Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Михаил Пселл

ХРОНОГРАФИЯ

К оглавлению

 

К предыдущему тексту                   

МИХАИЛ VI. ИСААК I КОМНИН

Начало царствования Михаила Старика,правившего один год

I. Обычно императоры, вступив на престол, полагают, что для упрочения власти вполне достаточно, если их провозгласило гражданское сословие. Они живут с ним бок о бок и потому думают, что его доброе расположение обеспечивает незыблемость трона. Вот почему, завладев скипетром, цари прежде всего являют себя взорам и слуху городских жителей, и если те прыгают от восторга, кричат, как шуты, и выступают с болтливыми речами, считают, что сподобились божьего заступничества и уже ни в какой другой силе не нуждаются. И хотя царская власть держится на трех опорах: народе, синклите и войске, они мало уделяют внимания последнему, но зато, не успев взять власть, осыпают милостями первые два.

II. Что же касается Михаила Старика, то он раздавал чины с еще большей щедростью, чем принято. Царь поднимал каждого не на следующую ступень, но через одну, а то и еще выше. Если же кто, нашептывая царю на ухо, просил о четвертой, то и его он благосклонно выслушивал. А какой-нибудь другой проситель, теребя царя с другого бока, не получал отказа и в пятой. Короче говоря, щедрости Михаила привели к самой настоящей неразберихе.[1]

Посещение царя Михаила воинскими начальниками

III. О происходящем стало известно воинам, и самые из них отборные и главные прибыли в Византий в надежде сподобиться таких же, а то и больших милостей.[2] Им назначили прием у царя. В тот день рядом с самодержцем находился и я. И вот эти доблестные мужи, истинные герои, вошли к царю, склонили головы, произнесли поочередно положенные приветствия и по его приказу остались стоять. Михаилу надо было бы тогда поговорить с каждым в отдельности и обратиться к ним для начала с речами царскими и щедрыми, а он прежде грубо выругал их всем скопом, а затем вывел на середину их предводителя (главенствовал над ними Исаак Комнин)[3] и следующего за ним (это был Кекавмен из Колонии),[4] осыпал его бранью за то, что тот чуть было не потерял Антиохию и не погубил войско, не выказал ни военного искусства, ни отваги, собрал деньги с народа и власть употребил не ради славы, а для корысти. От такой неожиданности тот застыл на месте, ибо ждал милостей, а получил оскорбления. Товарищи попытались было вступиться за него, но царь зажал рот и им. Если еще можно было пренебречь остальными, то уж Исаака следовало бы удостоить высших почестей и похвал, но царь и ему отказал в своем благоволении.[5]

Восстание Комнина

IV. Это был первый удар, нанесенный воинам, он и послужил причиной их заговора - происшедшая сцена взбудоражила их души и внушила первые мятежные помыслы. Сначала у них даже мысли не было посягать на царскую власть, и они сделали вторую попытку расположить к себе самодержца. Но они просили сена, а он давал солому, а если они возражали, отказывал и в ней и в конце концов прогнал и отослал от себя военачальников.[6] Они готовы были тут же схватить царя и лишить его престола, но их удержал Исаак, сказавший, что все дело нужно тщательно сперва обдумать. После этого они замыслили заговор и стали искать человека, который смог бы и войско возглавить, и государством управлять.

V. Исаак всем уступал корону, утверждая, что любой из них достоин власти, тем не менее предпочтение отдали ему - ведь Комнин выделялся среди них не только родом, но и царской внешностью, благородством нрава, твердостью души и одним видом своим умел внушать уважение окружающим. Его описание, однако, еще подождет своего места. Тем временем военачальники согласились между собой,[7] еще раз коротко переговорили с царем и все вернулись по домам. Жили они на востоке, в стороне восходящего солнца, на небольшом расстоянии друг от друга и по этой причине уже через несколько дней смогли собраться в одном месте и приступить к осуществлению своих планов.[8] Не успели они устроить заговора, как уже собралось у них большое войско, и к тому же стеклось множество знатных людей, готовых оказать им поддержку. Когда же разнесся слух, что у них утвердился доблестный военачальник, что поддержан он самыми могущественными родами и что имена заговорщиков известны, никто уже и мгновенья не медлил, но все устремились к мятежникам и, подобно хорошим бегунам, старались обойти один другого.

VI. Воинское сословие и прежде хотело забрать власть над Ромейской державой и служить царю-воину, но желания свои военные держали в тайне и только лелеяли эти мечты в сердцах, ибо не было у них на примете никого, достойного престола. Видя, однако, что Исаак, которого они и во сне не надеялись узреть в царском облачении, встал во главе мятежа (а дело это было устроено безукоризненно) и подал уже голос за дальнейшие планы, они оснастили себя мужеством, снарядились к войне и, отбросив всякие сомнения, явились к Комнину.

VII. Что же касается самого Исаака, то хотя он тогда и впервые встал во главе такого заговора, тем не менее за дело принялся скорее разумно, нежели дерзко. Хорошо понимая, что для войска прежде всего потребуется много денег, он для начала перекрыл все дороги, ведущие в столицу, установил на каждой усиленную охрану и никому без его ведома и разрешения не позволял двигаться по ним ни туда, ни обратно. Отдав такие распоряжения, он приступил к взысканию государственных податей, причем делал это не беспорядочно и наобум, но учредил специальные ведомства, назначил строгих сборщиков и все по отдельности заносил в списки, чтобы, утвердившись окончательно на престоле, иметь точные расчеты налоговых поступлений. Вот потому-то, можно сказать, он вел себя скорее разумно, чем дерзко. Нельзя не восхищаться и другим поступком Исаака: всю стекшуюся к нему толпу людей он разбил на части: самых доблестных и тех, кого ценил за расчетливую отвагу и стойкое мужество, отделил от прочих, зачислил в полки и отряды и предназначил для войны. Отобранных воинов собралось огромное множество. Но и оставшихся было ничуть не меньше.

VIII. Он прежде всего приказал им разобраться по-отрядно, не смешиваться с другими воинами, не нарушать построения, а затем, соблюдая строй, в тишине продвигаться вперед и разбить лагерь. Потом он каждому назначил определенное жалованье, снабдил необходимым для военного похода снаряжением и повысил в званиях: тому, кто был повыше рангом, дал чин побольше, тому, кто пониже, - дал меньший. Поручив охрану своей персоны кровной родне и окружив себя ее кольцом, Исаак без страха двинулся вперед, а затем снова разбил лагерь. Мятежник проводил бессонные ночи в государственных заботах, еще блистательней распоряжался делами днем и прямой дорогой шел к цели. Хотя в войске обычно много всякого случается и воины - люди скорее отважные, нежели разумные, ни на кого из них Исаак не поднял меча, ни одного провинившегося не наказал на месте, но вселял страх одним своим взглядом, и его нахмуренные брови действовали сильнее любого удара.

IX. Таким вот образом во главе построенного по всем правилам войска Исаак и подошел к столице. Царь, сохранивший власть над одним только Византием, и те, кто имел на него влияние, вели себя так, будто ничего не случилось: не противодействовали мятежникам, не двинули против наступающих остававшиеся у них отряды и не делали никаких попыток разгромить войско узурпатора. Кое-кто из преданных царю людей непрерывно теребил и убеждал Михаила в том, что не обойтись ему без советчиков, крупной суммы денег и войска. И вот он наряду с многими другими благородными духом мужами, жившими тогда в опале, призвал к себе и меня, объявил своим приемным сыном и изобразил, будто раскаивается в том, что раньше вел себя неразумно и не любил меня всей душой.

Советы царю в связи с восстанием

X. Я не стал ему поминать прошлого и сразу дал три совета. Зная, что Михаил находится в разладе с великим иерархом [9] и тот гневается на него, я прежде всего внушил царю мысль забыть о всех спорах и достичь с ним согласия, ибо в столь тяжких обстоятельствах сила патриарха возрастала и он мог бы оказать поддержку мятежникам, если бы царю не удалось безоговорочно привлечь его на свою сторону. Во-вторых, я посоветовал отправить к узурпатору послов, чтобы убедить его распустить свою армию: они должны были обещать ему все, что можно было отдать без опасений, посулить остальное на будущее и в то же время попытаться как-нибудь воздействовать на мятежное войско и рассеять его строй. Третий, последний совет был самым важным и существенным: стянуть полки с запада, собрать оставшиеся силы, пригласить на помощь союзников из соседних варварских стран, укрепить находившееся на нашей службе чужеземное войско, поставить во главе его доблестного военачальника, образовать побольше отрядов и со всех сторон защитить себя от наступающих полчищ. Царь одобрил мои советы.

Посылка войска против Исаака

XI. Затем, однако, он отверг первый из них (уже это обрекало царя на неудачу) и приготовился исполнить второй и третий. Второй, однако, так и не был осуществлен; западное же войско, оснащенное к войне, пополненное свежими силами союзников, разделенное на отряды и сведенное в боевые порядки, в полном снаряжении выступило против восточных полков. Противники разбили свои лагеря на небольшом расстоянии один от другого, пространство их разделяло небольшое, но ни одна сторона не делала попыток наступать, и поле посредине оставалось пустым.[10] Численностью царские войска явно превосходили врагов, но уступали им в силе и построении, и - что самое важное и поразительное - строй мятежников оставался нерушим, их верность своему предводителю неколебимой, в то время как наше войско уменьшалось и распадалось и множество наших воинов ежедневно перебегало к восставшим. Что же касается командующего - мне незачем называть его по имени, - то он разрывался между теми и другими но, как мне представляется, на самом деле склонялся только в одну сторону.

XII. Поэтому нас разбили с фронта и тыла, и поражение было предрешено настроением военачальников еще до начала битвы. Однако отряды [11] и оставшиеся у нас собственные воины ничего не знали о колебаниях командующего, и вот эти, как говорит поэт, «мужи Ареевы, гневом горящие»,[12] превосходно снаряженные, с самым лучшим оружием на поясе или в руках, выстроились перед вражеским войском, а потом, испустив боевой клич и бросив поводья, в неудержимом натиске устремились в бой. Наш правый фланг опрокинул их левый и далеко преследовал неприятеля.

XIII. Когда их правый фланг узнал о случившемся, стоявшие там воины не стали дожидаться боевых криков и наступления врага, но сразу отошли и рассеялись из страха, как бы победители не обратились теперь против них и, вдохнув мужество в бегущих, не навалились на них всеми своими силами. Итак, правый фланг неприятеля тоже обратился в бегство, и полная победа осталась за нами.[13] В самой гуще толпы, возвышаясь над бегущими и преследующими, как вкопанный стоял узурпатор. Несколько наших воинов (это были тавроскифы, числом не более четырех), заметили его и с двух сторон направили на Комнина свои копья. Удары, однако, пришлись на доспехи Исаака, и железо не коснулось его тела. Тавроскифы не смогли даже с места сдвинуть этого мужа, ибо с противоположных сторон его с такой же силой подпирали копьями и все время возвращали его тело в прежнее положение, не позволяя ему потерять равновесие и отклониться от центра. Исаак принял случившееся за добрый знак, что-де останется он недвижим, сколько бы ударов ни сыпалось на него с обеих сторон, и тут же приказал своему войску с удвоенной силой напасть на нас, завязать бой, обратить противника в бегство и преследовать его как можно дальше.[14]

XIV. Известия о тяжком исходе битвы, одно другого печальнее, дошли до нашего слуха и привели царя в смятение и полное отчаяние. Быстро вызвать потерпевшее такое поражение западное войско было нельзя, достать свежее пополнение и новобранцев он тоже не смог, а командующий воинскими силами евнух Феодор, тот самый, которого царица Феодора сначала сделала проэдром, а потом назначила начальствовать над восточной армией, решительно отказался от командования не столько из страха перед вторым сражением, сколько потому, что переметнулся на другую сторону и втайне сговорился с Комнином.

Посольство к Комнину

XV. По прошествии нескольких дней царь попросил меня заключить мир с Комнином, сообщить мятежникам о сокровенных его желаниях, красноречием и софистическим искусством смягчить душу врага и расположить ее к императору. Впервые выслушав эту просьбу, я попросту был поражен, как громом, начал отказываться и говорил, что добровольно не возьмусь за столь опасное поручение, исход которого очевиден и не подлежит сомнению; после недавней победы гордый успехом Исаак, разумеется, не сложит с себя царской власти и не променяет ее ни на что меньшее.

XVI. В ответ на мои слова Михаил покачал головой и, взывая к нашей дружбе и близости, сказал: «Чтобы ответить мне поубедительней, ты постарался, а вот о том, чтобы защитить в беде своего друга и, как богу угодно, господина, не подумал! А я, как пришел к власти, сохраняю к тебе неизменное благоволение, разговариваю с тобой, как обычно, по привычке целую и обнимаю тебя и ежечасно, как и должно, вкушаю мед твоих уст. Надеялся я и от тебя получить то же самое, ты же мне даже того не дал, в чем достойный человек и врагу своему в беде не откажет. Ну, что ж, я совершу предназначенный мне путь, но тебе не уйти от обвинений, что предал ты дружбу своего господина и друга».

XVII. Выслушав все это, я только что не застыл в оцепенении и уже не знал, как мне остаться при прежнем своем решении. И вот, сразу же переменив тон, я сказал: «Царь! Мешкая с поручением, я не бегу твоей службы, но медлю исполнить приказ, ибо остерегаюсь последствий и боюсь вызвать зависть многих людей». «Чего же ты опасаешься,-спросил царь,-почему не согласен быть послом?» «Муж, к которому ты отсылаешь меня,-ответил я,-одержал верх и с уверенностью смотрит в будущее, вряд ли поэтому я могу рассчитывать на благосклонный прием, и мои речи едва ли произведут на него впечатление; скорее всего, мятежник обойдется со мною грубо, посмеется над моим посольством и отправит назад ни с чем. Все же вокруг станут клеветать на меня, будто я не хранил тебе верности, а в него вселил уверенность, убедил не верить ни одному царскому слову и не принимать никаких посольств, ибо, дескать, он вскоре сам вступит на престол.[15-16] Но если ты хочешь, чтобы я выполнил твой приказ, пошли со мной еще кого-нибудь из членов первого совета, чтобы дошло до всеобщего сведения, что будем говорить мы и что будут говорить нам, чтобы стали известны наши слова и его ответы».

XVIII. Царь со мной согласился и сказал: «Выбирай, кого хочешь, из высшего совета». И вот я назвал самого достойного и самого разумного, который к тому же, по моему мнению, не должен был испугаться этого путешествия.[17] Сей человек действительно с первого слова согласился участвовать в этом деле и отправиться в посольство; мы с ним встретились, поделились своими соображениями и выбрали себе еще одного сотоварища, первого мужа в Ромейской державе, главу синклита, ум которого мог соперничать с красноречием, а красноречие с умом; сначала он обхаживал, как льва, самодержца Мономаха, а позднее украшал собой патриаршее служение и, став священным приношением Слову, сам принес его в жертву Отцу.[18]

XIX. Человек, воистину преданный делу ромеев, он не мешкал с ответом, но присоединился к посольству и стал лучшим его участником. Мы взяли у царя послания (вернее - сами их обдумали и по форме составили), где говорилось, что Исаак получит кесарский венец и будет находиться под властью царя, и отправились к Комнину. Уже после первого перехода мы дали ему знать о нашем приближении и заявили, что не станем вступать с ним ни в какие переговоры, если заранее не получим от него торжественных клятв в том, что он не задержит нас по завершении посольства, не причинит нам никакой другой обиды, но, воздав подобающие почести, отпустит назад.

XX. Когда Исаак согласился на наши требования и дал от себя еще и дополнительные обещания, мы сели на триеру и без промедления приплыли к тому месту, где он стоял лагерем.[19] Встретили нас объятьями и приветствиями, и не успели мы увидеть Исаака, как к нам уже потянулась цепочка из первых людей войска, которые называли нас ласковыми именами, целовали наши лица и руки и со слезами на глазах уверяли, что по горло сыты братоубийственной резней и водружают венки на головы.[20] Окружив со всех сторон, они привели нас к шатру своего правителя. Двор его был разбит под открытым небом. Они спешились, велели нам сойти с коней и ждать, а спустя некоторое время позволили нам войти в шатер без сопровождающих, ибо солнце уже зашло и Исаак не хотел, чтобы в царской палатке собиралось много народа.

XXI. Мы вошли, и Исаак нас приветствовал. Сидел он на высоком кресле (вокруг располагалась немногочисленная стража) и одет был скорее, как военачальник, нежели царь. Привстав с кресла, он предложил нам сесть и, даже не спросив о цели нашего прибытия, коротко изъяснил причины, заставившие его взяться за оружие. Потом он отпил из одного с нами кубка и отправил по палаткам, установленным невдалеке от его шатра. Мы вышли в недоумении, почему этот муж был столь скуп на слова и спросил у нас только, как прошло плавание и было ли спокойным море. Попрощавшись, мы разошлись по палаткам, но после короткого сна под утро снова сошлись и принялись обсуждать, как лучше вести переговоры с Исааком. Мы решили не предоставлять слова кому-нибудь одному, но сообща задавать вопросы и сообща выслушивать его ответы.

XXII. Пока мы беседовали, занялся день, и вынырнувший из-за горизонта сверкающий круг солнца поднялся в небо. Едва успело оно пройти полпути до зенита, как явились с приглашением первые люди совета, которые, будто стража, нас окружили и повели к своему предводителю. На этот раз нас доставили к шатру гораздо большему, которого хватило бы и для ромейского войска, и для союзников. Вокруг шатра стояло множество воинов, не праздных и беспорядочно толпящихся, но одни были подпоясаны мечами, другие потрясали железными секирами, третьи держали в руках копья; расположились они кругами, один за другим, на небольшом расстоянии друг от друга. Никто не произносил ни звука, но, сдвинув ноги, в оцепенении страха все напряженно смотрели на того, кто охранял вход в шатер. А был это начальник отряда телохранителей дука [21] Иоанн, муж не только храбрый, но деятельный и решительный, умевший красно говорить, а еще лучше молчать и думать про себя, от предков своих унаследовавший доблесть и мужество.

XXIII. Едва мы приблизились к входу, как Иоанн, велев нам остановиться, скрылся в царской палатке; вскоре он оттуда вышел и, не сказав нам ни слова, разом распахнул двери, чтобы поразить нас необычным и неожиданным зрелищем. Все, что мы там увидели, было по-царски величественно и внушало трепет. Прежде всего, мы чуть не оглохли от ликующих возгласов толпы. Кричали же воины не все вместе, а по рядам: закончив славословие, первый ряд давал знак начинать второму, тот следующему, и в результате в целом все получалось нестройно и неблагозвучно. Когда последний круг произнес свои славословия, воины закричали уже все разом и чуть не оглушили нас громом своих голосов.

XXIV. Шум постепенно умолк, и мы смогли рассмотреть, что происходило внутри шатра (когда распахнулась дверь, мы не вошли сразу, а встали поодаль, ожидая специального приглашения). Нам предстала следующая картина. Сам царь сидел на двуглавом кресле,[22] высоком и отделанном золотом, опирал ноги на скамейку, и роскошные одежды сверкали на нем. Он гордо поднял голову, выпятил грудь, багрянец битвы румянил его щеки, глаза были сосредоточены и неподвижны и свидетельствовали о напряженной работе мысли; потом он поднял взор и, как бы уйдя от пучины, причалил в спокойной гавани. Воины несколькими кругами опоясывали Исаака. Внутренний и самый малочисленный из них был составлен из первых людей, доблестных отпрысков знатнейших родов, осанкой не уступавших древним героям. Эти отборные воины служили живым примером всем, стоявшим за ними. Их опоясывал второй круг, оруженосцы первых, бойцы передовой линии (некоторые заполняли следующие отряды), также лучшие из начальников полуотрядов, они стояли на левом фланге.[23] Окаймляло их кольцо простых воинов и свободных.[24] А дальше уже располагались союзные силы, прибывшие к мятежникам из других земель, италийцы [25] и тавроскифы, сам вид и образ которых внушали ужас. Глаза тех и других ярко сверкали. Если первые подкрашивают глаза и выщипывают ресницы, то вторые сохраняют их естественный цвет. Если первые порывисты, быстры и неудержимы, то вторые бешены и свирепы. Первый натиск италийцев неотразим, но они быстро переполняются гневом; тавроскифы же нс столь горячи, но не жалеют своей крови и не обращают никакого внимания на раны. Они заполняли круг щита [26] и были вооружены длинными копьями и обоюдоострыми секирами; секиры они положили на плечи, а древки копий выставили в обе стороны и как бы образовали навес между рядами.

XXV. Так они стояли. Между тем царь рукой и легким кивком головы дал нам знак подойти к нему слева. Мы пробрались между первым и вторым кругом воинов и, приблизившись к Исааку, услышали от него вопрос, который он уже задавал нам накануне. Удовлетворенный ответом, он, возвысив голос, сказал: «Пусть один из вас, повернувшись и заняв место между ними (тут он указал на стоявших по обе стороны от него), вручит мне письмо от пославшего вас и сообщит то, что он велел передать на словах».

XXVI. Тут каждый из нас стал уступать слово товарищу, мы поспорили об этом немного, но в конце концов мои спутники за- ставили выступить меня, утверждая, что я способен в отличие от них философствовать и что мне пристала свободная речь, к тому же они обещали прийти мне на помощь, если моя речь собьется с правильного пути. И вот, уняв биение сердца, я вышел на середину и, собравшись с силами, передал письмо, а получив знак начать, принялся говорить. Если бы не шум, приводивший меня в замешательство, не раз заставлявший меня замолкать и непозволивший запомнить длинную речь, я, наверное, сумел бы воспроизвести свои слова, собрав и соединив между собой мысли, выраженные в периодах или продолженные нарастанием. Мои слушатели не заметили, что говорил я обычным языком и в то же время мудро и, подражая непритязательности Лисия,[27] простую и безыскусную речь украшал изощренными мыслями. Постараюсь, однако, припомнить главное, что еще не истерлось из моей памяти.

XXVII. Прежде всего, я постарался как можно лучше произнести вступление, при этом говорил ясно и в то же время искусно. Ни в чем их не обвиняя, я начал с титула кесаря, общего славословия и перечислил прочие милости и высшие почести, которыми их удостоил император. Стоявшие около нас слушали молча и благосклонно отнеслись к моему вступлению, но задние ряды подняли крик, что они не желают видеть своего предводителя иначе, как в царском обличий. Вряд ли большинство их на самом деле этого хотело - так говорили они применительно к случаю и на лести, а видя, что какая-то часть воинов сохраняет молчание, понуждали их кричать вместе с собой. Чтобы не показалось, будто он думает иначе, те же слова произносил и царь.

XXVIII. Но я не позволил сбить себя с толку (ибо нашел основательные доводы, уже почувствовал силу, и не таков я, чтобы сробеть, если уж вступил в словопрения), прервал речь и молча стоял, ожидая, пока толпа успокоится. Когда же они, накричавшись, умолкли, я повторил свою речь, а потом спокойно обнажил перед ними самые действенные из моих доводов и при этом опятьтаки ни словом их не попрекнул. Я вспомнил о лестнице и о восхождении, осудил, когда перемахивают через ступени, похвалил разумное продвижение к царской власти и сказал: «Таков порядок - сначала дело, потом созерцание, сначала человек дела, потом созерцательный,[28] лучшие из царей восходили на трон из кесарского достоинства».[29]

XXIX. Кое-кто мне тут возразил, что таков путь для частного человека, а Исаак - уже царь. На это я немедленно ответил: «Царской власти он еще не получил, и если бы вы не были столь грубы и так не возражали мне, я приложил бы к Вашему предприятию (я побоялся произнести слово «узурпация») слово отнюдь не похвальное». «Откажись ныне от царского звания,- сказал я,- и в будущем ты обретешь его более достойным способом». Когда же я сообщил об обещанном императором усыновлении, они спросили, как можно будет лишить власти царского сына. «А разве не так, - возразил я, - поступали лучшие из царей даже со своими родными детьми?» - и я тут же привел в пример божественного Константина и кое-кого из других самодержцев, которые возводили своих сыновей сначала в сан кесаря и только потом уже в царское достоинство.[30] Приведя таким образом свои рассуждения к единой цели, я сделал сопоставление, предполагающее определенный вывод: «Так обходились цари со своими единокровными отпрысками, а Исаак - усыновленный...», и, опустив слово, оставил период незаконченным.

XXX. Они поняли, что имелось в виду, и принялись излагать многочисленные причины своего «выступления» (они воздержались от более грубого слова). Я возражать не стал, сделал даже вид, будто с ними согласен, и, еще приумножая их беды, сказал: «Мне все известно, я сам нередко терзался в сердце своем, справедливы и гнев ваш, и отчаяние от того, что претерпели». Таким образом я умиротворил их души, а потом нанес им удар из-за угла, заявив, что все их беды - не причина для мятежа, который и вовсе не может иметь никаких оправданий. Затем, обратившись к императору, я добавил: «Представим себе, что ты царь и отличаешься суровым нравом. Между тем объявляется некий человек, первый из синклита или воинского сословия, набирает себе сообщников и помощников-злоумышленников, составляет заговор против твоей власти и выставляет предлогом для этого те страдания, которые претерпел, и бесчестие, которое вынес. Сочтешь ли ты такой предлог основательным?» Когда он ответил «нет», я продолжал: «А ведь ты никакому бесчестию не подвергся, разве что не обрел того, что искал, а источник зла, которое ты, по твоим словам, вынес, искать надо где угодно, только не в ныне царствующем императоре». Поскольку Исаак не произносил ни слова и был скорее настроен слушать слова правды, нежели убеждать самому, я предложил ему: «Сними царские одежды, прояви благоразумие, окажи уважение старому отцу своему и получишь скипетр по закону».

XXXI. Когда я этими и многими другими речами убедил Исаака, из задних рядов донесся шум, который и поныне звучит в моих ушах. В поднявшейся разноголосице одни приписывали мне одно, другие - другое, один - неодолимое красноречие, другие - словесное искусство, третьи - силу умозаключений. Я не стал отвечать на эти слова, а царь, сделав им рукой знак замолчать, сказал: «Этот муж не произнес никаких магических заклинаний и не пытался нас околдовать, напротив, он простыми словами изложил суть дела, поэтому не нужно будоражить наше собрание и мешать разговору». Так говорил Исаак, но какие-то люди из его окружения, желая смутить мою душу, сказали: «Царь, не дай погибнуть оратору, многие уже обнажили мечи и растерзают его, как только он отсюда выйдет». На это я только заметил с улыбкой: «Я принес вам благую весть о царстве и власти, которые вы сами себе присвоили, а вы взамен собственными руками меня растерзаете? Не станет ли это лучшим доказательством вашего мятежа, и не сами ли себя вы этим обличите? Ты сказал это, чтобы зажать мне рот и заставить отречься от собственных слов, но я не буду иначе ни говорить, ни думать».

XXXII. После этого царь поднялся с кресла и, осыпав меня множеством похвал, распустил собрание, воинам он велел удалиться, а нас задержал около себя и сказал: «Неужели вы думаете, что я по собственной воле облачился в эти одежды и не бежал бы, если бы было можно? Они первые побудили меня к этому, да и теперь, окружив плотным кольцом, крепко держат в руках. Если вы торжественно пообещаете сообщить царю о моих сокровенных намерениях, я открою перед вами тайники своей души. Когда же мы поклялись не предавать гласности негласные его мысли, он сказал следующее: «Не ищу я сейчас царской власти, хватит с меня и кесарского облачения. Но пусть напишет мне царь другое послание и пообещает, что никому другому не оставит он державы после смерти и не лишит моих соратников милостей, которых я их удостоил. Пусть он и мне уделит толику царской власти, чтобы я смог по собственной воле одних удостоить скромных гражданских титулов, других возвести в воинские должности. Я прошу об этом не ради себя, а ради своих людей. Если мне будет дано такое обещание, я немедля явлюсь к царю и отцу своему и воздам ему должные почести. Но поскольку моим воинам не по нраву придется это соглашение, я вручу вам сейчас два разных письма: одно я составил им в угоду и позволю огласить, другое, тайное, пусть хранится в глубине ваших душ. Ублажите толпу еще одним: отстраните от власти низкорослого,[31] который и прежде был нашим врагом, да и сейчас ведет себя подозрительно. Сегодня отобедайте у меня, а завтра отправляйтесь и передайте царю доверенное вам втайне».

XXXIII. Мы разделили с ним трапезу (при этом были восхищены благородством его нрава, Исаак спустился с царственной высоты и держал себя с нами просто), а на рассвете попрощались с ним и, незаметно получив от него второе письмо, в сопровождении того же отряда стражников спустились к берегу. Море было спокойно, мы отчалили и направились к Византию. Уже днем мы были в царской гавани, сообщили царю обо всех событиях и о тайных намерениях Исаака и отдали ему оба письма. Михаил читал и перечитывал эти письма, а переданное Исааком на словах велел нам повторить несколько раз. Затем он сказал: «Следует согласиться на все его требования и ни одно из его желаний не оставить без исполнения. Торжественно увенчаем его голову - и не венцом, как подобало бы кесарю, а короной.[32] Пусть он совместно со мной правит государством и назначает чиновников, ему будет предоставлен особый царский шатер и дана пышная свита, а его сообщники станут свободно распоряжаться всем, что он даровал им: деньгами, имуществом, высокими титулами, будто получили их из царских рук. Свои обещания я подкреплю рукой, устами и делом: составлю грамоты, собственноручно дам им подтверждение [33] и торжественно поклянусь, что никогда не нарушу данных ему обещаний. Как он доверил вам передать для меня тайное известие, так и я поручаю вам сообщить ему в еще большей тайне следующее: клятвенно заверьте Исаака, что пройдет совсем немного времени, и я разделю с ним царскую власть, мне только нужно найти подходящий повод, чтобы возвести его на престол. Если я теперь и медлю, то пусть он поймет меня правильно: я опасаюсь народной толпы и сословия синклитиков и не очень-то надеюсь, что они посочувствуют моему намерению. Я откладываю дело, чтобы не вызвать против себя возмущения, и все устрою лучшим образом. Об остальном напишите в письме к нему, а эти мои слова храните только в сердцах своих. Не медлите ни мгновенья и поскорей к нему возвращайтесь».

XXXIV. Через день мы снова все вместе морем отправились к кесарю и вручили ему царское послание. На этот раз мы за- стали восседающего на троне Исаака в обличий не столь торжественном, а гораздо более скромном и простом. Взяв послание, он велел прочесть его во всеуслышанье и, казалось, вызвал всеобщее одобрение, поскольку более, чем о себе, позаботился о своих сообщниках. Исаак и все остальные решили прекратить мятеж, а когда мы, оставшись с ним наедине, передали еще и тайное сообщение, он и вовсе пришел в восторг и тут же приказал всем отрядам разойтись по домам и вернуться к нему, когда все будет по-доброму устроено. Узнав же об отстранении от власти человека, на котором прежде лежали все государственные заботы,[34] он еще больше уверовал в искренность наших слов и отдал должное простоте и чистоте императорской души. Желая как можно быстрее завершить переговоры, он велел нам уже назавтра отправляться назад и сообщить царю, что сам с открытой душой явится к Михаилу, а сам приготовился на третий день в окружении немногочисленной стражи выйти из лагеря и спуститься к побережью напротив императорского дворца. Он проникся таким доверием к царю, что даже не пожелал торжественного въезда в Византий, а только велел нам выйти ему навстречу из города и, став по бокам вместо стражи, препроводить к императору. Так удалось нам счастливо завершить свое второе посольство,[35] мы были несказанно рады, что своим умом и красноречием сумели принести пользу отечеству, и приготовились на следующий день отправиться домой.

XXXV. Однако еще до наступления вечера объявились какие-то скороходы из лагеря, которые окружили шатер, передали кесарю, по их мнению, добрую весть о свержении царя и утверждали, что часть синклитиков устроила против Михаила заговор, принудила его переменить одежды и искать спасение в храме Божьей мудрости. Этот слух не произвел большого впечатления на кесаря, да и нас нимало не взволновал. Приняв все это за выдумки, мы снова занялись своими делами.

XXXVI. Не успели еще удалиться первые вестники, как пришли другие, а потом уже подряд стали подходить все новые люди, подтверждавшие это сообщение. Тут уже и мы обеспокоились и, сойдясь вместе, спрашивали друг друга, сколько правды в этих известиях. Занимавший первую палатку подтвердил справедливость слухов и сказал, что только что к нему из города прибыл один слуга, надежный и внушающий доверие человек, точно ему доложивший обо всем. Оказывается, смутьяны и бунтовщики, которые - нам было это известно - втерлись в состав синклита, привели город в замешательство, учинили беспорядки, пригрозили пожарами и другими бедами тем, кто предпочел остаться в стороне, ворвались в святую ограду храма Божественной мудрости, дерзнули проникнуть в алтарь, без труда склонили на свою сторону патриарха, сделали его своим предводителем и, подняв громкий крик, обрушили проклятия и всевозможные поношения на голову царя, а Исаака славили как единственного достойного власти. «Вот что видел мой слуга, - сказал он, - если же случилось что-нибудь еще, мы услышим об этом незамедлительно».

XXXVII. При этом известии мы решили отправиться в шатер к кесарю, чтобы узнать новости. Мы зашли туда все вместе и застали его диктующим письмо царю. К нам он обратился с прежними речами: слухи не произвели на него никакого впечатления. Когда же мы вместе с ним вышли из палатки - солнце в это время еще не зашло, - явился откуда-то издалека какой-то человек; он тяжело дышал, а приблизившись к нам, как мне кажется, нарочно рухнул на землю и якобы лишился дара речи. Затем, сделав вид, будто собрался с духом, он рассказал о переоблачении властителя, о приготовлениях в городе и о том, что уже и царский корабль для Исаака оснащен, и факелоносцы стоят наготове. Он уверял, что был очевидцем этих событий и сам видел, как тот, кто еще на заре был царем, вскоре превратился в обыкновенного человека, одел темный плащ и сменил все свое облачение. Он еще не кончил говорить, как появился новый вестник, за ним другой - и все они повторяли одно и то же. После них прибыл еще один, весьма ученый и разумный человек, который до конца поведал нам эту печальную повесть. Ему одному только и поверил самодержец - он велел нам спокойно оставаться в палатках, а сам начал царствовать.[36]

XXXVIII. Как провели эту ночь мои товарищи, я не знаю, но мне казалось, что жизнь моя кончена, и я, как жертва, готовился отдать себя на заклание. Я знал, как все меня ненавидят, и ждал самых худших казней. Особенно же боялся я самого властителя, опасаясь, как бы император не припомнил мне мои речи и того, как уже почти убедил я его не домогаться царской власти, и что подвергнет он меня всякого рода пыткам и наказаниям. И вот все кругом спали, и только я один поджидал своих палачей и при малейшем шуме или шорохе возле палатки вскакивал в страхе, воображая, будто уже идет мой палач. Когда таким образом незаметно для меня пролетела большая часть ночи и начало светать, я немного приободрился, полагая, что принять смерть при свете дня - меньшее зло, чем ночью. Выглянув из палатки, я увидел зажженные костры, а вокруг царского шатра горящие светильники. Кругом все шумело и двигалось, ибо был уже отдан приказ всем снаряжаться и двигаться к столице. Светило еще не взошло на небе, как император неожиданно выехал из лагеря; двинулись и мы, но ехали не рядом с ним, а позади, на некотором удалении.

XXXIX. Я полагал, что, проехав какое-то расстояние, Исаак позовет меня к себе и убедительно потребует объяснить мое убеждающее красноречие; как я и ждал, он позвал меня, но даже не вспомнил ни о риторических приемах, посылках, противоположе- ниях, разрешениях, рассуждениях, ни о ложных и убедительных доводах, а заговорил о своих тайных планах, поделился царскими заботами и спросил моего совета, как ему лучше царствовать и каким образом сравняться с великими самодержцами. После таких слов я вдохновился, воспрял духом и пространными объяснениями снискал уважение Исаака. Восхищенный моими речами, царь засыпал меня вопросами, все время переспрашивал и не успокаивался, пока не получал ясного ответа на поставленный вопрос. Потом он позвал к себе и моих спутников и разговаривал с ними так, как если бы они были его сообщниками или людьми, с самого начала посвященными в его замыслы. Пока мы таким образом беседовали, солнце взошло и залило ярким светом всю округу,

XL. Весь городской люд высыпал ему навстречу; одни, как богу, несли Исааку зажженные светильники, другие курили благовониями, каждый, как мог, ублажал его, все ликовали и прыгали от радости, будто вступление его в столицу было каким-то новым явлением всевышнего. Но как мне коротко описать вам это чудо? Я участвовал во многих царских процессиях, присутствовал на божественных празднествах, но никогда не приходилось мне видеть подобного блеска. В торжестве участвовали не только простой народ, не только синклитики, не только живущие земледелием и торговлей, покинули свои обиталища и те, кто приобщился к высшей философии и кто поднялся на вершины гор, кто поселился в пещерах или проводил жизнь среди воздуха,[37] - все они спустились со скал или покинули свои воздушные жилища, оставили горные высоты ради равнины и сделали царское вступление в город подобным чуду.

XLI. Тем не менее Исаак, человек ума несравненного, не вознесся и не позволил себе увлечься этой суетой, но сразу заподозрил ловушку судьбы и, еще не успев даже собраться с мыслями, неожиданно обратился ко мне и сказал: «Думается мне, философ, обманчиво это необыкновенное счастье, и не знаю, добром ли кончится». Мысль эта философская, ответил я, но не всегда хорошее начало предвещает дурной исход, и не надо думать, что если уж что предначертано судьбой, то ничего и изменить нельзя. Как мне известно из мудрых книг, человек, отрешившийся от худой жизни, умилоствительными молитвами сразу освобождает себя от предначертаний судьбы. Я имею в виду сейчас эллинские учения, ибо, согласно нашему, ничего не существует предписанного и предопределенного, но исход соответствует прежним деяниям. Если же ты перестанешь рассуждать, как философ, и твоя душа возгордится от этого блеска, возмездие не заставит себя долго ждать. А если нет, будь спокоен - божество никогда не завидует тому что само нам дарует, и часто многих людей ведет по прямой стезе славы.[38] Свой путь добродетели начни с меня и не мсти мне за дерзкие речи, которые я произносил перед тобой как посол, - я выполнял волю царя, не нарушил ему верности и говорил так не из неприязни к тебе, но из преданности ему.

XLII. На эти мои слова Исаак с глазами, полными слез, ответил: «Твой дерзкий язык я любил прежде больше, чем сейчас, когда он славословит и льстит. Но начну, как ты мне посоветовал, с тебя: сделаю тебя ближайшим моим другом, возведу в должность и нареку званием проэдра синклита[39]». Пока мы разговаривали таким образом, солнце достигло зенита и впереди показалась бухта, к которой мы ехали. Появился и царский корабль, и Исаак, осыпанный цветами и сопровождаемый славословиями взошел на борт и проделал по морю торжественный путь через Пропонтиду к царскому дворцу;[40] даже во время самого предуготовления он находился рядом со мной. Таким вот образом безраздельная власть перешла в руки Исаака.

XLIII. Император Михаил Старик, проведя на троне один год, был свергнут; совсем недолго прожил он частным человеком и вскоре расстался с жизнью.

Царствование Комнина

XLIV. Завладев царской властью, Комнин, человек дела, сразу прибрал к рукам все управление и немедленно принялся за государственные дела; во дворец он вошел вечером, не успев еще отряхнуть с себя пыль сражений, сменить платье, назначить на следующий день омовения и, подобно моряку, нашедшему спасение в спокойной гавани от пучины и бури, обтереть с губ соль и персвести дух, как тут же занялся военными и гражданскими делами и провел в заботах остаток дня и всю ночь.

XLV. В городе собралась тогда огромная толпа воинов. Это были люди, делившие с Исааком все опасности, вместе с ним делавшие ставкой в игре жизнь, и царь боялся, как бы не устроили они в городе какого-нибудь бесчинства и, рассчитывая на его снисходительность, не причинили беспокойства обывателям; потому-то и счел он первой своей заботой одарить их, как полагается, и отправить по домам, чтобы дать им немного передохнуть, а потом собрать вновь и идти вместе в поход на варваров. Для такого дела, казалось, и месяца было мало, а Исаак в мгновение ока распустил и вывел из города войско. При этом еще, прощаясь, напомнил каждому о его подвигах: одних похвалил за храбрость, других за полководческое искусство, третьих отличил еще за чтонибудь, всех ублажил и каждому воздал в соответствии с его заслугами. И похоже это было на то, как солнце, неожиданно воссияв в туманный день, сразу рассеивает мглу.

XLVI. Когда город освободился от их присутствия, все принялись льстить царю и пророчить ему великое будущее. Оказавшись свидетелями событий, в которые раньше и поверить не смели, люди начали предсказывать то, на что вроде бы и надежд быть не могло. Добрые надежды внушал также и характер императора. Тот, кто лишь время от времени видел Исаака восседавшим на троне, распоряжавшимся делами, принимавшим послов или метавшим громы против варваров, принимал его за человека сурового и жесткого. Казалось невероятным, чтобы нрав Исаака мог смягчиться. Тот же, кто имел случай видеть его еще и в собственных покоях или во время назначения чиновников, должен был уверовать в вещи неожиданные и несовместимые: одна и та же струна издавала звуки то резкие, то мелодичные. Наблюдая за ним в обоих состояниях - напряженном и расслабленном, - я считал его человеком двойственным: размягченный, он, казалось, никогда более не отвердеет, а натянутый как струна - не расслабится и не отрешится от высокомерия. Порой бывал он добрым и доступным, порой же лицо его преображалось, глаза начинали сверкать и брови, если можно так выразиться, тучами наплывали на светильники его души.

XLVII. Когда же устанавливали трон, императора с обеих сторон окружали синклитики, и он, сохраняя на лице точное Ксенократово выражение,[41] в полном молчании предавался размышлениям, то внушал великий страх собравшимся. Одни из синклитиков замирали на месте, как пораженные молнией, застывали в той позе, в которой их заставал удар, и стояли высохшие, обескровленные, словно лишенные души. Другие тихонько, каждый посвоему шевелились. Кто-то незаметно сдвигал ноги, кто-то еще крепче сжимал руками грудь, кто-то склонялся вниз и тому подобное; все были объяты ужасом и, стараясь не подать вида и сохраняя молчание, напряжением души смиряли свои тела. Когда император кивал первым рядам, раздавался короткий вздох, и изменения можно было определить в численном выражении.[42]

XLVIII. Исаак был очень немногословен, не любил пускаться в пространные рассуждения, но и не оставлял мысль неясной. О Лисии (я имею в виду оратора, сына Кефала) рассказывают, что, помимо прочих достоинств, он обладал умением, когда нужно, обуздывать красноречие и что ему с его искусством слова достаточно было упомянуть только о самом главном, а слушатели уже сами домысливали остальное. Так и речь Исаака - не струилась ливнем, а проливалась дождем, поила жаждущую природу и, проникая вглубь, побуждала к постижению невысказанного. Он никому не хотел уступать в красноречии, но, как царь и властитель, не желал делать из него повод для неуместного тщеславия.

XLIX. Поэтому витийствовать он предоставил нам, людям простым, чей удел - частная жизнь, а для выражения своих желаний считал достаточным взгляда, движения руки или кивка. Не очень-то сведущий в законах, он изобрел для себя способ судопроизводства: заранее не принимал решения по делу, но предоставлял такую возможность судьям, выбирал лучшее, делал вид, будто предвидел его заранее, и, приписывая решение себе, выносил окончательный приговор. А чтобы его язык не заплетался при оглашении судебных документов, он поручал читать их другим, причем всегда что-нибудь добавлял от себя, как недостающее, или изымал, как излишнее.

L. Принимая послов, он не со всеми держал себя одинаково, но всегда разговаривал свысока и растекался речами обильней, нежели вздымающийся Нил в Египте или клокочущий Евфрат в Ассирии. Он даровал мир тем, кто просил о нем, и грозил войной дерзнувшим нарушить договоры. Так разговаривал он с парфянами и египтянами, но когда другие народы предложили уступить ему города, воинские отряды и саму родину и предпочли переселиться в другие места, он этого не допустил и велел им жить по-прежнему, и сделал это не из зависти к Ромейской державе, расширяющей пределы, а потому, что знал, сколько для этих новых приобретений потребуется и денег, и доблестных воинов, и необходимых запасов, и что если всего этого нет, прибыль может обернуться убытком. Я сам слышал, как он упрекал в трусости многих варварских властителей, как порицал их за то, что не заботятся они о своих владениях, и как ободрял их, если они падали духом. И все это делал, чтобы иметь заслон от натиска сильнейших народов.[43]

LI. Однако достаточно похвал Исааку! Если в них заключена наука на будущее, труды писателя не пропали даром. Если бы так же медленно и постепенно исправлял он положение в государстве и очистил от порчи гражданские дела и пресек разросшееся зло, а потом уже применил лекарства, то увенчал бы себя высшими похвалами и не потряс бы до основания тела государства! Но царь хотел переделать все сразу и одним махом отсечь от Ромейской державы больную плоть, разраставшуюся долгие годы, пожелал разом отрубить от чудовищно обезображенного тела негодные члены, с головами, торчащими на уродливых шеях, с огромным множеством рук и не меньшим числом ног, и вырезать воспаленные и больные внутренности, распухшие или омертвелые, набухшие влагой или растекшиеся от губительного недуга.[44] Он начал было удалять лишнюю плоть и придавать телу благообразие, что надо изничтожал, что надо пускал в рост, хотел исцелить его нутро и вдохнуть в тело живительный дух, однако не завершил дела и не сумел остаться самим собой до конца. Чтобы мое повествование не показалось сбивчивым, изложу по порядку: сперва - как разрасталось тело государства, затем - как принялся Исаак отсекать его больные члены, и наконец-как не удалось ему добиться полного успеха. Я добавлю еще рассказ о том, как царь лишился престола, и на этом закончу свое повествование.[45]

LII. После смерти Василия Великого (я говорю сейчас о сыне Романа - он нес бремя царства в течение трех поколений)[46] его младшему брату, другому сыну Романа, досталась казна, до краев полная деньгами. Дело в том, что Василий, царствовавший долгие годы и проживший на свете едва ли не дольше всех прочих самодержцев, покорил многие народы и забрал их сокровища в свою казну, расходовал же он много меньше, чем получал доходов, и потому, умирая, оставил брату огромные богатства. Константин же, лишь в глубокой старости получив долгожданный престол, не только не ходил походами и не приумножал добытых братом богатств, но даже не подумал сберечь того, что у него уже было. Напротив, он предался наслаждениям, решил все истратить и ра- зорить, и, если бы вскоре не был похищен смертью, один умудрился бы погубить всю державу.

LIII. Он-то и начал впервые безобразить и вздувать тело государства. Одних подданных он раскормил деньгами, других по горло набил чинами и сделал их жизнь нездоровой и пагубной. Когда Константин умер, на престол взошел его зять Роман. Считая, что он царствовать будет первым, поскольку у порфирородной семьи больше не было отпрысков, он надеялся заложить крепкую основу для нового рода. А чтобы гражданское сословие и воины радостно и с готовностью приняли его единокровных наследников, поспешил заранее щедро одарить тех и других - этим он помог развитию недуга и способствовал разбуханию больного тела, которое раскормил до непомерной тучности. Однако как в том, так и в другом Роман промахнулся: он не основал рода и не оставил после себя порядка в государстве.

LIV. После его кончины власть перешла к Михаилу, который уничтожил немало источников болезни, но так и не отважился вовсе перестать пичкать едой тело, приученное поглощать пагубные соки и раздаваться от нездоровой пищи; хоть и немного, но он тоже способствовал его ожирению. Да и не смог бы Михаил остаться в живых, если бы совсем отступил от обычая прежних самодержцев. Но если бы он оставался у власти дольше, может быть, его подданные и обучились бы любомудрой жизни, хотя их донельзя разжиревшие тела в конце концов все равно лопнули бы от благополучия.

LV. Вскоре ушел из жизни и этот император, и - я умолчу о несчастном царствовании и еще более несчастной кончине его племянника - на вершину власти взошел Константин Благодетель (так многие называют Мономаха). Он застал государство, напоминавшее груженный до последней полосы корабль, едва поднимающийся над волнами. Мономах нагрузил его до самых краев и потопил, или, говоря яснее и возвращаясь к моему первому сравнению, добавил к давно уже больному телу множество новых частей и членов, влил в его нутро еще более пагубные соки, лишил его естественного состояния, отвратил от благообразной и гражданской жизни, ожесточил и чуть не превратил в дикого зверя, а большинство подданных обратил в сторуких и многоглавых чудищ. Воцарившаяся после него Феодора имела больше прав на престол и вроде бы не очень ожесточила этого новоявленного зверя, но и она незаметно добавила ему рук и ног.

LVI. Наступила развязка и для Феодоры, и бразды правления взял в свои руки Михаил Старик, но не справился он со стремительным бегом царской колесницы, сразу увлекли его за собой кони, и император, обезумевший от криков, испортил все зрелище,-покинул строй конников и встал в ряды пеших. Ему надо было бы покрепче держать поводья и не отпускать их из рук, а он вроде бы отрекался от власти и возвращался к прежней своей жизни.

LVII. Таково было это первое время, превратившее большинство людей в животных, столь разжиревших, что нельзя уже было обойтись без всякого рода очищающих средств. Оно требовало другого лечения - я имею в виду вмешательство ножом, прижигание и очистительные напитки, и такое время действительно наступило, когда на императорскую колесницу взошел в царском венце Исаак. Рассказывая о нем, я тоже прибегну к прозрачному иносказанию, а для этого и представлю его возницей, и сопричислю к сынам Асклепия.[47]

LVIII. Исаак предпочитал любомудрую жизнь и чувствовал отвращение к жизни нездоровой и пагубной, встретиться же ему пришлось с совсем иным: повальной болезнью и гниением. Царские кони, не чувствуя узды и не повинуясь вожжам, с места рванули вскачь, и Исааку надо было бы повременить с вырезанием и прижиганием и не прикладывать сразу раскаленное железо к больным органам, но, пользуясь уздой, постепенно замедлить бег колесницы, как это делают опытные возничий, поменять коней, похлопать их по бокам, причмокнуть языком, а потом вскочить на колесницу, отпустить поводья и действовать при этом с таким же искусством, с каким в свое время укрощал Буцефала сын Филиппа.[48] Но Исаак желал сразу направить царскую колесницу на прямой путь и обратить к естественной жизни тело, естество которого извращено, поэтому тут же пустил в ход каленое железо и нож, натянутыми поводьями стал сдерживать беспорядочный бег коней, но, прежде чем привел все в порядок, незаметно для себя сам подвергся порче. Я не осуждаю этого мужа за его старания, я ставлю ему в упрек только время, которое он выбрал для своих бесплодных попыток. Подождем, однако, рассказывать о третьем периоде времени, подробней остановимся на втором.

LIX. Как я уже не раз говорил, прежние императоры расточали царские сокровища на свои прихоти, а поступления в казну употребляли не на нужды войска, а на благодеяния лицам гражданским и на торжества. Мало того, желая, чтобы им после смерти устраивали роскошные и торжественные похороны, они сооружали из фригийского и италийского камня и приконисских плит [48а] гробницы, вокруг которых строили дома, воздвигали для большей торжественности церкви, сажали рощи и окружали всю территорию кольцом садов и лугов.[49] А поскольку нужно было снабжать обители аскетов - аскитирии (такое название придумали они для этих сооружений)[50] - деньгами и имуществом, они опустошали царскую сокровищницу и истощали средства, поступающие в казну. Эти цари не только делали изрядные вклады в аскитирии (так и будем их называть), но расточали царские богатства, во-первых, на удовольствия, во-вторых, на украшения новых зданий, и в-третьих, на потребу людей ленивых и долга государству платить не должных, позволяя им жить в неге и праздности и марать имя и существо добродетели. Войско же в это время уменьшалось и приходило в упадок. Но этот царь - первый человек в воинских списках - по многим признакам догадывался, почему пришла в упадок Ромейская держава, почему мощь соседних народов растет, а наша уменьшается и почему никто не может положить конец варварским набегам и грабежам. Поэтому, когда царская власть оказалась в его руках, он немедленно стал искоренять источники зла. Само по себе это, конечно, достойно царской души, но вот его стараний сделать все сразу я не могу одобрить. Расскажу, однако, о его делах.

LX. Не успел Исаак овладеть властью, одеть на голову царский венец и из мятежника превратиться в императора, как принялся отменять все распоряжения Михаила Старика, отобрал назад дарения и уничтожил все его благодеяния. Постепенно заходя все дальше и дальше, он перемахнул и через это время и немало всего поломал и порушил, а многое и вовсе уничтожил. Этим он возбудил к себе ненависть народа и большой части военных людей, которых он лишил состояния. Однако и совершив такое, он ни в чем не отступился от своих замыслов, но как те, кто от сложного движутся к простому, пошел дальше, сопряг пределы царства,[51] непрерывно на все нападал и все попортил. Идя по этому пути, он добавил к числу своих жертв жрецов, отнял у храмов почти всю их собственность, передал ее в казну, а им самим определил только самое необходимое и, таким образом, оправдал название аскитирий. Делал он это так, будто выгребал песок с морского побережья, приступил к делу и кончил его без всякого шума, и мне, признаться, никогда не случалось видеть человека, который делал бы все с таким умом и умел так спокойно осуществлять подобные замыслы.

LXI. Сначала действия Исаака многих взволновали, но потом их души успокоились, ибо общественное благо было достаточным оправданием в глазах хулителей царя. Все это было бы удивительно, даже если бы царь, подобно вернувшемуся из плавания моряку, позволил бы себе небольшой отдых, но Исаак, и не подумав зайти в гавань или хоть ненадолго укрыться в бухте, сразу же отправился в новое плавание, затем в третье, а потом уже и в четвертое, самое опасное и длительное, будто он не государственные дела вздымал волнами, а Авгиевы конюшни чистил.

LXII. Как я уже говорил несколько раз, если бы этот царь для своих деяний определил подходящее время, одно разрушил, другое до поры сохранил и уничтожил попозже, что-то отсек, потом сделал бы передышку и принялся за другое и, таким образом, постепенно и незаметно истреблял зло, то, подобно зиждителю у Платона,[52] застав хаос, водворил бы в мире порядок, остановил беспорядочное и нестройное круговращение государственных дел и придал бы державе истинное благообразие. Бог, согласно вождю народа Моисею, создал мир за шесть дней.[53] Исааку же была невыносима сама мысль не завершить всего в тот же день. Он неудержимо стремился к своей цели, и остановить его не могли бы ни благие советы, ни страх перед будущим, ни ненависть толпы, и ничто другое, что обычно смиряет воспарившие души и обуздывает вознесшиеся умы. Если бы какая-нибудь узда могла укротить его, он постепенно завоевал бы всю вселенную, увенчал бы себя всеми победами, и ни один из прежних самодержцев не смог бы с ним сравниться. Но неумеренность, нежелание подчиняться велениям разума сгубили его благородный дух.

LXIII. Таким образом Исаак сеял смуту и волнения в государственных делах. Пожелал он также свести вместе восточных и западных варваров. Они трепетали перед Исааком и, познакомившись с его нравом, стали (тогда впервые!) вести себя совсем подругому: вовсе прекратили набеги и искали только места, где бы им самим укрыться. Парфянский султан,[54] готовый прежде на любую выходку, теперь разве что только не ударился в бегство, нигде не закреплялся, нигде не задерживался и, самым удивительным образом превратившись в невидимку, не показывался ни одному человеку. А властитель Египта [55] и поныне со страхом вспоминает Исаака, превозносит его в похвалах и оплакивает перемену его судьбы. Взгляд и слово Исаака обладали силой не меньшей, нежели его руки, разорившие множество городов, и разрушившие мощнейшие стены.

LXIV. Исаак желал знать обо всем без исключения, но, понимая, что это невозможно, нашел другой выход: приглашал к себе сведущих людей, задавал им вопросы о вещах, ему неизвестных, и, как бы обволакивая словами, заставлял их о незнакомом рассказывать как о чем-то само собой понятном. Нередко таким же образом пользовался он и мной, а когда я как-то раз осмелился раскрыть его хитрость, он устыдился и покраснел, будто его схватили за руку: человек гордый, он не мог вынести упреков не только прямых, но и искусно завуалированных.

LXV. Так и патриарха Михаила, который однажды позволил себе свободно и дерзко с ним разговаривать, он в тот раз, подавив гнев, отпустил, но в душе затаил злобу, а позже неожиданно дал ей выход и, будто ничего не совершая особенного, изгнал патриарха из города, назначив ему для жительства определенное место, где тот и окончил свою жизнь. Однако это длинная история, и я не стану сейчас рассказывать, как он это сделал.[56] Тот же, кто захочет рассудить их ссору, должен будет одного осудить за начало, другого упрекнуть за конец... когда он, как давящий груз, свалил его со своих плеч. Едва, однако, не забыл сообщить вот о чем. Посланный царем человек принес ему доброе известие о смерти патриарха и таким образом, как бы освободил на будущее царя от забот, но Исаак, услышав эту новость, был поражен в самую душу, разразился рыданиями (а такое случалось с ним не часто), горестно оплакивал патриарха, раскаивался в своих поступках и все время умилостивлял его душу; как бы в искупление а вернее, заручаясь его благосклонностью, царь сразу даровал родне патриарха право свободно говорить в своем присутствии и включил ее в число приближенных.[57] Преемником же священного служения он нарек, облачил и представил богу человека, в прежней жизни безупречного и несравненного, а по учености не уступавшего первым мудрецам.

Избрание патриархом Константина

LXVI. Это был знаменитый Константин,[58] который еще раньше спас державу от многих бурь и был горячо любим многими императорами. Все расступились перед ним, все предоставили ему первенство, и в конце концов он был облечен патриаршьей властью, которую украсил в меру своих сил, примешав к священнической жизни благородный и гражданский дух. Иные полагают, что добродетель заключается в том, чтобы не применяться к обстоятельствам, не умерять свободу речи и не пытаться усмирить строптивых нравом. Поэтому они в любую бурю выходят в море, вступают в противоборство с любыми ветрами, и одни из них тонут в пучине волн, другие же в ужасе возвращаются назад. Но смешение в Константине жизненных начал давало ему и строгость, и гибкость. Занимаясь делами, он не уподоблялся ни риторам, ни философам, не разглагольствовал, как первые, и не лицедействовал, как вторые, но вел себя всегда одинаково и потому был пригоден как для той, так и для другой жизни. Если рассматривать его как человека гражданского, бросаются в глаза его добродетели священнослужителя, подходя же к нему, пусть со страхом и трепетом, как к патриарху, нельзя не заметить, помимо его непреклонного нрава, улыбчивой серьезности, блеска гражданских достоинств. Он преуспел в обоих видах жизни: там он - воин и граждаиин, здесь - само величие и приветливость. Я и прежде наблюдал за его жизнью и, предсказывая будущее, предрекал ему патриаршество, и ныне, после утверждения его на святом троне, вижу в нем человека отменного нрава.[59]

LXVII. Почтив память усопшего назначением достойного мужа, царь сначала утихомирил восточных варваров (это дело не доставило ему больших хлопот), а потом со всем войском выступил против западных, которые в старые времена звались мисами, а нынешнее наименование получили позже.[60] Они обитали в землях, которые от Ромейской державы отделяются Истром,[61] но неожиданно снялись со своих мест и перешли на наш берег. При- чиной же для этого был народ гетов,[62] которые с ними граничили, разоряли и грабили их страну и вынудили к переселению. Поэтому они, как по суше, перешли по замерзшему Истру на наш берег, всем народом навалились на наши границы и с тех пор не могли заставить себя жить в мире и оставить в покое соседей.[63]

LXVIII. Хотя мисы телом не сильны и духом не отважны, сражаться и воевать с ними трудней, чем с каким-либо другим народом. Они не носят панцирей, не одевают поножей, не защищают головы шлемом, в руках не держат щита, ни продолговатого, какие, по рассказам, были у аргивян,[64] ни круглого, и не вооружены даже мечами, имеют при себе только копья, и это единственное их оружие. Они не разделяют войско на отряды, в сражениях не следуют никакой военной науке, не признают ни фронта, ни левого, ни правого флангов, не разбивают лагерей, не окружают их рвами, а, сбившись в кучу, сильные своим презрением к смерти, с громким боевым кличем бросаются на неприятеля. Если враг отступает, они обрушиваются на него, как башни, преследуют и безжалостно истребляют, но если неприятельский строй выдерживает напор и не рассыпается под варварским натиском, сразу же поворачивают назад и спасаются бегством. При этом они отступают в беспорядке и рассеиваются кто куда: одни бросаются в реку, выплывают или тонут в водоворотах, другие скрываются от преследователей и исчезают в гуще леса, третьи придумывают еще что-нибудь. Разом рассеявшись, они потом снова отовсюду незаметно сходятся в одно место, кто с гор, кто из ущелий, кто из реки. Если они испытывают жажду и находят реку или родник, то набрасываются на воду и жадно пьют ее большими глотками, если же воды нет, то сходят с коней, мечами отворяют им жилы, выпускают из животных кровь, пьют ее вместо воды и таким образом утоляют жажду. Потом они разрубают на куски тело самого упитанного коня, собрав какое-нибудь топливо, разжигают костер, слегка подогревают на нем куски конины, сжирают их вместе с кровью и грязью и, подкрепившись таким образом, устремляются в первое попавшееся убежище и сидят там, как змеи в норах, а вместо стен служат им обрывистые кручи и глубокие пропасти.

LXIX. Все люди этого племени опасны и вероломны. Договоры о дружбе для них ничего не значат, и, даже поклявшись над жертвами, они не держат своего слова, ибо никакого божества, я не говорю уже о боге, они не почитают: все, по их мнению, происходит само по себе, и смерть для них конец всякому существованию. Поэтому они с легкостью заключают мир, но, когда хотят воевать, сразу отказываются от договоров. Если ты берешь верх, они снова домогаются твоей дружбы, если же в сражении берут верх сами, то одних пленных убивают, других выводят на торжественную распродажу, за богатых запрашивают высокую цену, а если им ее не дают, предают смерти и их.

LXX. Такой вот народ поставил себе целью изгнать из ромейских пределов царь Исаак и двинулся на врага с большими силами. У мисов возникли внутренние разногласия, и настроение их менялось, но царь, не слишком им доверяя, повел свое войско против самого сильного их племени, непобедимого и неодолимого, и, приблизившись, вселил ужас в противника. Враги страшились самого Исаака и его армии, на царя, как на громовержца, не дерзали даже поднять глаз, а завидев плотно сомкнутые ряды его войска, разбежались. Только отдельными группами нападали они на нас и с громким воем устремлялись на неколебимых наших воинов. Но не смогли они ни одолеть нас с помощью засад, ни встретить в открытом бою и потому назначили сражение на третий день, а сами еще до вечера, бросив свои палатки и неспособных к бегству стариков и детей, рассеялись по труднодоступным местам. Согласно договоренности, царь выступил во главе построенного в боевые порядки войска, но ни одного варвара нигде не было видно, а от преследования царь отказался, во-первых, из страха перед скрытыми засадами, а во-вторых, потому что враги ушли уже за три дня до этого. Исаак разрушил их палатки, взял всю добычу, которую там нашел, и как победитель двинулся назад.[65] Но не сопутствовала ему удача на обратном пути, страшная буря обрушилась на его войско, и многих своих воинов недосчитался тогда Исаак;[66] тем не менее в столицу он вошел, украшенный победными венками.

LXXI. Насколько могу судить (а я хорошо знаю его душу), именно по этой причине врожденный нрав Исаака приобрел новые свойства: царь сделался более суров и начал на всех смотреть свысока. Свою родню он ничем больше не отличал от прочих людей, и даже брат его [67] должен был спешиваться уже у дальнего входа во дворец и являться к царственному брату, как было ему приказано, в виде, отнюдь не более торжественном, чем остальные. Обладая отменным нравом, какого я не встречал больше ни у одного человека, брат спокойно перенес перемену, не роптал на эти новшества, но с почтительным видом являлся к императору, когда тот звал его, большей же частью держался в тени и другим подавал пример, как следует менять свое поведение.

LXXII. Так перестроился характер царя, и кончился второй период времени. С этого момента начался третий. Царь страстно увлекался охотой, любил связанные с нею опасности и был прекрасным ловцом. Исаак легко скакал на коне, криками и улюлюканьем заставлял собаку нестись, как на крыльях, настигал зайца на бегу, случалось, хватал его прямо руками, но и копье не метал мимо цели. Еще больше увлекался он журавлиной охотой, не упускал в небе пернатого племени и доставал птиц даже из поднебесья. И удовольствие тогда воистину сливалось с чудом. Чудо оттого, что такую большую птицу, орудующую ногами, как копьями, и уже скрывшуюся в облаках, настигала много меньшая. Удовольствие же доставляло падение журавля: он падал в предсмертном танце, переворачиваясь то вниз головой, то вверх брюхом.

LXXIII. Наслаждаясь обоими видами охоты и не желая истощать своих огороженных угодий, царь иногда отправлялся поохогиться на просторе, где уже ничто не препятствовало ни бегу, ни полету. Пристанищем ему служила царская усадьба перед городом [68] на берегу моря, которой остался бы доволен любой охотник, только не этот царь. Встав рано утром, он охотился до позднего вечера. Не раз метал он копье в медведей и кабанов, постоянно держал руку поднятой, а потому и ударила его в бок струя холодного ветра. В тот момент он почти не ощутил удара, но на следующий день уже бросила его в озноб горячка.[69]

Болезнь царя

LXXIV. Когда я, ни о чем не подозревая, отправился навестить царя и оказать ему должное уважение, Исаак встретил меня уже на ложе. Его окружала многочисленная стража, присутствовал там и лучший из служителей Асклепия. Царь меня приветствовал ласково взглянул и, протянув руку для измерения пульса, сказал: «Ты пришел как раз вовремя» (Исаак знал о моем знакомстве с искусством врачевания). Я понял, что это за болезнь, но сразу не высказал своего суждения, а, обратившись к врачу, спросил: «А ты как думаешь, что это за лихорадка?» На это он громким голосом, чтобы мог услышать и царь, ответил: «Однодневка, но ничего не будет удивительного, если она не пройдет в тот же день, - есть такая разновидность, хоть это и противоречит названию». «Не могу согласиться с твоим мнением, - возразил я, - биение артерии говорит мне о трехдневном периоде, но пусть твоя додонская чаша окажется правой, а мой треножник солжет, может быть, он и впрямь солжет, ибо не достает мне искусства для предсказаний».[70]

LXXV. Наступил третий день, болезнь непрерывно длилась уже больше положенного ей срока и свидетельствовала об искусстве врача и моей ошибке. Царю готовили легкую пищу, но не успевал он к ней прикоснуться, как лихорадка пламенем охватывала его нутро. Про Катона рассказывают, что он во время лихорадки или другого недуга оставался недвижно лежать в одной позе, пока не кончался приступ и не проходила болезнь. Исаак, напротив, все время ворочался и менял положение тела, он тяжело дышал, и природа не давала ему никакой передышки. Но как только он немного пришел в себя, то сразу же вспомнил о возвращении во дворец.

LXXVI. И тогда Исаак немедленно поднялся на борт царской триеры и отправился во Влахерны,[71] а прибыв во дворец, почувствовал себя лучше и, радуясь выздоровлению, начал оживленно разговаривать и шутил больше обычного. Нас он задержал до вечера, рассказывая о старых временах и об остроумных изречениях покойного императора Василия, сына Романа.

LXXVII, После захода солнца он отпустил нас и сам отправился спать. Я вышел из дворца в радостном настроении, полный сладостных надежд на выздоровление императора. Рано утром я снова отправился во дворец, но уже перед входом меня напугал какой-то человек, сообщивший, что у царя боли в боку, что он тяжело дышит и с трудом вбирает в себя воздух. Взволнованный этим известием, я бесшумно вошел в покой, где он лежал, и остановился в смущении. Исаак тут же протянул мне руку и как бы спрашивал меня глазами, не очень ли он плох и не близок ли его конец. Не успел я пальцами дотронуться до его кисти, как первый из врачей (нет необходимости называть его по имени) сказал: «Можешь не исследовать артерию, ее биение мне понятно, оно прерывисто и неровно. Один раз ударяет по пальцу сильно, другой раз слабо, первый удар соответствует третьему, второй четвертому и так далее - они чередуются, как зубья у железной пилы».

LXXVIII. Не обращая внимания на его слова, я исследовал движение артерии при каждом ударе и не нашел, чтобы пульс походил на пилу. Был он, однако, вялым и напоминал шаг человека не слабого, но скорее закованного в цепи, которые стесняют его движение. Болезнь была тогда в самом разгаре, и это почти всех ввело в заблуждение, многие даже уже начали сомневаться, сумеет ли царь выжить.

LXXIX. Во дворце поднялась суматоха, и вокруг ложа самодержца собрались царица (истинное чудо среди женщин, непревзойденная по знатности рода, несравненная по высшей добродетели), их дочь, как и ее царственные родители, красивая, хотя до времени постригшаяся, но сохранившая красоту и после пострижения, с волосами янтарными и огненными, своим новым обличьем обоих родителей вознесшая, а помимо женщин, брат и племянник самодержца.[72] Они произносили слова прощания, проливали слезы расставания и уговаривали Исаака немедленно отправиться в Большой дворец и отдать там необходимые распоряжения, чтобы не лишить родню свою, разделявшую с ним его страдания, блага царской жизни. Он уже приготовился туда идти, как весьма кстати явился иерарх храма Божьей мудрости,[73] чтобы дать Исааку добрые советы и укрепить его дух своими речами.

LXXX. Решившись перебраться в Большой дворец, царь не потерял присущего ему мужества, вышел из покоев, ни на кого не опираясь, но был он подобен высоковолосому [74] кипарису, раскачиваемому порывами ветра: при ходьбе сгибался и все-таки шел, не держась ни за что, и передвигался без чужой помощи. Так и взобрался он на коня, но как проделал это путешествие, я не знаю, так как торопился другой дорогой прибыть во дворец до него. Это мне, однако, не удалось, и царя застал я в великом волнении и полном отчаянии; его окружили родичи, рыдавшие и готовые, если возможно, расстаться с жизнью вместе с ним. Зачинала плач царица, матери вторила дочь, испускавшая в ответ еще более горестные вопли.

LXXXI. Так они горевали. Царь же, задумавшись о предстоящем переселении в лучший мир, пожелал постричься. Царица, не зная, что это желание возникло у самого Исаака, гораздо больше винила за такое решение всех нас, а когда увидела меня, молвила: «Нечего сказать, помог же ты нам своим советом, философ, неплохо ты нас отблагодарил, задумав обратить самодержца к монашеской жизни».

LXXXII. Я поклялся, что у меня и в мыслях не было ничего подобного, а потом спросил и лежащего, откуда возникло у него такое желание. На это он ответил (передаю его слова): «Она по женскому обычаю нс дает мне выполнить мое благое намерение, а винит в нем кого угодно, только не меня».- «Верь мне,- сказала царица, - если только ты выздоровеешь (а это мое заветное и страстное желание) я взвалю на свои плечи все твои прегрешения, а если нет... я сама буду заступницей за все твои грехи перед судьей и господом. Твои деяния останутся без возмездия, а меня пусть пожрут черви, покроет черная тьма и сожжет палящее пламя. И тебе не жаль бросить нас, одиноких? С какой душой покидаешь ты дворец, обрекая меня на несчастное вдовство, а дочь на горькое сиротство? Но не только это, нас ждет участь еще более страшная. Не ведающие милосердия руки отправят нас в далекое изгнание, а может быть, уготовят судьбу куда более тяжкую, и не знающий сострадания муж крови будет взирать на самых дорогих тебе. Будешь ты жить в новом своем обличье или почиешь во благе, наша жизнь станет горше смерти».

LXXXIII. Так говорила царица, но не сумела убедить Исаака. В конце концов, отчаявшись заставить его переменить решение, она сказала: «Назначь хотя бы преемником своей власти человека благомысленного и преданного, чтобы он и к тебе при твоей жизни сохранил уважение, и мне был вместо сына». Эти слова взбодрили царя, и он тут же велел привести к себе Дуку Константина, славного отпрыска древнего рода, который тот сам возводил к знаменитым Дукам - я имею в виду Андроника и Константина, чье мужество и ум не раз описаны в исторических сочинениях, да и преемниками их Константин мог гордиться ничуть не меньше.[75]

LXXXIV. Одного этого было достаточно для его славы. Однако взявшийся писать о Константине не погрешил бы против истины, назвав его еще и Ахиллом. Как древний герой, имевший великих предков, деда Эака, по мифу - сына Зевса, отца Пелея, которого превозносящие его эллинские сочинения называют мужем морской богини Фетиды, затмил своими деяниями славу отцов, так что не предки составили честь Ахиллу, а скорее сами были прославлены сыном, так и Константин Дука, которого мое повествование готово уже возвести на царский престол, был знаменит древним родом, но еще больше своей природой и собственным выбором.

LXXXV. Но повременим пока с описанием его правления. Царственным нравом и славным родом он еще в частной жизни мог поспорить с лучшими из императоров, но более всего заботился Константин о том, чтобы жить благопристойно, не докучать соседям, ни перед кем не заноситься и смиренно подчиняться царям; Константин не хотел, чтобы люди судили о нем по его сиянию, и потому, подобно солнцу, прятался в облаках.

LXXXVI. Я говорю об этом не с чужих слов, а убедившись во всем своим умом и своими чувствами. Пусть сам он гордится многими и прекрасными подвигами, с меня же достаточно и того, что такой муж, каким казался и каким был Константин, то ли потому, что ума во мне нашел больше, чем в остальных, то ли нравом моим был пленен, во всяком случае, на других почти и нс смотрел, а меня отличал и любил так нежно, что жить не мог без моих речей и моей души, и доверял мне все самое заветное.

LXXXVII. Он хотел замкнуться в себе, решительно презирал высокие чины и титулы и потому одевался небрежно и жил подеревенски просто. Непритязательный наряд лишь ярче заставляет блистать красоту женщин, которая из-за облаков сияет еще ослепительнее, и простое платье - лучшее их украшение. Так и невзрачный покров Константина не скрывал, а заставлял еще ярче сверкать его достоинства. Имя его тогда было у всех на устах, все сулили ему престол, при этом одни изрекали пророчества будто прорицатели, другие же подбирали и произносили слова, его достойные. И вот он стал бояться не столько своих ненавистников, сколько сторонников и всячески преграждал им доступ к себе, а были это все люди воинственные, дерзкие и ни перед чем не останавливающиеся.

LXXXVIII. Константин был настолько осторожен и умен, что, когда воины избрали царя и отдали предпочтение Комнину, а тот, владеть властью избранный, стал уступать престол ему, Константин ни в мыслях, ни на деле не принял сделанного при таких обстоятельствах предложения. Собравшиеся и вовсе не сумели бы тогда между собой договориться, если бы он сам не вмешался и не водворил согласия благодаря своему влиянию. Все войско тогда как бы стояло на двух якорях: большем и меньшем, или, вернее, меньшем и большем: ведь если царем избирался Исаак, Константину обещался следующий после царского титул кесаря. Тем не менее знатный род и добрая душа Константина привлекали к нему всеобщее расположение.[76] Чтобы вызвать еще большее восхищение этим мужем, скажу, что, когда Исаак из мятежника стал царем и воссел на троне, Константин отказался и от второго по значению титула, хотя вполне мог претендовать и на первый; таков был несравненный нрав этого мужа. Ко всему сказанному добавлю только одно: то, что тогда этого не случилось, а случилось только сейчас, было божественной волей - не с задворок мятежа, а из парадной залы законной власти поднялся Константин на престол.

Приход Дуки к Комнину, его избрание и суждения родни [Исаака]

LXXXIX. Комнин, казалось, готов был уже испустить дух, когда к нему пригласили Константина, который вошел к царю со стыдливым румянцем на щеках и смущенным взором и остановился, спрятав по обыкновению руки под одеждами. Собравшись с мыслями, царь сказал ему: «Тут стоят (он указал рукой на родню) мои близкие: брат, племянник, любимейшая жена и царица и, так сказать, единорожденная дочь, но сердце мое больше лежит к тебе, твой нрав покорил мою природу, и тебе доверяю и свое царство, и самых своих близких, и делаю это не против их воли, а по самому горячему их желанию. Это необычное решение зародилось у меня не сегодня, меня не вынуждает к нему болезнь, но еще в то время, как избирался императором, видел я, что ты лучше меня и больше подходишь для трона, да и потом сравнивал я тебя с другими и тогда уж вовсе уверился, что более всех достоин царской власти ты. Со мной все кончено, жизнь во мне еле теплится, отныне ты будешь властвовать и мудро распоряжаться государственными делами, издавна предназначен ты к власти и теперь берешь ее в свои руки.[77] Как бесценное сокровище, вручаю я тебе свою жену и дочь и приказываю непрестанно печься о брате и племяннике».

ХС. При этих словах поднялись крики, вперемешку с рыданиями, окружающие славословили, а тот, кому отдана была царская власть, будто его вводили в таинства или посвящали в диковинные божественные обряды, с благочестием и смирением стоял около самодержца. Таково было вступление к его царствованию, но то, что за ним последовало, нельзя описать однозначно: что-то сложилось удачно, а что-то пошло вкривь и вкось.

ХСI. Если я ему в чем и помог, об этом умолчу, не мне хвастаться такими вещами; царю же и так хорошо известно, как воспрепятствовал я всем препятствиям и как споспешествовал благополучному течению дел. Я так любил Константина и так был ему предан, что, когда настигла его буря, сам взялся за кормило, что нужно ослабил, что нужно натянул и прямо привел корабль в царскую гавань.

ХСII. Дальше я расскажу о том, какова была его власть, какой характер имели его деяния, какой дух внес он в свое правление, от какого начала и к какому итогу пришел, какова была цель его владычества, в чем он добился несомненного успеха, что впервые изобрел сам, что в нем достойно восхищения и что не достойно, как он ведал гражданскими делами, как обращался с войском и так далее.

Примечания

1. О неразберихе и смятении, охватившем империю после воцарения Михаила VI, пишет и Атталиат (Аттал., 53), по словам которого власть в государстве оказалась разделенной между многими людьми, что византийскому историку даже напомнило положение при демократии. Пселл ничего не сообщает о мятеже, который поднял против нового царя племянник Константина Мономаха Феодосий.

2. Воинские начальники явились в Константинополь в пасхальные дни 1057 г., время, когда обычно производились царские раздачи и пожалования.

3. Исаак Комнин - будущий император Исаак I Комнин (1057-1059), дядя основателя династии Комнинов, утвердившейся на престоле с 1081 г. Исаак - сын известного деятеля эпохи Василия II Мануила Комнина (Эротика). Исаак обладал чином магистра и командовал восточным войском империи, боровшимся с турками-сельджуками. При Феодоре он был лишен своего поста. Исаак был женат на Екатерине, дочери болгарского царя Ивана-Владислава.

4. Катакалон Кекавмен, армянин по происхождению, византийский полководец, игравший большую роль и часто упоминающийся в связи с событиями 20-40-х годов XI в. В конце царствования Константина Мономаха получил чин магистра и был назначен дукой Антиохии. Пселл был хорошо знаком с Катакалоном Кекавменом. Сохранилось три его письма к полководцу, относящиеся уже ко времени отставки последнего. Литаврин Г. Г. Три письма Михаила Пселла Катакалону Кекавмену. - «Revue des etudes sud-est europeennes», VII, 3, 1969.

5. По сообщению Скилицы, царь обошелся с просителями весьма ласково, похвалил их, но удовлетворить их просьбы отказался (Скил., 483).

6. Во второй раз полководцы попытались добиться удовлетворения своих требований через Льва Параспондила, но последний грубо отослал их прочь.

7. Заговорщики собрались в храме св. Софии, окончательно договорились о восстании и обменялись клятвами. К своему заговору им удалось привлечь командующего македонским войском Вриенния.

8. О подготовительной стадии мятежа Пселл рассказывает скороговоркой и менее подробно, чем другие историки. Согласившийся участвовать в мятеже Вриенний был схвачен и ослеплен императором. Опасаясь разоблачений, заговорщики поспешили с выступлением. Они явились в Кастамон, в Пафлагонии, где жил Исаак Комнин, и, забрав его с собой, отправились в Гунарию, куда подошли и остальные их сообщники. Исаак был провозглашен императором 8 июня 1057 г.

9. Т. е. патриархом Михаилом Кируларием.

10. Царские войска состояли главным образом из македонян и находились под командованием одного из приближенных к царице Феодоре евнухов, доместика востока Феодора, которого Пселл упоминает ниже. Мятежники обосновались в хорошо укрепленном лагере к северу от Никеи, царская армия - у горы Софон (вблизи Никомидии). Противники делали безрезультатные попытки склонить врага на свою сторону. В конце концов Феодор нехотя распорядился передвинуть лагерь к Петрое, примерно в трех километрах от лагеря мятежников. Его помощником был Аарон - брат Екатерины, супруги Исаака Комнина.

11. Имеются в виду отряды союзников.

12. Цитата из Гомера («Илиада», III, 8).

13. Сражение произошло 20 августа 1057 г. недалеко от Никеи, в месте под названием Полемон, или Аид. Иначе описан этот бой у Скилицы и Атталиата (Скил., 494 ел.; Аттал., 55). Сначала левый фланг императорских войск под командованием Аарона опрокинул правый фланг мятежников. Комнин готов был уже спасаться в Никею, но положение исправил командовавший левым флангом мятежников Катакалон, который перешел в наступление и даже сумел ворваться в лагерь противника. Неизвестно, насколько прав в деталях Скилица (в этой части своей истории он явно благоволит к Катакалону Кекавмену), но Пселл при описании сражения, видимо, перепутал левый и правый фланги.

14. Рассказ о случившемся с Исааком Комнином носит легендарный характер. В этой братоубийственной битве, которую Атталиат сравнивает с «вакхическим безумием», большие потери понесли обе стороны. Пселл резко обрывает рассказ об этой битве, пропускает несколько эпизодов, и в результате сообщение о победе мятежного войска кажется иеподготовленным. Вполне вероятна лакуна в тексте.

15-16. Как показал дальнейший ход событий, Пселл не ошибся в своем предположении. После завершения посольства действительно возникли слухи, что послы тайно встречались с мятежниками и убеждали их не поддаваться ни на какие публичные уговоры (Скил., 496 ел.).

17. Речь идет о проэдре Феодоре Алопе.

18. Третий участник посольства - будущий патриарх Константин Лихуд.«Став священным приношением Слову (т. е. богу-Слову.-Я. Л.)» - т. е. принял монашество. «Принес его (Слово.-Я. Л.) в жертву Отцу» - имеется в виду «бескровная жертва» христианской литургии, когда в жертву богу-Отцу приносится «тело Христово».

19. Исаак Комнин в это время стоял лагерем у Никомидии. Послы прибыли к нему 25 августа.

20. Мятежники водрузили венки на головы в знак мира.

21. Термином «дука» (от латинск. dux) в Византии иногда обозначали военачальников отдельных отрядов.

22. Кресло Исаака было украшено двумя позолоченными львиными головами.

23. Текст не отличается ясностью, даем приблизительный перевод.

24. Не совсем ясно, что имеет в виду Пселл под «свободными». Может быть, воинов, не входивших ни в какие отряды?

25. Италийцы - т. е. норманны.

26. «Заполняли круг щита» - даем буквальный перевод. Смысл нам не понятен.

27. Слог Лисия считался образцом ясности и простоты. Рассказывая о своей речи, произнесенной в столь драматической ситуации, Пселл ие упускает случая щегольнуть ссылками на авторитеты и специальной риторической терминологией.

28. Значение этой фразы следует расшифровать, видимо, следующим образом. «Созерцание» (teoria) ценилось в христианском сознании выше, нежели «дело» (praxis).Царь-человек «созерцательный» (teoretikos), в то время кем занимающий следующую ступень кесарь - уже «человек дела» (praktikos).

29. Кесарский титул действительно нередко служил ступенью для достижения царской власти.

30. Смысл фразы не вполне ясен. Возможно, в тексте выпало отрицание и мятежники, следовательно, спрашивают, как можно будет не лишать власти «царского сына» (т. е. Исаака). В последнем случае становится понятным пример с Константином Великим. Последний возвел своих четырех сыновей в ранг кесаря.

31. Исаак намекает на Льва Параспондила, отличавшегося очень маленьким ростом.

32. Кесарский венец роскошью и обилием украшений значительно уступал императорскому. Для их обозначения употреблялись иногда разные термины.

33. Имеется в виду императорская роспись, которая делалась пурпурными чернилами.

34. Т. е. Льва Параспондила. Любопытно, что попавший в опалу Лев начал искать покровительство у Пселла, когда тот вновь был приближен к престолу. Об этом свидетельствует ряд писем писателя к бывшему царскому фавориту.

35. По сообщению Скилицы, только один Катакалон Кекавмен не хотел верить обещаниям царя и требовал его насильственного свержения (Скил., 447).

36. Пока Пселл с товарищами находился в лагере мятежного Комнина, события в Константинополе развивались следующим образом. Почувствовав, на чьей стороне сила, группа знатных константинопольцев решила низложить Михаила VI. Прежде всего они заручились поддержкой патриарха Михаила Кирулария (последний делал вид, что нехотя и по принуждению присоединяется к заговорщикам) и побудили его низложить старого царя, провозгласить императором Исаака Комнина и даже объявить бунтовщиками тех, кто был не согласен с его решением. Дома протестовавших были отданы на разграбление. Михаил Стратиотик не противился приказу патриарха, добровольно снял царские одежды и был пострижен в монахи (Аттал., 56-57); Скил., 499 ел.). Впоследствии Пселл сурово порицал Михаила Кирулария за «предательство».

37. Имеются в виду отшельники, живущие в пещерах, и столпники.

38. Пселл сопоставляет античные (языческие) и христианские представления о человеческой судьбе. Согласно первым, жизненный путь смертного предопределен заранее и изменить его человек не в состоянии. Согласно вторым, человеку воздается за его дела. Впрочем, христианские теологи очень по-разному трактуют эту проблему. Говоря об обманчивости счастья, Исаак Комнин имеет в виду распространенное в античности представление о «зависти богов», которые не допускают чрезмерного возвышения и счастья смертных людей.

39. Проэдр синклита (т. е. президент сената)-весьма почетная должность, введенная еще в середине Х в.

40. Исаак Комнин вступил в царский дворец 3 сентября 1057 г. Накануне туда уже прибыл Катакалон Кекавмен.

41. Ксенократ - греческий философ IV в. до н. э., славившийся своей суровостью.

42. Перевод последней фразы условен - текст не вполне ясен.

43. Продолжатель Скилицы дает Исааку Комнину следующую характеристику (отсутствующую у Атталиата, произведение которого он перелагает): «Был этот царь нрава твердого, души доброй, характера горячего, на руку скор, умом быстр, на войне полководец искусный, для врагов страшный к своим добрый, наукам приверженный (Продолжатель Скилицы, 110).

44. Свое отношение к политике Исаака Комнина Пселл выражает с помощью огромной развернутой метафоры, основанной на сопоставлении госу дарства с человеческим телом. Сравнение это восходит к античной литературе Развивая метафору, писатель делает краткий обзор исторических событий ранее им уже изложенных.

45. Как видно из этого замечания писателя, Пселл хотел первоначально завершить «Хронографию» историей царствования Исаака Комнина.

46. Василий II был сыном Романа II, правнука основателя Македонской династии Василия I. Василий II царствовал в течение 50 лет.

47. Т. е. к врачам (Асклепий - бог врачевания у древних греков).

48. Сын Филиппа - Александр Македонский. Буцефал - конь Александра.

48а. Приконис (совр. Мармора) - остров в Мраморном море, где с античных времен велась добыча мрамора.

49. Пселл пишет о строительстве монастырей, которым усиленно занимались многие императоры. В основанном царем монастыре обычно погребалось его тело.

50. Слово «аскитирий» (askitirion) в ту пору означало монастырь. Пселл этимологизирует это слово, происходящее от глагола askeo, что означает «упражняться в аскетической жизни».

51. Фраза не очень понятна, А. Грегуар толкует ее в том смысле, что Исаак отменил распоряжения не только Михаила VI, но и всех предшествующих императоров.

52. Согласно Платону, весь чувственный мир является творением демиурга, который, подобно архитектору, создал его по образу и подобию вечных и неизменных идей.

53. Ветхозаветный патриарх Моисей считался автором Пятикнижия. В Книге Бытия, входящей в Пятикнижие, излагается легенда о сотворении мира.

54. Верный своей антикизирующей тенденции, Пселл называет парфянским сельджукского султана Тогрул-бека. Слова Пселла о султане - явное преувеличение: турки-сельджуки в это время распространились на большую территорию, их отряд захватил Мелитину и Севастию, а Тогрул-бек был провозглашен «царем Востока и Запада».

55. Т. е. Мустансир.

56. Так мимоходом сообщает Пселл об одном из самых значительных и драматических событий внутренней жизни Византии периода правления Исаака Комнина - ссоре между царем и патриархом и низложении Михаила Кирулария. Конфискации церковного и монастырского имущества, производимые императором, претензии и непримиримый характер патриарха быстро привели к разрыву между светским и духовным властителями. В ноябре 1057 г., воспользовавшись выездом Михаила из города, царь велел схватить Кирулария и сослать его на остров Приконис. Непреклонный патриарх отказался добровольно отречься от престола, и царь вынужден был назначить суд над Кируларием, который должен был собраться в небольшом местечке фракийского Херсонеса. До суда, однако, дело не дошло, ибо подсудимый, не дождавшись процесса, умер, вероятно, от сердечного приступа. Роль Пселла в описанных событиях была весьма значительна. Не исключено, что он был первым советником царя (см. Аттал., 64 сл.). Именно ему была уготована функция главного «прокурора» на несостоявшемся процессе.

57. «Раскаявшийся» Исаак велел доставить тело патриарха в столицу и похоронить его в основанном Михаилом монастыре. Под родней патриарха прежде всего подразумеваются племянники и сподвижники Михаила - Константин и Никифор, которые находились в ссылке вместе с дядей. Оба они были учениками Пселла, и писатель на протяжении долгого времени состоял с ними в дружеской переписке.

58. Имеется в виду Константин Лихуд.

59. Отсюда можно заключить, что по крайней мере эта часть «Хронографии» писалась до смерти Константина Лихуда, т. е. до 1063 г.

60. Под мисами Пселл имеет в виду печенегов.

61. Истр - древнее наименование Дуная.

62. Как и в предыдущих случаях, писатель пользуется античным наименованием для обозначения народа: геты - здесь узы (торки).

63. Пселл вспоминает о событиях 1046-1047 гг., когда печенеги под командованием Тираха, переправившись по льду Дуная, впервые вторглись в византийские земли.

64. Аргивяне - жители Аргоса в Греции. Гомер так нередко именовал вообще греков.

65. Исаак Комнин дошел до Триадицы (Софии), где к нему явились послы угров, с которыми он заключил мирный договор. После этого царь двинулся на печенегов. Последние тоже поспешили замириться с Комнином, и только одно печенежское племя во главе с Сельте оказало сопротивление византийцам. Сельте, однако, потерпел поражение, и его лагерь был разгромлен.

66. Когда Исаак возвращался из похода, его войско около Ловеча застала буря (24 сентября 1059 г.), во время которой чуть не погиб сам император.

67. Речь идет о младшем брате Исаака 1 Иоанне Комнине, отце будущего императора Алексея 1 Комнина. Иоанн получил от Исаака титул куропалата и был назначен им великим доместиком.

68. Вблизи Онаратополиса, на азиатском берегу Пропонтиды.

69. В истории Продолжателя Скилицы содержится фантастический рассказ об обстоятельствах смерти Исаака. Во время охоты царь погнался за кабаном, который, добежав до моря, скрылся в волнах. Исаак же был поражен «сверканием молнии» и замертво рухнул с коня (Продолжатель Скилицы, 108).

70. Трехдневный период, по способу исчисления древних врачей, характерен для малярии (приступы повторяются через день). Таким образом, Пселл предполагает малярию, которую в Византии лечить не умели и которая считалась тяжелым заболеванием. Императорский же медик предполагает обыкновенную (однодневную) лихорадку. Додонская чаша и треножник в данном контексте- синонимы оракулов. В Додоне, в храме Зевса в Эпире жрецы предсказывали будущие по характеру звучания медной чаши. В Дельфах на золотом треножнике восседала прорицательница - Пифия.

71. Влахерны - район в северо-западной части города, непосредственно прилегающий к городской стене. Там был расположен Влахернский дворец, который с конца XI в. начал превращаться в главную резиденцию царей.

72. Пселл перечисляет членов семьи Исаака Комнина: жену, дочь Марию, брата Иоанн» и племянника (сына сестры Исаака) Феодора Докиана.

73. Т. е. патриарх Константин Лихуд.

74. Пселл употребляет гомеровский эпитет.

75. Пселл возводит род Дук к историческим персонажам начала Х в., послужившим прототипами героев известной византийской поэмы о Дигенисе Акрите. Однако прямая генеалогическая связь Константина Х с этими Дуками весьма сомнительна.

76. Пселл вспоминает о времени, когда мятежное войско провозгласило императором Исаака Комнина. Константин Дука действительно был соратником Исаака, однако другие источники ничего не сообщают о намерении воинов избрать его царем.

77. Исаак Комнин отрекся от власти в декабре 1059 г. Он постригся в монахи Студийского монастыря, где и скончался 31 мая 1060 г.

КОНСТАНТИН X ДУКА

Ромейский император Константин Дука владел престолом семь лет

I. Сокращая здесь, как и положено, повествование и заботясь о его соразмерности, я более подробно опишу этого самодержца позже и поведаю о его роде, домашней жизни, а также о том, что он любил и что презирал до своего воцарения и после. О каком же еще царе рассказывать мне столь подробно, как не о том, которому воздавал я хвалу в частной жизни и дивился в царском обличии, от которого я не отступал ни на шаг, ибо, когда Константин восседал на троне, занимал возле него самое почетное место, был собеседником царя, разделял с ним трапезу и пользовался от него несказанными милостями.

II. Вступив на престол, этот божественный император почел своим первым долгом установить справедливость и благозаконие, искоренить корыстолюбие и ввести умеренность и правосудие. Щедро одаренный природой, он был годен к исполнению царских обязанностей и тяжбы разбирал не как новичок в гражданских делах, а как опытный судья. С философией и риторикой он не был хорошо знаком, но, произнося речи, витийствуя или сочиняя письма, ничем не уступал философам и риторам. Заботами же о воинском сословии он превзошел всех.

III. Видя, в каком бедственном положении находится держава и как опустошена ее казна, он начал умеренно распоряжаться государственными средствами, не тратил денег с грубой расточительностью, не жал, если можно так сказать, того, что не сеял, не собирал урожая, который не взращивал, но сам, прежде бросая в землю семена, пользовался лишь плодами трудов своих и в результате, если не до краев, то наполовину наполнил царскую сокровищницу. Благочестивый, как никто другой, превзошедший в этом отношении всех прочих императоров, он не раз успешно завершал нехлопотные войны и увенчивал голову победными венками.

IV. Он находился на престоле немногим более семи лет и, истощенный болезнью, умер, дав желающим повод соревноваться в описании его великих доблестей. Он умел подавлять свой гнев, ничего не делал впопыхах, но всегда поступал, повинуясь рассудку, ни одной души не загубил даже за самые тяжкие преступления, никому не обрубил ни рук, ни ног, а ограничивался одними угрозами, да и о тех вскоре забывал, потому что над провинившимся скорее проливал слезы, нежели учинял расправу.

V. Описав Константина в общих чертах, я расскажу теперь о нем подробно и в деталях, как и обещал этому удивительному и великому самодержцу.

VI. Род прадедов его был знатен, богат и из тех, что воспеваются историками. До сих пор у всех на устах имена знаменитых Андроника, Константина и Панфирия, его родственников по мужской и женской линиям, не менее знамениты и более близкие его предки. Но как потомок Эака и Пелея Ахилл воссиял ярче того и другого, так и этот самодержец, имея в роду столь великие образцы, не только подражал, но и как бы вступил с ними в состязание, намного превзошел своих прадедов и заблистал всеми добродетелями. С ранней юности он, достойный престола, столь мудро вел себя, что не заслужил ни одной насмешки. Он держался вдали от рыночной суеты и мишуры и большую часть времени проводил в деревне, где занимался своим отцовским поместьем. Женившись на женщине славного рода и необыкновенной красоты (она была дочерью того самого Константина, которого произвела на свет местность Даласа,[1] а во всей вселенной прославил Рим[2]), он украсил свою жизнь целомудрием. А когда смерть унесла его супругу, не пожелал дать пищу кривотолкам и злокозненной клевете и ввел в свой дом другую женщину (и она была знатного рода, благородного духа и красива),[3] от которой у него и до, и после воцарения рождались дети мужского и женского пола. Первым был рожден Михаил, унаследовавший от отца царскую власть и разделивший ее с братьями. Он первенствовал среди всех, и о нем после рассказа о царствовании Константина пойдет речь в моем сочинении.[4]

VII. Доведя до этого места свое повествование, я хотел бы включить в него рассказ о самом себе и приобщиться к добродетели императора. В те времена я блистал красноречием и был больше известен искусством слова, нежели родовитостью, Константин же был страстным любителем красноречия, и это стало первой причиной моей с ним дружбы и близости. Как-то раз, вступив с ним в словопрения, мы испытали друг друга, я был восхищен им, он - мною, и мы так сроднились, что начали навещать друг друга и наслаждались прелестями дружбы. Но нашей Дружбе способствовало и другое. Когда мне было двадцать пять лет и моя ученость открыла мне двери дворца, сделав секретарем при царе (а был это Константин, истинно глава рода Мономахов), потребовались мне и обличие подостойнее, и дом побогаче. Царь и тут нс обошел меня и взамен моего отдал мне, дорого заплатив, дом Константина, и этим сдружил нас еще теснее. Во все времена я без страха находился рядом с ним, растекаясь в славословиях, живописал царю этого мужа и кое в чем даже оказался ему полезен. Что же дальше? Этот царь умирает, и (я не стану вновь перечислять всех событий) царская власть в конце концов переходит к Михаилу Старику, при котором дела пришли в расстройство, воины же были возмущены тем, что они рискуют своими жизнями и с оружием в руках защищают государство, а при дележе чинов и должностей преимущество имеют синклитики, которые вообще не подвергаются никакой опасности. Подал повод для их безрассудства и царь, который распалил гнев воинов. И вот, еще в стенах города договорившись поднять восстание, они немедленно покинули Византий, как об этом подробно говорилось в рассказе о Комнине.[5]

VIII. Все войско склонилось тогда на сторону этого царя и требовало, чтобы он взял в свои руки царскую власть, однако Константин этому воспротивился, достойно отступил и предоставил место Исааку Комнину: так загодя распорядился с ним господь, чтобы потом возвести его на трон законным путем. Затем (я не буду дважды подробно рассказывать об одном и том же) престолом овладел Комнин, который не выполнил большинства обещаний, данных Константину Дуке, но тот и на сей раз повел себя как истинный философ и не озлоблял царя. Однако, заболев и оказавшись на пороге смерти, Исаак вспомнил о своих договорах с Константином, спросил и моего совета (ни один из живших в мое время императоров так не любил и не отличал меня, как он), не посчитался с собственной родней и всем сердцем склонился к Дуке.

IX. Коротко расскажу, как и отчего это случилось. Был полдень, недуг усилился, царь страдал от тяжелейшего приступа болезни и, чувствуя приближение смерти, позвал к себе Константина, передал ему на словах царскую власть и торжественно поручил его заботам самых своих близких: жену, дочь, брата и остальную родню, однако царских отличий он ему не дал и ограничился пока одними обещаниями.

X. Что же дальше? Почувствовав себя немного лучше, царь решил, что здоровье возвращается к нему, и начал было сомневаться, правильно ли он поступил. Тот же, кого возвели на трон, пребывал в это время в смятении и не знал, что делать. Он боялся не только крушения своих планов - его страшили беды и подозрения, которые могли за этим последовать. Как же он поступает? Никого больше не слушая, Константин пользуется только моими советами и, вспомнив о нашей старинной дружбе, без колебаний действует так, как посоветовал или поступил бы я сам. И я не обманул твоей дружбы, о чистая и божественная душа (я говорю сейчас так, будто он слышит меня), ты и сам знаешь, как я сроднился с тобой, как ободрял, вдохновлял, утешал в отчаянии, как обещал, если нужно, разделить с тобой опасности. Известно тебе и другое - как склонил я на твою сторону патриарха и делал все, чего требовало время и смысл дружбы.

XI. Доведу до конца свой рассказ. Болезнь императора усилилась, ни у кого уже не оставалось надежд на его жизнь, но ни один человек не решался украсить Константина царскими отличиями. И только я один заговорил свободно и, когда все согласились с моими благими советами, усадил Константина на царский трон и обул его в пурпурные сандалии. За этим последовало и остальное: собрание знати, представление самодержцу, подобающие царю почести, преклонение и все, что бывает при провозглашении императоров.

XII. Увидев, что я первым открываю церемонию, Константин сразу поднялся с трона, с полными слез глазами торжественно обнял меня и, не зная, как ему и благодарить, обещал мне такие милости, на какие едва ли и сам был способен; впрочем, большинство обещаний он потом сдержал.

XIII. Все это происходило вечером, а еще через некоторое время Исаак, отчаявшись в своих надеждах на престол и на жизнь, постригся и облачился в монашеские одежды; среди ночи его болезнь успокоилась, он немного пришел в себя и, поняв, в каком положении находится, отрекся от всего, а когда увидел перед собой нового царя, подтвердил, что все совершилось по его воле, немедленно покинул дворец и на корабле отправился в Студийский монастырь.

XIV. Там, как я уже сказал, Исаак боролся со смертью, а новый властитель воссел на царском троне и при задернутом еще занавесе - я один находился при императоре и стоял от него справа - воздел руки над головой и, проливая слезы, произносил благодарственные молитвы - свой первый святой дар господу. Затем он раздвинул занавес,[6] пригласил сенат и тех, кто оказался на месте из воинского племени, собрал чиновников из приказов и судов и произнес речь, в которой, как и подобало перед таким собранием, говорил о справедливости, милосердии и процветании государства, посвятив часть речи справедливости, а часть - милосердию и царскому нраву.[7] Он и меня заставил сказать несколько подходящих к случаю слов и после этого распустил собрание.

XV. Константин и на деле принялся осуществлять то, о чем говорил на словах, и при этом поставил себе две цели: благодетельствовать и воздавать справедливость. Никого не отпускал он от себя с пустыми руками, ни вельможных людей, ни тех, кто сразу за ними, ни тех, кто еще ниже, ни даже ремесленников.[8] Для них открыл он чиновную лестницу, и если раньше гражданское сословие и синклитики были разъединены, то он разрушил разделявшую их стену, сочетал расщепленное, обратил раскол в единение.

XVI. Видя, как свыклось большинство людей с несправедливостью, как одни присвоили себе почти все права, а другие терпят от них насилие, Константин с кротким взором (по словам царя и пророка) принялся за дела правосудия и был суров с обидчиками, мягок и добр с обиженными. Обе стороны, истец и ответчик, представали перед судом, каждый имел прав не больше и не меньше другого, и меряли их равной мерой, поэтому все тайное тотчас выходило наружу, образ действий каждого расследовался и даже изобличался. Прежде всего получили тогда доступ во дворец и были торжественно провозглашены законы, расторгнуты несправедливые договоры, а все установленное или писанное императором становилось законом или чем-то еще более справедливым, нежели закон.[9] А сельские жители, которые раньше и не видели никогда императора, не отводили от него глаз и получали свою долю от его милосердных речей и еще более милосердных деяний.

XVII. Так вел себя Константин. Заботился он и о казенных податях. Поскольку, однако, я пишу не похвальное слово, а правдивую историю, то должен его и упрекнуть в том, что о будущих своих действиях советовался он только с самим собой и потому, случалось, полного успеха не достигал. Его желанием было улаживать дела с народами не войнами, а дарами и иными милостями, и делал он это с двумя целями: чтобы не тратить много денег на войско [10] и самому наслаждаться безмятежной жизнью.

XVIII. Не ведал он в своем неведении и о том, что с ослаблением нашего войска сила врагов росла и они все больше теснили нас. Хотя такая нелепая привычка, как желание решать все самому и не слушать советов, не должна быть свойственна ни одному императору, тем не менее себялюбие некоторых самодержцев и льстивые уверения, что-де и сами все могут, ловят на крючок и сбивают царей с верного пути: они с подозрением смотрят на всякого, кто смело говорит во имя блага, но нежно любят и делают своими доверенными льстецов. Именно это нанесло удар Ромейской державе, привело в упадок ее дела, хотя сам я не раз пытался излечить царя от этого недуга. Он, однако, оставался непреклонен и неумолим. Но оставим это, рассмотрим лучше его милосердие и ум, поскольку уже отдали должное его справедливости. Сейчас я припомню и расскажу о том, что упустил раньше.

XIX. Когда он одел на голову царский венец, то пообещал богу никого телесным наказаниям не обрекать и с лихвой выполнил свое обещание, ибо воздерживался не только от пыток, но и грубых слов и только иногда, напуская на себя суровый вид, грозил наказаниями, подвергать которым никого не собирался. Он разбирал дела в точном соответствии с обстоятельствами, соблюдал для каждого надлежащую меру и даже в неравенстве заботился о равенстве.

XX. Каким был Константин дома? Он ласково обходился с детьми, с удовольствием с ними играл, улыбался, слушая их лепет, часто состязался с ними и таким образом давал им хорошее воспитание и закалку. До вступления на престол у него родились три сына и две дочери; средний из мальчиков, непревзойденное созданье красоты, умер вскоре после воцарения Константина, младшую дочь, прекрасную лицом и добрую душой, обручили с женихом, а старшую, которая носит имя Добродетели, отдали в невесты богу - она жива еще и сейчас и пусть живет долгие лета.[11]

XXI. После воцарения Константина солнце еще не успело сделать своего годового круга, как у императора родился сын, который тут же был возведен в царское достоинство. Два других сына, рожденных до воцарения, бесподобный Михаил и следующий за ним Андроник,[12] оставались пока частными людьми. Но прошло совсем немного времени, и Константин украсил царским венцом также и старшего, самого из них достойного, я имею в виду божественного Михаила. Собираясь возвести его на престол, Константин благородным образом испытал сына, пригоден ли он к царской власти, и спросил, из чего складываются основы государственного порядка. Михаил разобрался в вопросе и дал ответ в полном соответствии с законом. Царь воспринял это как знак души, предназначенной для блистательного царствования, и тотчас устроил ему царственное торжество.

XXII. Что же дальше? Кое-кто составил против царя заговор: заговорщики намеревались лишить Константина власти и сделать правителем другого человека. В деле участвовали не одни лишь безвестные и безродные, но и весьма знатные и заметные люди. По уговору одни заговорщики учинили беззаконие на море, другие негодяи действовали на суше, но в момент наивысшей опасности бог раскрыл действо и обнаружил злоумышление. Может быть, царь велел их обезглавить? Или отрубить руки? Или какнибудь иначе изуродовать их тела? Ничуть не бывало! Некоторых он приказал постричь, остальных приговорил к ссылке и едва перевел дух, избавившись от грозившей беды, как пригласил меня к своему очагу и велел разделить с ним трапезу; потом он прекратил есть и сказал мне с полными слез глазами: «Как бы хотелось мне, о философ, чтобы и изгнанные смогли насладиться этой пищей, не буду вкушать ее, пока другие в несчастии».[13]

XXIII. Когда западные мисы и трибалы, вступив в сговор, заключили союз и волна бедствий обрушилась на Ромейскую державу, царь первым делом выступил против них и возвратился во дворец лишь потому, что я разве что не вцепился в него обеими руками. Все же он собрал небольшое войско и послал его против варваров, и бог явил тогда чудо, не менее удивительное, чем Моисею: варвары, будто увидев перед собой огромное войско, затрепетали душой, пустились бежать и рассеялись кто куда, и очень многие из них пали жертвой мечей преследователей. Мертвые доставили пищу птицам, а беглецы рассеялись по всей стране.[14] Если бы решил я писать похвалу, а не составлять обозрение истории, одного этого хватило бы мне для пышных восхвалений, но пусть поток моей речи устремится в другое русло.

XXIV. Если в чем ином Константина и можно было сравнить с другими царями, то это не касается веры в бога и особенно великого таинства спасительного воплощения бога-Слова, которое выше всякого слова, духовного и изреченного, простого и искусного. Каждый раз, когда я истолковывал ему смысл совершенного ради нас таинства,[15] он ликовал душой, от радости сотрясался всем телом и испускал потоки слез. Проникая в Священное писание до самых глубин, он постигал не только открытое взору, но и все сокровенное и божественное, и, если имел досуг от государственных забот, проводил время за книгами.

XXV. Ни на кого он так не полагался, как на меня, и бывал расстроен и огорчен, если я по нескольку раз на день к нему не являлся. Он ставил меня выше всех и хотел вбирать меня, как нектар. Как-то раз, сообщив царю о смерти одного горожанина, я заметил на его лице радость и, удивленный, спросил о ее причине. «Дело в том, - ответил царь, - что его многие обвиняли. Я возражал обвинителям, ибо боялся, что они вопреки воле моей возбудят во мне гнев к этому человеку. Ну, а раз он умер, пусть умрут и обвинения его хулителей, ведь вместе с жизнью уходит и ненависть».[16]

XXVI. Своего брата Иоанна возвел он в кесарское достоинство и продолжал горячо любить его после этого, делил с ним царские заботы, ибо украшен был сей муж умом, величием духа и сметливостью в делах.[17] Потому-то и, заболев тяжкой болезнью, еще задолго до кончины Константин вручил своих детей его отеческим заботам и дал ему в помощь того, кого сам удостоил патриаршьего престола, мужа и добродетелью совершенного и священного трона достойного.[18]

XXVII. В тот раз он выздоровел, но вскоре недуг снова начал подтачивать его тело, и царь близился к кончине. Он поручил все дела жене Евдокии, ибо не было тогда в его глазах женщины и самой по себе разумней и для детей лучшей воспитательницы, чем она (подробней я расскажу о ней дальше). Ей поручил он детей и, распорядившись делами, как уже было сказано, прожил еще недолгое время и умер, едва перейдя шестидесятилетний возраст.[19]

XXVIII. И я не знаю, какой другой император прожил такую славную жизнь и обрел столь счастливый конец. Единожды только встретился он с заговором и был захвачен бурей, а все остальное время царствовал спокойно и благостно и оставил миру царственных сыновей, точное подобие отца, в телах и душах своих несущих его образ.

XXIX. Я много рассказывал о его делах, упомяну и о том, что он говорил, находясь у власти. О тех, кто против него злоумышлял, царь говорил обычно, что не лишит их ни чинов, ни состояния, но обращаться с ними станет не как со свободными, а как с рабами. «Свободу же отнял у них не я, а законы, лишившие их гражданства». Беспредельно преданный наукам, он утверждал, что хотел бы прославиться больше благодаря им, а не царской власти. Человек доблестный духом, он как-то сказал тому, кто утверждал, что с радостью прикрыл бы его в бою своим телом: «Молчи, если хочешь, нанеси мне удар, когда я буду падать». Человеку, изучавшему законы с намерением творить несправедливость, он сказал: «Погубили нас эти законы». Но хватит об этом императоре.

*****

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Даласа (Далаш) - была расположена на Евфрате.

2. Имеется в виду Новый Рим, т. е. Константинополь. Издатель текста Рено пишет это слово (rome) с маленькой буквы и переводит: «сила».

3. Речь идет о Евдокии Макремволитисе, дочери Иоанна Макремволита, женатого на сестре Михаила Кирулария.

4. Будущий император Михаил VII Парапинак.

5. См. выше...

6. Тронный зал византийских царей (хрисотриклиний) был разделен раздвижным или подъемным занавесом, за который приглашали назначенных к приему чиновников.

7. Эта тронная речь Константина Дуки подробно излагается у Атталиата (Аттал., 70 сл.).

8. По словам Атталиата (Аттал., 71), Константин Дука «оказал честь», т. е. предоставил должности и возвел в титулы очень многих людей «как из синклита, так и с рынка» и при этом восстанавливал в прежнем положении лиц, подвергшихся преследованиям при Исааке Комнине.

9. Чрезвычайное и даже чрезмерное увлечение Константина делами правосудия отмечает также Атталиат. Из-за этого император пренебрегал другими своими обязанностями. В результате «доносов, клеветы, софистических ухищрений и судебных разбирательств», пишет этот историк, пришло в упадок Ромейское государство (Аттал., 76).

10. Атталиат и вслед за ним Продолжатель Скилицы неоднократно отмечают «скупость» Константина Дуки, особенно его нежелание тратить деньги на войско, чем, по их мнению, объясняются многие неудачи Византии.

11. У Константина и Евдокии было восемь детей: четыре мальчика и четыре девочки. Согласно другим источникам, старшую дочь звали Анной. Ее имя у Пселла - Арета.

12. Номинально облеченный царской властью, Андроник никогдагосударственной деятельностью не занимался и ничем себя не проявил.

13. Заговор, о котором рассказывает Пселл, случился в первые годы царствования Константина, В то время как царь на пасхальных праздниках находился в Манганском монастыре, часть заговорщиков (те, что «действовали на суше») подняла мятеж в городе. Восставшие надеялись, что встревоженный царь поспешит морем поскорей прибыть в город. На царском же корабле его должны были ожидать другие заговорщики (те, что «учинили беззаконие на море»). Последние должны были принять Константина на борт судна и утопить. По счастливой случайности царь сел на другой корабль и таким образом избежал смерти. Бунт в городе был подавлен, а царь действительно снисходительно отнесся к мятежникам (Аттал., 75 сл.).

14. Скорее всего, Пселл имеет в виду события 1064 г., когда узы, переправившись через Дунай, вторглись в пределы империи. Константин Дука выступил было на врага, но вскоре узнал о гибели неприятельского войска в результате эпидемии.

15. Речь идет об одном из главных таинств христианской мифологии: воплощении бога в человека в образе бога-Сына - Иисуса Христа.

16. Наше понимание текста резко отличается от толкования издателя. Последний некоторые из реплик Михаила VII отдает Пселлу.

17. Кесарь Иоанн Дука - одна из наиболее колоритных фигур византийской истории конца XI в. Образованный вельможа, страстный охотник, человек, ценящий интеллектуальные удовольствия, кесарь в то же время стремился постоянно играть активную политическую роль. Иоанн был интимным другом Пселла, сохранилось большое число писем к нему писателя. Развернутую характеристику этого вельможи Пселл дает в дальнейшем.

18. Имеется в виду Иоанн Ксифилин. В других своих сочинениях Пселлнеоднократно утверждает, что Константин Дука возвел Иоанна Ксифилина на патриарший престол по его представлению.

19. Император Константин Дука скончался в мае 1067 г.

ЕВДОКИЯ. РОМАН IV

Царица Евдокия с сыновьями Михаиломи Константином

I. Придя к власти по велению царственного мужа, царица Евдокия никому другому не вверила царства, не избрала своим уделом домашнюю жизнь и не поручила дел какому-нибудь вельможе, а стала всем заправлять сама и взяла власть в свои руки, при этом в начале держала себя скромно, не допуская лишней роскоши ни в одеждах, ни в выходах. Женщина искушенная и опытная, она способна была заниматься любыми делами: назначениями на должности, гражданскими разбирательствами и взиманием казенных податей, а когда представлялся случай, умела и говорить по-царски - такой великий ум таился в царице. Она восседала между сыновьями, а они разве что не цепенели от страха и почтения перед матерью.

II. Не стану восхищаться тем, как благоговел перед ней Константин. Он был еще ребенком, ничего не смыслил в делах, и хвалить его за это благоговение нечего, но тому, что ей подчинился и препоручил все дела Михаил, давно миновавший детский возраст и вступивший в зрелую пору, обладавший несравненным умом, который не раз уже успел обнаружить, - вот этому мне не найти других примеров и не восславить его, как подобает. И видел я много раз, как Михаил и мог бы говорить при матери, да молчал, будто не мог, и способен был к чему угодно, но от царских дел отстранялся.

III. Мать же, как пришла к власти, не только не отвернулась от сына, но сама же его и обучала, а позже стала доверять ему назначения на должности и поручать судебные разбирательства. Нередко подходила она к сыну, целовала, осыпала его похвалами н молилась о том, чтобы жил он ей на радость. Евдокия совершенствовала его нрав и постепенно приобщала к подобающим царю занятиям; отдавала она Михаила и под мое попечение и при этом велела наставлять и увещевать сына, как должно. На царском же троне он восседал вместе с Константином и, как человек великодушия необыкновенного, не сам всем распоряжался, но нередко разделял царские обязанности с братом. Так обстояли их дела, и такой порядок сохранился бы до конца, если бы некий демон не нарушил течения событий.

IV. Дойдя до этого места, хочу сказать следующее: мне не известно, чтобы какая другая женщина явила образец такого же целомудрия, какое выказала в прежней своей жизни царица Евдокия. Я не говорю, что позже она утратила целомудрие, но чистотой его она поступилась и до конца нетронутым свой нрав не соблюла. В ее оправдание можно было бы сказать, что, если она в чем и изменилась, то не потому, что предалась удовольствиям и увлеклась плотскими радостями, но ее мучили непрестанные страхи за сыновей, как бы они, не имея ни защитника, ни покровителя, не лишились царства. И не в радость стала ей царская жизнь. Приведу тому убедительное свидетельство. Пишущий эти строки был по духовному родству братом ее отцу, поэтому она как бога почитала и предпочитала меня всем другим. Как-то случилось мне быть с ней в одно время в божьем храме; видя ее воистину пригвожденной к богу и прикованной к Всевышнему, я был тронут и стал горячо просить господа сохранить ей царство до конца дней. Но, обратившись ко мне, она осудила мои речи и молитву мою сочла поношением. «Не нужно мне такого долгого царствования, - сказала она, - я не хочу умереть на троне». Ее слова внушили мне такой трепет, что с тех пор смотрел я на нее, как на высшее существо.

V. Но изменчива природа людей, особенно если для изменений есть и серьезные внешние причины. Пусть и тверд был нрав этой царицы, и душа благородна, но стремительные потоки наклонили башню ее целомудрия и склонили к ложу второго мужа. Многие знали и уже судачили о происходящем, но мне царица и словом не обмолвилась о своих намерениях, умолчав из стыдливости, чтобы не слышать возражений против этого человека, хотя и хотела посвятить меня в свой замысел. Вот почему и явился ко мне один из тех, кто наставлял ее во зле, и стал побуждать меня свободно высказать перед царицей свое мнение и посоветовать ей поставить во главе царства какого-нибудь доблестного царя. Этому человеку я ответил в том смысле, что ничего ей говорить не стану, а если бы и сказал, то не убедил бы и ничего хорошего из этого бы не вышло.

VI. Пока об этом судили и рядили, царице определен был будущий муж и царь, и по договору сегодня он должен был вступить в город, а назавтра ему уже предназначался и царский трон. Вечером царица позвала меня к себе и, оставшись со мной наедине, заливаясь слезами, сказала: «Тебе и невдомек, в каком упадке и расстройстве государственные дела, войны вспыхивают одна за другой, весь восток опустошают варварские орды,[1] как тут не быть беде!» Ни о чем не подозревая и не зная, что будущий царь стоит уже на пороге дворца, я ответил: «Дело не из легких и требует совета и размышления, но, как говорится, утро вечера мудренее». На это она сказала с усмешкой: «Ни о чем больше не надо думать, все уже решено и обдумано, царского венца удостоен и всем другим предпочтен Роман, сын Диогена».[2]

VII. Ее слова меня поразили, и в полной растерянности я сказал: «Завтра и я стану тебе помощником». «Не завтра помоги мне, а немедленно»,- возразила царица. Но тут я спросил ее: «Поставлен ли в известность твой сын и царь, предназначенный для единовластия?» На это она: «Не то чтобы он ни о чем не знал, но точно ему ничего не известно. Но хорошо, что ты мне напомнил о сыне, давай поднимемся к нему вместе и обо всем расскажем. Он спит наверху в одной из царских опочивален».

VIII. Мы поднялись. Не знаю уж, что было на душе у царицы, но сам я пребывал в замешательстве, и какое-то волнение сотрясло вдруг все мое тело. Присев на ложе сына, мать сказала ему: «Вставай, царь и прекраснейший из моих детей, прими вместо отца отчима, который будет для тебя не властителем, а подвластным, ибо к этому обязала его в грамоте твоя мать». Михаил тотчас же поднялся, взглянул на меня (не знаю уж, о чем он при этом подумал) и вместе с матерью вышел из палаты, в которой спал, а увидев царя, не смутился душой, не переменился в лице, но обнял Романа и даровал ему и царство, и свое благоволение.

IX. Потом позвали и кесаря,[3] который и тут выказал свой великий ум. Он проявил должную заботу о царственном племяннике, обмолвился о нем несколькими словами, а затем присоединился к восхвалениям царской четы и только что не распевал брачные песни и допьяна не напился из свадебных чаш. Таким образом перешло к Роману Ромейское царство.[4]

Правление Романа Диогена.

X. Этот царь - я говорю о Романе, сыне Диогена, - происходил из древнего и богатого рода (речь сейчас не об отце, который при императоре Романе Аргире был уличен в мятеже, бросился с кручи и погиб).[5] Роману случалось выказывать и прямой характер, но чаще лукавый и кичливый, он и сам не чуждался мятежных замыслов и если в другие времена умел их скрывать, то при царице Евдокии, которую я уже живописал, обнаружил свои сокровенные намерения. Романа немедленно уличили, и его дерзость не осталась бы без возмездия, если бы не человеколюбие Евдокии, избавившее его от осуждения и приведшее к неправильным суждениям саму царицу.[6] Она полагала, что, возведя на престол того, кого не погубила, а спасла, она сохранит за собой всю власть и Роман ни о чем против ее воли и помышлять не станет. Но, верно все рассчитав, цели своей она не достигла. Совсем недолго изображал он покорность, а потом сразу показал свой норов: чем больше она стремилась управлять им и держать властителя, как льва в клетке, тем сильнее ненавидел он узду и зло косился на удерживающую его руку. Сначала он только раздраженно бормотал сквозь зубы, а затем стал открыто проявлять неудовольствие.

XI. На меня он смотрел снизу вверх; будучи еще частным человеком, был предан мне, как раб, и воспользовался от меня коекакой помощью, а взойдя на престол, этого не забыл, так чтил и любил меня, что даже вставал при моем приближении и отличал меня больше всех из своих близких. Но это просто пришлось к слову. Роман желал царствовать самодержавно и один распоряжаться всеми делами, но, никаким доблестным деянием еще не ознаменовав своего правления, ждал подходящего момента. С этой целью, а также ради спасения государства и провозгласил он поход против персов.[7]

XII. Следуя своему обыкновению подавать царям благие советы, я старался удержать Романа, говоря, что прежде надо подумать о войске, составить списки, призвать союзников и, только когда все будет готово, начинать войну. Но те, кто обычно мне перечили (за исключением некоторых), и в тот раз все испортили. Зло восторжествовало, и царь, облачившись с ног до головы в доспехи, из дворца со щитом в левой руке, с копьем, «крепко в составах сколоченным, двадцать два локтя длиною»[8]- в правой вознамерился отразить натиск неприятеля и поразить его прямо в грудь. Все кругом кричали, ликовали и били в ладоши, и лишь я один хмурил брови, догадываясь, насколько было возможно, о том, что ожидает нас в будущем.[9]

XIII. И вот во главе всего войска царь выступил против варваров, не зная, ни куда ему идти, ни что делать. Он блуждал, выступал в одно место, а прибывал в другое, бродил по Сирии и Персии, и если что и удалось ему, так это завести подальше в горы и расположить на высоких холмах свое войско, вновь его спустить, увести по узким дорогам и таким ловким маневром погубить множество своих людей. Тем не менее он возвратился с победным видом, но трофея ни мидийского, ни персидского с собой не принес и возвеличил себя разве лишь тем, что ходил походом на врага.[10]

XIV. И стало это первым поводом для его кичливости. С тех пор он отвернулся от царицы, презрел людей вельможных, пренебрег советниками и (неизлечимая болезнь царей!) сам себе служил и советником, и наставником. Клянусь богом, которого чтит философия, я, проникнув в его губительные замыслы, тревожился за царицу и боялся, что придут в расстройство и волнение государственные дела, поэтому отвращал я Романа от его намерений, напоминал ему о договорах и при случае внушал ему страх, говоря, что развязка может оказаться противоположной ожиданиям. А поскольку и царица, терпя постоянные обиды, исходила гневом и таила на него зло в своем сердце, я делил себя между ними двумя и с Евдокией вел речь о Романе, с Романом о Евдокии.

XV. Прошло немного времени и уже ранней весной царя стали тревожить мысли о неприятеле, а достигнутая победа перестала казаться столь несомненной. Начались новые приготовления к другой войне, и - опущу подробности - принял в этом походе участие и я. Роман так принуждал меня сопровождать его, что я не мог отказаться; сокращая свою историю не стану теперь называть причину, по которой он окончательно меня подчинил себе (расскажу о ней, когда буду описывать эти события), но от необходимости идти с ним я не уклонился, чтоб не вызвать обвинений в злом умысле против царя и чтобы вообще все у него не пошло прахом.[11]

XVI. Признавая мое полное над ним превосходство (я говорю о науках). Роман полагал, что больше меня смыслит в военном деле, но, увидев, что я хорошо разбираюсь в тактике, в том, как строить отряды и боевые порядки, как сооружать машины и брать города, и вообще владею военным искусством, хотя и был восхищен, тем не менее начал мне завидовать и, как мог, противодействовал и противился мне. Я говорю это для тех, кто участвовал тогда в этом походе и может подтвердить, что в моих словах нет преувеличения.

XVII. И вот началась новая война, не лучше предыдущей; одна стоила другой и успех имела одинаковый, хотя своих воинов мы потеряли тысячи, вражеских же захватили не то двух, не то трех, но все-таки поражения не потерпели и шум против варваров подняли отчаянный.[12] Хвастовства и бахвальства от этого еще прибавилось, поскольку дважды водил он в поход свое войско и ни у кого совета не спрашивал. На деле же именно из-за злонравных советчиков и свернул он с прямого пути.

XVIII. С царицей Роман обращался, как с пленницей, и его хватило бы даже на то, чтобы выгнать ее из дворца; кесаря же он держал на подозрении и неоднократно собирался схватить и убить, но всякий раз передумывал и не осуществлял замысла, а пока взял с него и его сыновей клятву верности. А так как не было у него благовидного предлога исполнить свое намерение, он снова, в третий и уже последний раз двинулся в поход против варваров, ибо с приходом весны они не переставая грабили ромейские земли и огромными толпами совершали набеги.[13] Снова выступил из столицы Роман, ведя за собой гораздо больше сил, чем прежде, союзнических и своих.

XIX. Роман сделал так, как обычно поступал в гражданских или военных делах: ничьим мнением не поинтересовался, но сразу вышел из города и вместе с войском направился в Кесарию.[14] Там он, однако, замешкался и, откладывая дальнейший поход, дал повод себе и другим думать о возвращении.[15] Но не мог он принять позора на свою голову и потому, вместо того чтобы заключить мирный договор с врагами и заставить их прекратить ежегодные набеги, то ли отчаявшись, то ли осмелев больше нужного, очертя голову двинулся на неприятеля. А те, узнав о его приближении, решили завлечь его подальше и затянуть в западню; с этой целью они выезжали из строя на конях нам навстречу, а потом, будто пускаясь в бегство, возвращались назад; несколько раз они повторяли этот маневр и таким образом сумели захватить и пленить некоторых наших военачальников.

XX. Забыл упомянуть: от Романа укрылось, что царь персов или курдов [16] находится с войском и ему оно было обязано основными успехами. Роман же не верил людям, которые своими глазами видели царя, мира заключать не хотел и считал, что одним ударом разделается с противником. Этот неуч в военном деле распылил силы, часть оставил при себе, часть отправил в другое место и вместо того, чтобы выставить всю армию, выстроил против врага меньше половины.[17]

XXI. Того, что случилось дальше, я и хвалить не в состоянии, и порицать не могу. Царь сам принял на себя всю опасность. В этом и состоит противоречие. Ведь если расценивать Романа как бесстрашного человека и отважного бойца, то его поведение дает повод для похвал. Если же учесть, что по правилам военной науки лучше бы Роману, как первому военачальнику, стоять поодаль, отдавать воинам необходимые распоряжения и не рисковать безрассудно своей жизнью, этот царь достоин жестокого осмеяния. Что же до меня, то я скорее с теми, кто его хвалит, а не обвиняет.

XXII. Итак, вооружившись с головы до ног, Роман обнажил меч против неприятеля. Я слышал от многих, что он убил в тот день множество вражеских воинов, а остальных обратил в бегство. Но потом нападающие, признав в нем императора, стеной окружили его со всех сторон, и когда Роман, раненый, упал с коня, царя ромеев схватили и пленником привели во вражеский лагерь; его войско рассеялось, небольшая часть спаслась бегством, а большинство были взяты в плен или стали жертвой меча.[18]

XXIII. Пусть, однако, подождет рассказ о царском пленении и о том, как обошелся с Романом его победитель. Прошло немного времени, и один из беглецов первый явился в столицу, распространяя весть о случившейся беде; за ним прибыл второй, за вторым - третий. Ничего определенного они не сообщали, но все толковали о несчастье. Одни говорили, что царь скончался, другие утверждали, что он только взят в плен, третьи - что видели его раненым и упавшим на землю, четвертые - будто его связанным (они сами свидетели) вели во вражеский лагерь. Эти события были обсуждены на совете в столице, царица спросила, что ей делать, и все решили, что на Романа, то ли он в плену, то ли мертв, внимания сейчас не обращать, а власть взять в свои руки ей самой и ее сыновьям.

XXIV. При этом одни отдавали царство ее сыну и чаду, оставляя не у дел мать, другие снова вручали всю власть ей. Что же до меня, то я не одобрял ни того, ни другого и (не стану лгать) полагал, что им следует править совместно: ему выказывать сыновье послушание родительнице, а ей распоряжаться государственными делами совместно с чадом своим. Такое решение было по душе и царю Михаилу, который добивался того же самого. Но те, кто желал прибрать к своим рукам царство и стремился использовать власть ради собственной выгоды, подстрекали ее к единодержавному правлению, а его заставляли не слушаться мать.

XXV. Не знаю, как мне тут выразить восхищение Михаилом. Со мной одним советуясь о государственных делах, хотел он, если только это угодно матери, отстраниться от власти и не желал перед нею ни заноситься, ни себя унижать. Я нередко сводил их вместе, и он до такой степени опасался перечить матери, что даже краснел и смущался, когда должен был взглянуть ей в лицо. Между тем еще до того, как было принято решение, в столицу по приказу царицы прибыл кесарь,[19] который согласился с моим мнением и высказался за совместное правление царской семьи.

XXVI. Не успела улечься эта волна, как в тот же день с ревом вздыбилась на нас другая. Предводитель вражеского войска, увидев плененного ромейского царя, не возгордился успехом, но был смущен своим счастьем и отнесся к победе с таким благоразумием, которого от него никто и ждать не мог. Он утешил пленного, разделил с ним трапезу, удостоил почестей, снабдил стражей, освободил от оков тех, кого тот назвал, отпустил всех пленных, о которых тот просил, а в конце концов и его самого освободил из плена, заключил брачное соглашение и, взяв клятвенные заверения, с блестящей свитой отправил на родину.[20] Это и стало началом зла и основной причиной многих несчастий. Сподобившись того, на что он никак не рассчитывал. Роман решил, что без труда вернет себе Ромейское царство, и сам стал вестником счастья, последовавшего за несчастьем: собственноручно написал царице письмо, где извещал обо всем с ним случившемся.

XXVII. Во дворце тотчас же начались шум и суета - одни удивлялись, другие и поверить не могли такому обороту событий. Царица тоже пребывала в замешательстве и не знала, что ей делать. Среди этих недоумевающих и отчаявшихся людей находился и я, и когда все стали спрашивать моего совета - особенно настаивал и требовал его от меня мой драгоценный царь,[21] - я ответил, что от Романа надо избавиться, в пределы царства его не пускать, а также повсюду разослать указ об отстранении его от власти. Людям основательным мой совет показался полезным, но другие рассудили иначе.

XXVIII. Так обстояло дело, и царь Михаил, опасаясь за свою судьбу и остерегаясь свирепого нрава Диогена, принял решение, сулящее ему безопасность и, надо полагать, весьма разумное. Он удалился от матери, стал действовать самостоятельно и, воспользовавшись советами двоюродных братьев - я имею в виду сыновей кесаря,[22] - заручился поддержкой дворцовых стражников (племя это - все из щитоносцев, потрясающих в руках тяжелыми железными и обоюдоострыми секирами). И вот разом ударили эти воины по щитам, закричали во всю силу своих глоток, лязгая секирами и завывая, явились к царю, чтобы защитить его от опасности: они окружили его кольцом и, не прикоснувшись к нему и пальцем, отвели в верхние этажи дворца.[23]

XXIX. Так поступили эти люди. Те же, кто находился с царицей (среди них оказался и я), не могли понять, что происходит, и чуть не остолбенели от ужаса в ожидании приближающейся беды. Удержать царицу было нельзя - закутав покрывалом голову, она бросилась бежать к потаенной пещере и укрылась в этой норе,[24] а я остался стоять у входа, не зная, ни что со мной будет, ни куда мне деться. Однако царь, оказавшись в безопасности, в первую очередь позаботился обо мне и разослал по всему дворцу людей с приказом искать и найти меня. Они меня обнаружили, приняли в руки свои и, как счастливую находку и бесценный дар, с ликованием доставили самодержцу. Увидев меня, он, будто спасшись от бури, вздохнул с облегчением и велел мне распорядиться наилучшим образом.XXX. Я принялся за государственные дела: чем-то распоряжался, что-то приводил в порядок, чтобы оградить столицу от натиска волн, а другие в это время раздумывали о том, как поступить с матерью государя. Опуская подробности, скажу, что решено было удалить ее из города и поселить на берегу моря, там, где сама она воздвигла храм богоматери. Так сразу все и свершилось, хотя царь, чадо ее (я хорошо это знаю и, бог - свидетель, могу достоверно и во всеуслышание утверждать), не хотел изгнания матери и лишь уступил давлению обстоятельств, противных его воле.[25]

XXXI. Затем, как это обычно делается и говорится в таких случаях, все стали судить и рядить о царице, обвинения полетели в нее тучей стрел, и было принято второе решение: облачить се в монашеские одежды, что тоже было исполнено. Вот вкратце все о царице.

XXXII. Диоген же, не удовлетворившись освобождением из плена, готов был на все, чтобы только овладеть престолом, и уже стеклась к нему со всех сторон огромная толпа воинов. Переходя с места на место и не встречая никакого сопротивления, он чувствовал себя в полной безопасности, присваивал казенные деньги и в конце концов со всем войском прибыл в прославленный на всех наречиях город - я говорю об Амасии.

XXXIII. Царь сразу же доверил войско младшему из сыновей кесаря [26] (муж этот на руку скор, умом непревзойден и остер и как никто другой умеет постичь и объяснить суть каждого дела). И вот, подойдя к городу, в котором обосновался Диоген, он сначала остановил свое войско, а потом начал завязывать непрерывные стычки с врагом, вводил его в заблуждение и всеми средствами старался или схватить Романа, или изгнать его из города. А тому ничего не оставалось, как только решиться выйти из стен города и со всем воинством двинуться в боевом строю на противника. Отряды встретились, и множество воинов пало с обеих сторон. Затем наш полководец, будто крылатый всадник, погнал коня на противника, как башня, обрушился на неприятельский строй, потеснил и рассек его на множество частей. И одни враги в этом бою были убиты, другие захвачены в плен, и лишь совсем немногие спаслись бегством - среди них Диоген,[27] пустивший вскачь своего коня. Это событие вселило в нас первые надежды.[28]

XXXIV. Для Диогена же стало оно началом конца. Вместе с несколькими воинами заперся он в небольшой крепости,[29] где и был бы наверняка немедленно схвачен, если бы не одно непредвиденное обстоятельство. Дело в том, что к Роману явился некий муж, родом из Армении, человек глубокого ума и убежденный наш противник. Когда Роман был еще царем, он получил от него какую-то высокую должность [30] и теперь, решив отблагодарить его в несчастье, привел с собой множество воинов, вселил в Диогена мужество, много всего ему наобещал, воевать с нашим войском не позволил, а увел в Киликию, защитил от нашего натиска киликийскими долинами, снарядил для Романа воинов, дал денег и облачил его в царские одежды. Сначала этот опасный человек вооружил Романа, а потом стал ждать удобного случая, чтобы сразиться с нашим войском.

XXXV. И снова стали мы раздумывать и решать, что делать. Одним любо было заключить мир с Диогеном, уступить ему долю власти и на этом успокоиться, другие предпочитали воевать и хотели пресечь его дерзкие расчеты на будущее. Сначала испытали мирные средства и отправили ему от царя письма, сострадательные и милостивые. Роман, однако, оскорбился милосердием, которое проявляется к человеку, ни в чем не повинному, и выставил свои требования, причем от притязаний на трон не отказался, какойнибудь скромной долей власти не удовлетворился, но в ответах выказал строптивости еще больше, чем в мыслях.

XXXVI. Царь оставил эти попытки и, подчиняясь необходимости, отдал войско в распоряжение старшего из сыновей кесаря - Андроника [это муж роста необыкновенного, нрава благородного и души приветливой и доброй], доверил ему распоряжаться всеми восточными землями и послал против Диогена.[31] Андроник сначала сплотил в единое целое и воодушевил одной мыслью все войско - при этом он со всеми обращался дружелюбно и обходился с каждым по-особому, а второй целью поставил скрытно от Диогена приблизиться к стенам Киликии, извилистыми ущельями и труднопроходимыми тропами перевалить через ее горы и неожиданно предстать перед врагом. Так они поступили и в соответствии с замыслом двинулись по узкой и обрывистой тропе. Царь же мучился от мысли, что наше войско настигнет Романа, который или в бою будет убит, или в плену изувечен.

XXXVII. Я сам свидетель, как часто проливал царь слезы о Диогене и готов был избавить его от страданий ценой собственной безопасности, ибо, как он говорил, его связывают с этим человеком узы дружбы и договор, преступить который он страшится. И вот людям священным и души миротворной он доверяет передать Роману слова дружбы и вручает им для своего врага письмо, содержащее любые обещания, способные склонить к покорности даже железную душу.[32]

XXXVIII. Но еще прежде, чем прибыли эти письма, Роман начал войну, при этом он сам остался в стенах крепости, которую до того занял вместе с немногими своими воинами,[33] а армянину Хачатуру - о нем я уже рассказывал - отдал под командование почти все войско и, как тогда казалось, в добрый час отправил его на битву. Ведя за собой пеших и конных, Хачатур успел занять удобную позицию и выстроил в боевом порядке своих воинов (почти все они были душой отважны, и телом крепки).

XXXIX. В строю против Хачатура стоял и сам Андроник. Но прежде, чем сомкнулись ряды и началась рукопашная схватка, Франк Криспин[34] (я пишу это в день его смерти), так вот этот самый Криспин, который сначала был врагом ромеев, а потом переменился и уже, казалось, любил нас не меньше, чем раньше ненавидел, - и он стоял рядом с Андроником, вселяя мужество в полководца и набираясь мужества от него, - увидев построившееся вражеское войско, возбудил в себе мужество и, предупредив Андроника, что ударит по коннице, помчался во весь опор, увлекая ва собой своих людей, врезался в гущу врагов, рассек их строй, а когда после короткого сопротивления неприятель повернул назад, с несколькими воинами бросился за бегущими, многих убил, а многих взял в плен живыми.

XL. Войско Диогена было разбито и рассеяно, а Андроник как победитель вместе с Криспином вернулся в приготовленный для него шатер. Вскоре к полководцу явился один из конников, ведя за собой какого-то пленного. Им оказался армянин Хачатур. Хачатур рассказал, что во время бегства упал с коня в какую-то канаву и спрятался в кустарнике. Его заметил один из преследователей, бросился, чтобы убить, но, увидев его слезы, только снял одежды и оставил его голого под кустом; потом его, голого, увидел другой воин и тоже бросился, чтобы убить, но Хачатур сказал: «Если ты пощадишь меня и отведешь к полководцу (он назвал его по имени), то в дар получишь полную пригоршню монет». Узнав говорящего, Андроник счел это второй своей удачей, украсил и облачил его достойно столь доблестного полководца и заключил под стражу без оков.

XLI. Не питая надежд на горстку оставшихся при нем воинов, Диоген рассчитывал на союзников, которые должны были к нему вскоре подойти из Персии.[35] Он ободрял своих людей и вселял в них надежды, но пад жертвой как раз тех, кому поверил и кому вручил ключи от крепости. Договорившись с нашим полководцем и получив от него заверения в безопасности, они открыли ворота, впустили наших воинов и даже привели к дому, в котором расположился Диоген. И, о жалкое и печальное зрелище, в полном отчаянии, со связанными, как у раба руками стоял Роман, позволяя делать с собой все что угодно. [Они велели ему немедля надеть монашеское платье]. Роман облачился в черное и, сняв покров с головы, дал первому желающему обрезать себе волосы. Находившиеся там наскоро совершили над ним обряд преображения, вывели из крепости и, ликуя, привели к Андронику. А тот, не выказывая к нему никакой надменности, поскорбел о судьбе Романа, подал ему руку, ввел в свою палату и разделил с ним роскошную трапезу.

XLII. До сих пор мое повествование легко шло по гладкой и царственной дороге (говоря богословским языком).[36] Но с этого места оно замедляет ход и отказывается рассказывать о событиях, которые не должны были произойти, но которые (я позволю себе употребить те же слова) обязательно должны были произойти. Не должны - по благочестию и отвращению ко всякому злу, должны - по состоянию дел и обстоятельствам. Преданные царю приближенные, боясь, как бы Диоген не выкинул еще чего-нибудь неожиданного и не доставил новых хлопот императору, втайне от него самого отправили письмо облеченному тогда властью с приказом вырвать глаза Роману.

XLIII. О случившемся царь ничего не знал, и, свидетель - бог, - ведь я пишу не льстивую, а самую что ни на есть истинную историю, позже пролил слез больше, чем сам Роман выплакал перед наказанием. Да и тогда, когда сообщили царю о пленении Диогена, он ведь не запрыгал от восторга и никак иначе не проявил перед окружающими своей радости, и, если бы не опасения людской хулы, горе его не знало бы границ. Лишившийся глаз Диоген был заключен в монастырь, который сам основал на острове Проти,[37] где прожил совсем недолго и скончался, не проведя на царском престоле и четырех лет.[38] Власть полностью взял в свои руки Михаил.

*****

ПРИМЕЧАНИЯ

1. В годы правления Константина Дуки и Евдокии империя подверглась сильнейшему натиску со стороны турок-сельджуков. Сельджуки вторглись в Армению, захватили Ани и начали наступление на Малую Азию. В 1067 г. они нанесли поражение византийскому войску около Мелитины и совершили опустошительный набег на Кесарию. На обратном пути турки ограбили Киликию. Все попытки константинопольских правителей оказать сопротивление новому врагу оказались бесполезными.

2. Принимая царскую власть, Евдокия по требованию синклита и синода поклялись не вступать в новое супружество (текст этой клятвы сохранился и ныне опубликован). Однако люди, стремившиеся поставить во главе государства «сильного царя» (вероятно, сторонники «партии» военной аристократии), убедили патриарха освободить царицу от клятвы. После этого Иоанн Ксифилин сам начал убеждать высокопоставленных должностных лиц в необходимости нового брака императрицы (Аттал., 92). Естественно, что такой ход событий ущемлял интересы Дук, и потому подготовка к новому браку велась в глубокой тайне. Пселл, как сторонник Дук и друг кесаря Иоанна, само собой разумеется, не был посвящен в эти приготовления, и слова Евдокии оказались для него полной неожиданностью.

3. Т. е, Иоанна Дуку.

4. Роман Диоген был провозглашен императором 1 января 1068 г. Радость кесаря Иоанна, несомненно, была притворной: царская власть уплывала от Дук. И действительно, кесарь, по утверждению Атталиата (Аттал., 101), оказался скорее заговорщиком, нежели помощником нового царя.

5. Отец Романа Константин Диоген, женатый на племяннице Романа III Аргира, начал свою карьеру еще при Василии II, занимал высокие административные посты на севере Балканского полуострова, носил титул патрикия. В 1031 г. был обвинен в заговоре и отдан под следствие. Не дожидаясь суда, Константин бросился со стены Влахернского дворца и погиб.

6. Роман Диоген, женатый первым браком на дочери Алусиана, был назначен при Константине Х Дуке дукой Сердики и получил от него титул вестарха. Уже после смерти этого императора он начал организовывать заговор, но был предан, доставлен в столицу и судим. Красавца Романа пожалела Евдокия, которая вместо наказания отправила его на его родину в Каппадокию. Из Каппадокии и вызвали его вновь в Константинополь, чтобы отдать трон и руку царицы. Атталиат относится к Роману с неизмеримо большей симпатией, чем Пселл, и подробно описывает красоту и мужество нового царя (Аттал., 99).

7. Персами Пселл, как и другие византийские авторы, именует турковсельджуков.

8. Пселл цитирует Гомера («Илиада», XV, 673). В этом контексте гомеровские слова рассчитаны на комический эффект.

9. Возможно, Пселл действительно был настроен отрицательно к этому предприятию, однако именно он оказался автором дошедшей до нас «прощальной речи», которая предназначалась для произнесения от имени константинопольцев перед отправлением Романа в поход. Как и положено, Пселл превозносит в ней царя и хвалит его начинание.

10. Роман Диоген выступил в этот поход через два месяца после прихода к власти, т. е. в начале марта 1068 г. Его войско состояло в основном иа наемников и было плохо вооружено. Михаил Атталиат, который сам участвовал в этом походе, оценивает его результаты не столь пессимистично: Роман дал ^яд победных сражений, успешно штурмовал несколько городов в Сирии, нанес поражение сельджукскому отряду в Каппадокии. Впрочем, в общей оценке похода ПсеАл, вероятно, недалек от истины: ничего, кроме демонстрации силы, он империи не принес. Вернулся Роман «в разгар зимы» 1068/1069 г.

11. Отправляясь во второй свой поход, Роман Диоген выступил из Константинополя, «не дожидаясь пасхальных дней» 1069 г. Несмотря на обещание, Пселл так и не рассказывает, по каким причинам Роман Диоген вынудил его идти вместе с ним. Можно предполагать, что царь не хотел оставлять в столице опасного и недоброжелательного царедворца. Впрочем, Пселл дошел с войском только до Кесарии, откуда вернулся назад в Константинополь.

12. Во время второй кампании Роман Диоген дошел с войском до Месопотамии, решительной победы нигде не одержал и к концу 1069 г. возвратился в столицу.

13. Уже в 1070 г. сельджуки начали новое наступление в Сирии и Армении и двинулись на Алеппо.

14. Роман Диоген выступил в третий свой поход ранней весной 1071 г.

15. Пселл, скорее всего, имеет в виду военный совет, о котором рассказывает Никифор Вриенний (Вриенний, 35). На совете стоял вопрос о том, следует ли войску продолжать движение или остаться на месте и отражать натиск сельджуков. Мнения участников разделились, но в конце концов Роман «по совету льстецов» решил двигаться дальше.

16. Пселл имеет в виду сельджукского султана Алп-Арслана.

17. Обвинения Романа Диогена в невежестве в военном деле, конечно, продиктованы ненавистью писателя к императору. Тем не менее Роман действительно отделил от основных сил значительный отряд своего войска под командованием Иосифа Тарханиота, который, натолкнувшись на сельджукское войско, бежал в Мелитину (Вриенний, 37).

18. Так скороговоркой повествует Пселл о битве византийцев с сельджукским войском Алп-Арслана при Манцикерте (19 августа 1071 г.). Сведения различных авторов о ходе сражения расходятся (помимо византийских, об этом сражении сохранились сообщения у арабских и армянских историков). Роман Диоген пал жертвой предательства. Арьергард его войска, которым командовал Андроник Дука (сын кесаря Иоанна), обратился в неожиданное бегство, что привело к поражению всей армии. Разгром византийцев при Манцикерте открыл сельджукам путь в Малую Азию, что в конце концов поставило империю на грань катастрофы.

19. Кесарь Иоанн Дука был выслан Романом из столицы и жил в своем вифинском имении. От этого периода сохранилось одно письмо кесарю Пселла, в котором писатель, утешая Иоанна, говорит о том, что императрица сохранила к нему доброе расположение,

20. Согласно договору Алп-Арслана с Романом Диогеном, последний уступал сельджукам большую территорию (в том числе Манцикерт, Антиохию и др.) и обязался выплачивать султану ежегодную дань. В обмен сельджуки обещали не тревожить границ империи. Роман Диоген согласился также выдать свою дочь за сына Алп-Арслана (по другим источникам, женить сына на дочери султана).

21. Т. е. Михаил VII, в царствование которого писалась эта часть «Хронографии».

22. Сыновья кесаря Иоанна: старший - Андроник, младший - Константин.23. Михаил VII Дука (Парапинак) был провозглашен единодержавным правителем 24 октября 1071 г.

24. Несколькими штрихами дополняет этот эпизод Никифор Вриенний (в целом его рассказ основан на «Хронографии» Пселла). В то время как воины Андроника и Константина Дуки отвели Михаила в верхние этажи дворца, люди самого кесаря Иоанна отправились в покои Евдокии, которая, испугавшись, укрылась в «тайном помещении, похожем на пещеру» (так Вриенний понимает «потаенную пещеру» у Пселла!), где и спряталась, «полумертвая от страха». Однако сам кесарь явился к царице и успокоил ее (Вриенний, 45 сл.).

25. Императрицу изгнали в Пиперудский монастырь на берегу Босфора.

26. Т. е. Константину.

27. Отсюда начинается текст новонайденной рукописи Пселла, совпадающий с «Хронографией». В переводе мы учитываем ее чтения. Слова и фразы,содержащиеся только в новой рукописи, заключены в квадратные скобки.

28. Согласно Атталиату, Роман Диоген обосновался в крепости Докея в Армениаке, куда ему на помощь подошел отряд под командованием Феодора Алиата. Константин напал на войско Романа, когда оно вышло из крепости, чтобы укрыться в Киликии, откуда свергнутый царь был родом (Аттал., 169 сл.).

29. Крепость носила название Тиролей (к юго-западу от Кесарин).

30. Хачатур (так звали неожиданного спасителя Романа Диогена) был назначен царем катепаном Антиохии.

31. В связи с этим походом Пселл направил Андронику выспренное и льстивое письмо, в котором провозглашал его «спасителем Ромейской империи».

32. Немного подробней повествует об этом посольстве Вриенний. Михаил предложил прощение Роману. Свергнутый царь, однако, воспринял такое предложение как оскорбление, ибо не мог признать за собой никакой вины и не отказался от претензий на царскую власть. Любопытно, что послов (людей «священных и души миротворной» - у Пселла) Вриенний именует «дурными» (Вриенний, 48).

33. Имеется в виду крепость Адана.

34. Франк Криспин - известный и по западным источникам Роберт Крепин, норманский полководец. Воевал в Испании против арабов, сражался в Италии, потом поступил на византийскую службу; при Романе Диогене был обвинен в подготовке мятежа и сослан. Михаил Дука вернул Крепина из ссылки. Точная дата его смерти, к сожалению, неизвестна, но в 1075 г. его уже не было в живых (Вриенний., 59). Это замечание Пселла позволяет определить время завершения второй части «Хронографии» (если, конечно, писатель не имеет в виду годовщину смерти Крепина).

35. Роман Диоген не только рассчитывал на своих союзников-сельджуков, но и тщетно пытался привлечь на свою сторону и Крепина (Вриенний, 54).

36. Выражение «Царственная дорога» встречается в Библии и используется раннехристианскими писателями, например Евсевием.

37. Остров Проти - один из Принцевых островов (традиционное место ссылки в Византии) у азиатского берега Мраморного моря.

38. Роман Диоген был ослеплен в Котиее. Палач оказался очень неумелым и должен был четыре раза запускать раскаленное железо в глаза царю. Пселл повествует об этом эпизоде с явным смущением и при этом всячески старается выгородить Михаила VII. Напротив, Атталиат полностью возлагает вину за эту акцию на царя Михаила и отпускает по этому поводу несколько гневных тирад (Аттал., 175 сл.). Пселл, который, несомненно, несет долю ответственности за жестокую казнь, счел возможным отправить ослепленному монарху утешительное послание, где сулил ему царство небесное и всячески обелял царя Михаила VII. П. Безобразов называет это письмо «нахальным издевательством над умирающим несчастливцем» (Безобразов П. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл. М., 1890, с. 116).

МИХАИЛ VII

I. Приступая к рассказу о самодержце Михаиле Дуке или, вернее, собираясь, как подобает в сокращенном изложении, описать его в общих чертах, я прежде всего молю своих слушателей, да не вообразят они, будто речи мои превосходят его нрав и деяния, напротив - они его недостойны. Глядя на Михаила, я всегда восхищаюсь (слушая его речи - поражаюсь и восхищаюсь еще больше), те же чувства испытываю я, и когда пишу о нем. Я не могу заставить себя не восторгаться Михаилом, и пусть не вызовут мои слова недоверия и подозрения, что они лживы, только потому, что пишутся при живом царе. Ведь с той целью и составляю я эту историю, дабы узнали люди, что есть на свете нрав истинно божественного склада, превосходящий известную нам человеческую природу.

II. Не знаю, о какой из его добродетелей мне рассказать прежде всего. Начну с того, что ни один из его подданных, будь то человек низкий, или, напротив, из порядочных и добрых, не остался без его внимания, не слышал от него дурного слова, никого он на людях не оскорбил, ни от кого, даже уличенного в дурных делах, не отвернулся. Когда кто-нибудь бесстыдно вел себя с ним, царь предпочитал смириться с его бесстыдством и не порицать при всех этого человека. Более того, Михаил, застав на месте преступления тех, кто шел к нему со злым умыслом, особенно из числа телохранителей, которым он себя вверил, этих людей не бранил и не устрашал. Часто он даже ловил с поличным ворующих из царских. ларцов, а потом без возмущения и укоров их отпускал. Обладая непревзойденным умом и приобретя опыт в государственных делах, которыми занимается непрерывно, он прекрасно изучил все налоговое обложение, платы и выдачи,[1] куда сколько из казенных денег направляется и откуда они вновь поступают в казну. Он знает, как изготовляются статиры, какой их вес по норме, какой избыточный, какой недостаточный, как обращаться с пробирным камнем и сколько благородного металла содержится в золоте каждой пробы.[2] И чтобы не перечислять всего подробно, скажу: всем Михаил овладел в совершенстве, в разговорах он с любыми сведущими людьми выказывал превосходство во всех областях и похищал славу у знатоков.

III. Когда у него только начала пробиваться борода и щеки стали покрываться первым пухом, своим умом он уже ничем не отличался от зрелых мужей. Он не предавался удовольствиям, не сделался рабом желудка, отказывался бесстыдно бражничать, а от любовных радостей был далек настолько, что о большинстве их и особенно тех, которые не освящены законом, не имел никакого понятия. Михаил столь целомудрен, что если у кого в его присутствии слетает с уст дурное слово или просто любовь называется своим именем, то на лице его сразу выступает румянец.

IV. Может быть, кому угодно узнать, что [у ребенка царственного, а] у царя ребячливого и что доставляет ему радость? Книги по всем наукам, разные мудрые речи, краткие высказывания, сборники изречений, красота сочетания, разнообразное убранство речей, чередование стилей, новоречие, поэтический строй речи, а еще больше страсть к философии, постижение принципов, аллегорические толкования [и всякая другая наука]. Не знаю, был ли какойнибудь царь глубокомысленней Михаила и умел ли кто так схватывать суть каждого дела. Обычно полагается перечислять отдельно: одни речи и дела - царские, другие подобают философу, третьи - ритору, четвертые подходят для музыканта, небесный свод интересует астрологов, начертание фигур - геометров, силлогизмы - область философов, тайны природы - естествоиспытателей, одно для одного, другое для другого, и разделяются люди по своим занятиям. Но в Михаиле все сочетается вместе: он сопричислен к философам, сказал свое слово о зевгме и эмфазе[3]- как ритор, об отклонении и рассеянии лучей - как оптик, а когда пускается в иносказания,[4] подчас превосходит и самого писателя, которого выбрал себе в наставники и чье имя не устает произносить на людях.[5] Ямбами он не увлекается, но стихи сочиняет и выражает в них здравые мысли, хотя ритм ему и не очень дается.[6] Говоря коротко, стал он для нашей жизни созданием многоликим и великой любви достойным.

V. Видом своим он напоминает человека пожилого и похож на учителя или наставника: взор у него всегда сосредоточен, брови не надменные, не нависающие над глазами и не выдающие человека подозрительного, но растущие свободно и надлежащей формы. Его походка - не торжественная и важная, но и не ленивая и распущенная, но такая, которую бы похвалил музыкант, знающий толк в том, как поднимать и ставить ноги, голос - стройный и благозвучный, нс клокочущий в потоке речи, но и не глухой, и не едва слышный.

VI. Есть немало слов и дел, которые заставляют замкнуться в себе или, напротив, растравляют человеческую душу, но ни одно из них не ожесточило характера царя и не сделало его нрав замкнутым; он радостно смеется, жалобно плачет, гневается редко, а на доброе дело готов нередко, изучению законов много времени он не уделяет, но во время суда перечислит сразу все, извлекая их не из книг, а из глубины сердца. Он легко краснеет и не допускает никакого бесстыдства. Он ловко бросает мяч по кругу, но чтит лишь один небесный круг, ибо знает, что круговращение дел подобно игре в кубики, то бишь тому геометрическому кубу, который Платон отдает земле.[7] Охота приносит ему радость, но доволен он, только когда птица уходит невредимой, если же преследователь ее настигает, царь терзается душой и отводит глаза.

VII. Царский блеск не заботит Михаила, и он хочет, чтобы его голову красил не венец, а образы добродетели. Не все слова, что нашептывают ему в уши, доходят до его сердца, но огорчительные известия так и не проникают вовнутрь, а в душе запечатлеваются только приятные. Примером ему служит отец, которого он много превосходит, хотя и утверждает, что во всем ему уступает. Скажу, однако, о главном, чему я даже и восхищаться не в силах: тяжко пришлось Михаилу и на востоке, и на западе (начало всем несчастьям положили его предшественники),[8] и любой другой, даже самый стойкий, на его месте поддался бы напору бедствий и смирился бы со злом. А потом что? Лопнули бы скрепы державы, рухнула бы ее кровля, треснуло основание. Но твердость его души, неколебимость нрава выдержали напор, и если мы не причалили в гавани, то все-таки качаемся на плаву и еще не унесены в открытое море.

VIII. Таков он со всеми; что же до отношения к писателю, то его ни с чем нельзя ни сопоставить, ни сравнить. Ни к одному из братьев, ни к людям высокородным, ни к мужам священным и божественным не испытывал он такого доверия, как ко мне. В том, как он одаривал меня, прибавляя к одному подарку другой, становясь щедрее и щедрее, присовокупляя к каждому благодеянию следующее и все увеличивая свои милости, Михаил еще выдерживает сравнение с другими, но что касается врожденных свойств его характера, природы души, того, как он расцветает и переполняется весельем и радостью при моем появлении, как возносит меня выше всех мудрецов, не только ему знакомых, но и тех, о ком знает понаслышке, - в этом его и рядом ни с кем поставить нельзя. Да не поразит меня стрела укора и зависти!

IX. Я сокращаю свое повествование и потому не смог рассказать о многом: о его любви к жене, о том, какое дитя она ему родила, о его любви к обоим братьям, превосходным мужам, которых, однако, он сам много превосходил. Не стану воздавать царице хвалу за ее род, богатством и древностью превосходящий любой царский, хватит с нее нрава ее несравненного и красоты неподражаемой. А если, как говорится в трагедии, молчание красит женщину,[9] то оно - лучшее из ее украшений, ибо никто, кроме мужа, не слышал звука ее голоса, и без украшений она прекрасней, чем когда по необходимости их надевает.[10]

X. А каков этот самодержец с братьями! Он и в мыслях не имеет обращаться с ними, как с подданными, и непрестанно их одергивать, но с каждым из них делит царские обязанности и предоставил им самовластное правление. Расскажу и о дяде его, кесаре. Царь привязан к нему, восхищается его разумными советами и искусностью в любом деле. Сам он занимается гражданским управлением, а на него возложил все военные заботы.

XI. К уже сказанному добавлю вот что. Узнав, что я собираюсь рассказать о нем в своей истории, этот царь не велел мне писать, пока он сам не изложит главные свойства своего характера, и вскоре секретарь огласил мне его записи. До того, как их выслушать, я представлял себе, что его сочинение содержит нечто неизреченное и величественное. Но он в нем так себя принизил, таким дурным себя изобразил, так оговорил свою душу, что и железная природа не может не восхититься высотой его смирения. Уже одно это, о божественный царь, заменит все прочие твои добродетели и свойства.

Константин, сын царя Михаила Дуки [11]

XII. Сына царя Михаила Дуки - младенца Константина - я видел принимающим пищу на руках у кормилицы и с царским венцом вокруг головы. Я не описываю ни речей его, ни поступков (ибо не успел он еще ничего ни сказать, ни сделать), но только его внешность и нрав, а по ним, насколько возможно, и врожденную душу. Я не знаю подобной земной красоты! Его лицо выточено в форме совершенного круга, глаза огромные, лазоревые и полные спокойствия, брови вытянуты в прямую линию, прерывающуюся у переносицы и слегка загнутую у висков, нос с большими ноздрями, наверху слегка выдается вперед, а внизу напоминает орлиный; золотистые, как солнце, волосы пышно растут на голове. Губы у него тонкие [и одна к другой как бы прилаженные, сам ребенок живой] со взором сладким, слаще ангельского, и душа в нем светится не приниженная и не вознесенная, но кроткая, пробужденная божьим прикосновением.

XIII. Про Геракла рассказывают, что, увидев грудного младенца Аякса Теламонида, он завернул его в львиную шкуру.[12] Не раз прижимая к груди Константина, я молился о том, чтобы пошли ему на пользу мои речи. Снова и снова заключал я его в объятия, и да будет мне радость от него, когда, возмужав, примет он власть из рук своего отца. После взятия Трои Нестор из Пилоса наставлял Неоптолема, Ахиллова сына, что ему делать, дабы вырасти достойным мужем,[13] и я дал бы Константину такое наставление (может быть, превратившись в юношу, этот царь и прочтет мое сочинение): бери пример с отца своего и по нему меряй себя. Уподобься, дитя, родителю и плох не будешь.[14] А если еще продлится моя жизнь, посвящу я тебе и другое слово, когда уже сам дашь ты мне повод для сочинения. А если нет, хватит с тебя и уже сказанного, ибо другим людям даст оно материал, чтобы написать о тебе.

Андроник, брат царя Михаила Дуки

XIV. Этот царь, только вышедший из юношеского возраста, отличается необыкновенной приятностью, он увлекается красноречием, но не чурается и более глубоких предметов. Он дает мне пищу для размышлений, рассуждая об антиподах и отрицая их существование, поскольку, дескать, не могут они висеть вниз головой. Руки у него сильные, тем не менее человек он тонкий, искусный и умелый рисовальщик,[15] нрав имеет не скрытный и не лукавый, а для всех доступный. У него благородные привычки, он ловкий наездник и до того страстный охотник, что не может упустить зайца и готов вместе с журавлем взлететь в небо. Оратор он не очень ловкий, но и оплошностям в речи умеет придать прелесть.

Его брат Константин [16 ]

XV. Этот царь умом не быстр, но углублен в самого себя и видом напоминает настоящего наставника. Всегда он бодр и бывает весьма боек на язык, если ему приходится говорить. Он не легко уступает в споре, возражения встречает возражениями и старается убедить противника, но в конце концов все обращает в шутку и испытывает тихую радость от своих слов. Разум у него седовласого старца, душа твердая, и он не легко отказывается от поставленной цели. Щедр он умеренно, ладонь его широко не открыта, но и в кулак не сжата, он ловко умеет вскакивать на коня и искусно охотиться. Этот человек - драгоценный дар для матери и братьев.

Кесарь Иоанн Дука

XVI. Что мне сказать об этом муже, чтобы слова мои сравнялись с прелестями его нрава и добродетелями души? Многолик муж этот, прекраснейшее украшение нашей жизни, и составлен из двух противоположностей: умом превосходит всех, кого я когдалибо знал или видел, и в то же время выказывает столь великую кротость души, что подобен струе неслышно текущего масла. Что же до его военной науки, то на память приходят древние и прославленные кесари и то, что свершили и какие победы одержали Адриан, Траян и им подобные. Он не ниже их в этой науке, которой овладел не сам по себе и не случайно, но почерпнул из руководств по тактике, полководческому искусству и осаде городов, написанных Элианом, Аполлодором и другими.[17] Может быть, кесарь - прекрасный полководец, но уступает в том, что касается гражданских дел, правосудия и казны? Ни в коем случае! Как бритва к оселку (это пословица), стремится он ко всему хорошему. Может быть, легко поддается гневу? Тоже нет, разве только для вида. Может быть, он злопамятен? Но как раз в этом отношении кесарь человек удивительный и единственный. Может быть, бойкий на язык, он позволял себе дерзко и свободно разговаривать сначала с братом, а потом и с племянником? Ничуть не бывало! Для многих из нас он пример осмотрительности, всегда блюдет меру и перемежает серьезное шуткой, и только в одном этом он безудержен и неумерен.

XVII. Охотится он на разную дичь; его волнует полет птиц и бег хищников, он травит собаками и преследует пятнистого оленя, без ума любит медвежью охоту, и, хотя я не раз бранил его за это, охота составляет его неизменное развлечение. Так и делит он свою жизнь между книгами и охотой, вернее - это любимые его занятия на досуге, а когда он занят делами, то заботят его обязанности военачальника и все, чего требуют обстоятельства. Он понимает, заключать ему мир или биться с врагами, знает толк в отрядах, боевых порядках и расчленении строя, ему известно, где выстроить войско, как сделать плотней тыл и тоньше каре, какими бывают полый клин, [развертывание строя], смыкание, осада, конное сражение и пеший отряд в зависимости от обстоятельств, места [и сил неприятеля]. Но какой смысл перечислять! Кесарь во всех отношениях был выше всех людей, [кроме брата своего и племянника, двух непревзойденных императоров].

Письмо царя к Фоке [18]

XVIII. В письме царь сначала упомянул о тяжком изгнании, о том времени, которое вдали от своих и отчаянной бедности провел Фока, о его грязном плаще и рваных одеждах; потом написал о том, как по его приказу Фока вернулся, с какими великими почестями его приняли во дворце, с каким неописуемым радушием встретили, какими, как говорится, сатраповскими благодеяниями осыпали, как без промедления предоставил он ему все самое высокое и чтимое, что только есть в Ромейской державе, как наградил его титулами и воинскими чинами, вознес выше всех и одарил богатствами, достойными его сана.[19] «Кто, - продолжал он, - получил от меня ранг выше твоего? Кто еще наречен был другом царя, его ушами и оком? Кто еще мог при желании уговорить меня в чем угодно? С кем еще делил я важнейшие заботы? Ибо тебе одному открывал я то, что таил от брата и матери.[20] Кто ныне возводит на высшие должности и кто их отбирает? Не ими ли снискал ты себе известность, не этим ли возросло твое могущество? Не говорю уж о том, что ради тебя сделал я для твоего отца, брата и другой родни, скольких тебе в угоду из смирения частной жизни вознес к высшим чинам, сколько богатств приобрели эти вскормленные в бедности, а ныне облеченные высокой властью, гражданской и военной! Я даже на преступления их, тайные и явные, смотрел сквозь пальцы. А ведь знал, какое множество их совершается, но все сносил ради тебя, ибо надеялся, что ты один, помимо божьего благоволения, станешь моим утешением в бедах. Потому и выбрал, потому и приблизил я тебя, чтобы ты твердой рукой распоряжался моими владениями, полагая, что в одном тебе среди всех людей приобрел я союзника и соратника; с твоей помощью мечтал я унять разгулявшуюся бурю. А теперь? О тщетные надежды и напрасные ожидания! Какова неблагодарность! Я искал сокровищ, а нашел уголья. Надежды не напрасны только тогда, когда в них еще не разочаровались. Но мы только себе делаем хуже, полагая, что пожар можно загасить маслом.[21]

XIX. Молва, если она справедлива, ясно уличает тебя, что стал ты мне горем вместо утешения, врагом вместо союзника, губителем вместо помощника. Утверждают, что ты взялся за оружие, дабы наказать меня, от которого будто претерпел ты тягчайшую обиду и зло, что ты прилагаешь все силы, чтобы прогнать меня от прекрасного царского очага, и хочешь присвоить его себе. Только не это! Нет, магистр, нет - и в мыслях не держи такого! Да сгинут выдумщики и разносчики слухов - эти негодяи сеют плевелы [22] и из одной зависти рассказывают всякие небылицы, на их несуразицы и нелепицы нельзя обращать внимания. Этим чужакам, как я полагаю, нужно только одно: расколоть наше единомыслие, нарушить наше добровольное согласие. И да не восторжествует враг над нами, снова говорит он, если вспомнишь ты об этом богопротивном и несравненном по мерзости деянии. Не выкажи столь великой неблагодарности и несправедливости - ведь тебе не в чем упрекнуть твоих благодетелей; не сделай имя свое проклятием для людей и не послужи им позорным примером!»

XX. Отметив, что Фока призвал бога свидетелем страшных своих клятв, царь напомнил, что недремлющий промысел божий непрестанно обходит вселенную и неусыпным оком взирает на земные дела и всегда воздает за них людям после смерти: промысел каждому воздает той же мерой, в его сети попадают идущие кривым путем, он обращает в свою противоположность игру случая. «Если трепещешь ты перед божьим судом, если ждешь его приговора своим поступкам, поразмысли о непостоянстве земных дел. Пусть добрый совет предшествует делу, рассуждение замыслу, а мысль идет перед умыслом, ибо дело прежде всего принесло вред тому, кто рассудил дурно».

*****

ПРИМЕЧАНИЯ

1. «Платы и выдачи» (греч. syntaxeis kai pritaneia). Имеются в виду, видимо, денежные выплаты и натуральные выдачи, которые в большом количестве производила византийская казна.

2. Период правления Михаила VII - время значительного обесценивания и ухудшения качества золотой монеты.

3. Зевгма и эмфаза - понятия средневековой грамматики и риторики. Зевгма - подчинение одному члену предложения нескольких других, из которых грамматически согласуется с ним только один. Эмфаза - особая подчеркнутость какой-то мысли.

4. Иносказания или аллегорические толкования (естественно, в христианском духе) античных мифов, живописных изображений и т.п., принадлежали к излюбленным занятиям византийских философов и риторов. Несколько та- ких аллегорий принадлежат перу Пселла.

5. Константин Х Дука назначил Пселла наставником наследника престола Михаила. Плодом этой деятельности писателя явилось большое число сочинений, посвященных самым разным наукам, в том числе истории, философии, богословию, филологии и др., непосредственно адресованных Михаилу.

6. Именно за «сочинение ямбов», которым придворный философ занимался с молодым царем накануне неизбежного, казалось, краха империи, и обвиняет Пселла Михаил Атталиат и вслед за ним Продолжатель Скилицы.

7. Пселл имеет в виду представления Платона, изложенные в диалоге «Тимей», согласно которым земле как одному из четырех элементов («родов») бытия приписывается вид куба (см. Платон. Сочинения, т. 3, ч. 1. М., 1971, с. 498 и прим. 85).

8. Время Михаила VII было периодом тяжелейшего внешнеполитического кризиса империи. Поражение при Манцикерте в 1071 г. практически открыло сельджукам беспрепятственный путь в Малую Азию. В этом же году норманны взяли Бари - последний оплот византийского господства в Италии - и начали наступление на Балканы. Одновременно усилился нажим на Византию со стороны кочевых народов - печенегов и угров.

9. Софокл. Аякс, 293.

10. Жена Михаила VII - Мария или Марфа (по византийским источникам Аланская) - дочь грузинского царя Баграта IV, в будущем супруга императора Никифора Вотаниата, сменившего на престоле Михаила VII. О ее красоте с восхищением пишут и другие византийские историки.

11. Сын Михаила VII Дуки Константин родился в 1074 г. В младенчестве он был обручен с дочерью предводителя сицилийских норманнов Роберта Гвискара Еленой. Однако этот брачный контракт был расторгнут с приходом к власти Никифора III Вотаниата. В дальнейшем его обручили с Анной, дочерью царя Алексея I Комнина, будущей знаменитой писательницей Анной Комниной. Константин, однако, умер, не дожив до совершеннолетия. Анна Комнина дважды восторженно воспевала красоту юного Константина (Анна Комнина. Алексиада. М., 1965, 78, 117).

12. Аякс Теламонид - один из самых сильных и мужественных героев греческой мифологии, сражавшихся под Троей.

13. Нестор - «мудрый старец» гомеровского эпоса, Неоптолем - юный сын Ахилла. Рассказ о наставлениях, которые Нестор давал Неоптолему, содержится в «Гиппии Большем» Платона.

14. Цитата из Софокла («Аякс», 56).

15. Так без большой уверенности переводим мы греч. peri tas skias eukolos.

16. Константин, младший брат Михаила VII (родился в 1060 г.), уже в ранней юности проявил себя отважным воином. Он погиб в 1081 г. в битве с норманнами при Диррахии.

17. Элиан (конец I -начало II в.) - известный в античности и в средние века автор трактатов и руководств по военному делу. Аполлодор из Дамаска - знаменитый римский архитектор и инженер начала II в., автор «Полиоркетики» - руководства по осаде городов.

18. Согласно мнению всех исследователей, под Фокой здесь имеется в виду будущий император Никифор Вотаниат, который возводил свой род к Фокам (Аттал., 220). Никифор, крупный военный и государственный деятель, карьера которого началась еще при Константине Мономахе, занимал ряд высоких постов в провинции, участвовал в походах Романа IV Диогена. Панегиристом Никифора является историк Михаил Атталиат. В конце 1077 г. Никифор Вотаниат поднял мятеж в Малой Азии. Этим временем обычно датируется письмо. Однако анализ содержания письма, с нашей точки зрения, не подтверждает этой атрибуции. Скорее всего, это письмо царя Василия II к Варде Фоке при начале восстания последнего в 987 г. Каким образом письмо попало в рукопись «Хронографии», определить невозможно. Подробней см. Любарский Я. Н. Михаил Пселл. Личность и творчество... М., 1977, с. 181 и сл.

19. После первого мятежа против Иоанна I Цимисхия Варда Фока был пострижен в монахи и отправлен в ссылку на остров Хиос. Василий II вернул его в Константинополь, когда войско восставшего Варды Склира подошло к столице и приближенные царя искали достойного противника мятежнику. Возвращенному из изгнания Варде Фоке Василий в избытке предоставил богатства, почтил титулом магистра и назначил доместиком схол.

20. Брат Василия II - его формальный соправитель Константин VIII, мать - Феофано, которая была, согласно Скилице, возвращена из ссылки, когда ее сыновья пришли к власти.

21. «Загасить пожар маслом» - т. е. против одного мятежника (Варды Склира) отправить другого (Варду Фоку).

22. Намек на евангельскую притчу (Матф., 13, 25): «...пришел его враг и посеял между пшеницей плевелы, и ушел».

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова