ни чувством сострадания, ни мыслию о другой какой-нибудь вещи или о всем мире; - иначе суетно будет дело ваше, когда во время собеседования с Господом вы будете уноситься долу влекущими в противную сторону помыслами. Такое падение ума случается со всяким, кто не всецело отрекся мира, но еще старается угождать ему. Душа его развлекается множеством замыслов о различных плотских и земных попечениях, и ум, борясь со страстями, уже не может видеть Бога. Да и не должен он ревностно стараться о самом познании Бога, чтобы ему, будучи недостойным такого приобретения, удостоившись и малой части оного, не подумать о себе, будто постигнул все, и не подвергнуться совершенной погибели. К Богу надобно приближаться со страхом и постепенно, соразмерно тому, сколько каждый может умом идти вперед и сколько это вообще доступно человеку. [102] Кто ищет Бога, у того сердце должно быть свободно от всего постороннего, по Писанию: упразднитеся и разумейте, яко Аз есмь Бог (Пс. XLV, 11). Когда же он удостоится познать Бога отчасти (совершенно познать Его никто не может), то вместе с сим получает познание и о всех прочих предметах: видит тайны, потому что Бог открывает ему, провидит будущее, созерцает откровения наравне со святыми, творит чудеса, становится другом Божиим и получает от Бога все просимое».

Много еще говорил Иоанн и о подвижничестве, и о том, что смерти должно ожидать как перехода к лучшей жизни и что не должно слишком заботиться о немощах плоти и наполнять чрево, чем ни случится, ибо у пресыщенного рождаются такие же вожделения, как и у сластолюбца. «Но должно стараться, - говорил он, - трудами подвижническими приобрести свободу от страстных пожеланий. Никто не должен искать удобств житейских и покоя, но надобно терпеть ныне тесноту и скорби, чтобы исследовать широту царствия Божия: Яко многими скорбми, – говорит Писание, – подобает нам внити во царствие Божие. И еще что: узкая врата, и тесный путь вводяй в живот, и мало их есть, иже обретают его. Яко пространная врата и широкий путь вводяй в пагубу, и мнози суть входящии им (Мф. VII, 14, 13). Как имеющие отойти после краткой жизни на вечный покой, мы не должны заботиться много о мирском. Не должно также, - говорил он, - превозноситься своими подвигами; но нужно всегда смиряться и удаляться в глубочайшие пустыни, лишь только кто приметит в [103] себе движение гордости. Жизнь вблизи селений часто вредила и совершенным мужам. По сему и Давид, испытавший подобное искушение, говорит в псалме: «се удалихся бегая и водворихся в пустыни: чаях Бога спасающаго мя от малодушия и от бури (Пс. LIV, 8–9). Многие из наших братий подверглись этому же искушению и по тщеславию уклонились от цели.

40. Сказание аввы Иоанна о брате покаявшемся

В одном городе, - рассказывал авва Иоанн, был юноша, весьма много делавший худого и тяжко грешивший, но который, однако, по милости Божией пришел в сокрушение о своих многих грехах. Он поселился в пещере при гробах и оплакивал прежнюю жизнь свою. Повергаясь лицом на землю, не осмеливался он выговаривать слов молитвенных и произносить имя Божие, но прежде смерти заключился в гробнице. Почитая себя недостойным жизни и отрекшись ее, только стенал из глубины сердца. После семи, таким образом, проведенных дней, ночью восстают на него демоны, виновники его прежней худой жизни с криком и воплями: «Где тот нечестивец, пресыщенный любострастием? Он, теперь негодный для нас, явился целомудренным и добрым и хочет быть благонравным христианином, хоть уже и не может! Исполненный нашим злом, какого добра ты ожидаешь себе? Ужели не скоро отсюда пойдешь за нами на обычные дела свои? Тебя ждут блудницы и [104] корчемники. Неужели ты не пойдешь наслаждаться утехами сладострастия? Ведь для тебя потеряна всякая другая надежда! Скоро, конечно, постигнет тебя суд, а ты так губишь себя. Так зачем же спешишь на мучение, несчастный? Что усиливаешься ускорить казнь свою? Ты наш, делая всякое беззаконие, ты соединился с нами; ты нам был во всем покорен и теперь осмеливаешься оставить нас? Что же не отвечаешь? Не пойдешь с нами?». - Но он, в непрерывных стенаниях не слушал их и не отвечал им ни слова, сколько ни нападали на него демоны. Так старались они устрашить его, но безуспешно. Тогда разъярившись, они схватили его и начали тяжко бить и терзать все тело его. Жестоко измучив, они оставили его полумертвым. Лежа неподвижно, однако, придя в себя, тотчас начал свои стенания. Между тем искавшие его родственники, нашли юношу в пещере и, узнав кем он так был избит, хотели отвести его домой, но он не согласился, несмотря на их многократные просьбы. В следующую ночь демоны нападают на него, но с большею лютостью, чем прежде. Но и после этого юноша не поддался уговорам своих родственников, желавших увести его оттуда. «Лучше умереть, - отвечал он им на их уговоры, - чем жить в греховной нечистоте». В третью ночь демоны так жестоко избили его, что он едва не лишился жизни. Но и тут они, не смотря на все усилия, не смогли победить его. Бездыханным оставили они юношу, и, уходя, кричали: «Ты победил, победил!». После этого он уже не испытывал таких страшных искушений, напротив того, до самой своей кончины безбоязненно жил он в пещере при гробах, [105] подвизаясь в чистой добродетели, и так был прославлен Богом знамениями и чудесами, что многих привел в удивление и возбудил в них ревность к добру. Даже многие из предавшихся отчаянию стали совершать добрые дела и подвиги, и сбылось на них слово Писания: всяк смиряяй себе, вознесется (Лк. XVIII, 14). Итак, чада, особенно будем подвизаться в смиренномудрии: оно основание всех добродетелей. Весьма полезна нам для сего подвижничества и пустыня, удаленная от селений.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова