Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Иоанн Киннам

КРАТКОЕ ОБОЗРЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ИОАННА И МАНУИЛА КОМНИНОВ

К оглавлению

Книга 5

1. Вот что происходило здесь. Так как теперь, по-видимому, никто ни с которой стороны не угрожал Римской империи, то царь для успокоения себя отправился в находящееся близ Византии местечко, по имени Лонги. Между тем как он там проводил время, наступил последний день жизни царицы Ирины — женщины, которая, как говорил я и прежде, целомудрием, скромностью и милосердием к нуждающимся далеко превосходила своих современниц. Она была матерью двух дочерей, из которых одна, старшая, была жива и жила у отца, а другая спустя немного умерла на четвертом году жизни. Но дитя еще продолжало бороться с болезнью, как царь, призываемый делами Запада, должен был оставить дело домашнее и отправляться на Запад. В то время распространилась молва, что алеманский король Фридерик поднял весь свой народ и идет со всеми силами на римскую землю. Так, по этой причине и потому еще, что тогда умер {222} гуннский король Гейза, царь отправился в Сардику. Пробыв там довольно долго и видя, что молва об алеманах еще не подтверждается, он сильно старался овладеть гуннским королевством. А с чего вздумалось царю покорить себе гуннское королевство, о том мы скажем. У этого Гейзы1 было два брата — Владислав и Стефан. Не знаю, за какую обиду он жестоко ненавидел обоих. Поэтому, после долгого странствования по разным землям, братья Гейзы пришли к царю и признали над собой его власть. Стефан женился на племяннице царя Марии, дочери севастократора Исаака, которая, как сказано, была прекрасна, а другой брат оставался неженатым. Так как по смерти Гейзы законное право2 призывало к власти {223} одного из братьев (ибо у гуннов есть закон, чтобы венец всегда переходил на одного из остающихся братьев), то царь старался возвратить их в отечественную землю, тогда как Гейза, пренебрегши отеческий закон, перенес власть на сына. Итак, гунны, с одной стороны уважая этот закон, а с другой — опасаясь нападения со стороны царя, лишили власти сына Гейзы Стефана и отдали ее одному из Гейзиных братьев, Владиславу, а Стефану, — говорю о старшем, — дали достоинство урума. Это имя у гуннов употребляется для обозначения наследника престола.

2. Так кончились дела этих родных братьев. После сего царь отправился в македонский город Филиппы для устроения дел Сербии. Управлявший тогда этой страной Примислав3 и прежде уже, как рассказано мной в другом месте, замышлял отложиться от царя и показывал самоуправство, а потому царь и прежде едва не лишил его власти и только по милости оставил в том же достоинстве. Теперь тот самый Примислав, не обращая никакого внимания на уверения и клятвы, начал опять приниматься за нововведения. Дознав отсюда неисправимость этого человека, царь лишил его начальства и передал управление бра-{224}ту его4, Белусу. Но сжалившись над судьбой Примислава, он хотя и удалил его оттуда, чтобы не представлять ему случая к новым злодействам, однако же подарил ему тучную землю с хорошими пастбищами для скота. Впрочем, Белус, спустя немного после того как был облечен властью, сложил с себя знаки правителя и, оставив отечество, удалился в гуннское королевство, где жил еще долго, пока не умер. Между тем царь положил призвать младшего его брата, который назывался Дезе и управлял сопредельной с Наисом Дендрой5, страной богатой и многолюдной, и, получив от него уверение в том, что во все время жизни будет ненарушимо сохранять покорность ему и, кроме того, подчинит римлянам всю Дендру, которой, как я сказал, был он правителем, объявил его архижупаном.

3. Около того же времени пришел по своей воле в Византию и султан Кличестлан6 с целью просить царя о своих пользах,— событие великое, до удивления важное, какого, сколько я знаю, прежде у римлян никогда не случалось; ибо не всего ли выше то, что человек, {225} управляющий такой страной и господствующий над столькими народами, предстал перед римским царем в качестве просителя? Я расскажу любознательным читателям, что тогда происходило. Воздвигнут был блистательный престол и поставлено очень высоко поднятое над полом кресло — зрелище, достойное великого удивления. Кресло было сделано все из золота и со всех сторон унизано в изобилии камнями, карбункулами и сапфирами, а жемчужин нельзя было и сосчитать, потому что ими в достаточном количестве обложены были все камни — каждый поодиночке, так как они находились один от другого в симметрическом расстоянии; и те жемчужины были тщательно округлены и белизной превосходили белизну снега. Таким-то светом облито было это кресло. А верхняя его часть, возвышающаяся над головой, столько превосходила блеском другие, сколько голова превосходнее соседственных с ней членов. На нем сидел царь и соответственной полнотой своего тела занимал его все. На царе была багряная одежда — вещь дивная. Она сверху до самого подола горела карбункулами и блистала жемчужинами, которые были не как-нибудь разбросаны, но расположены чудным узором, и искусство произвело из них на одежде как бы настоящий луг. С шеи на грудь спускался на золотых цепях необыкновенной величины и цвета камень: он горел, как роза, а по виду походил особенно на яблоко. О головном же украшении я считаю лишним и говорить. По обеим {226} сторонам кресла стояли, по обыкновению, рядами сановники, и каждый занимал место соответственно роду и важности правительственного его значения в государстве. Такова была обстановка царя. Вступив в среду, Кличестлан весь обратился в изумление. Царь предложил ему садиться, но он сперва упорно отказывался, и только видя, что царь еще более настаивает, сел на низкое и очень мало поднятое над полом кресло. Сказав и выслушав что следовало, он получил отпуск и удалился в покои, которые были отведены ему во дворце. А царь, гордясь великим своим успехом, приготовлялся совершить торжественное шествие от самого акрополя до славного храма Божьей Премудрости и хотел, чтобы в том шествии участвовал и Кличестлан. Но задуманное не исполнилось — этому воспротивился управлявший тогда церковными делами Лука1, говоря, что нечестивым не следует идти между божественными хоругвями и священными украшениями престола. Предположенному ходу помешал и другой случай. Когда уже настала глубокая ночь, вдруг страшное сотрясение поколебало землю, и византийцы, видя в этом подтверждение увещаний Луки, заговорили, что намерение царя не угодно Богу. Люди имеют обыкновение глав-{227}ным образом обращать внимание на настоящее, нисколько не занимаясь тем, что должно следовать далее. Конец дела живо объяснил значение случившегося. По прошествии долгого времени Кличестлан, пренебрегши заключенными с царем условиями, заставил римлян со всеми силами идти на персов. Но по какому-то несчастью римское войско, попав в неудобопроходимые места, потеряло многих знатных людей и было бы близко к великому бедствию, если бы царь не показал здесь, что он в воинских делах стоит выше пределов человеческой доблести. Но об этом, как я уже и сказал, будет речь впоследствии. Между тем царь, переехав во дворец, находящийся на южной стороне города, угощал Кличестлана великолепными пиршествами и оказывал ему всякое благорасположение, потом увеселял его конскими ристалищами, жег, по обычаю, влажным огнем2 ботики и лодки и до пресыщения развлекал этого человека зрелищами ипподрома, чем особенно выказывается величие городов. Довольно времени прожив в Византии и подтвердив вторичными клятвами прежние обещания, Кличестлан отправился домой. А обещания его были таковы: иметь во всю жизнь вражду с теми, которые питают вражду к царю, и наоборот, — {228} дружбу с теми, которые хранят благорасположение к нему; отдать царю большие и важнейшие города, которыми он овладел; ни в каком случае не заключать мирных договоров с кем-либо из врагов без позволения царя; когда будет нужно, помогать римлянам и являться для этого со всеми силами, где бы ни была война — на востоке или на западе; не оставлять без наказания тех своих подданных, которые привыкли жить грабежами и обыкновенно называются туркоманами3, как скоро они совершат какое-либо преступление против римской земли. Это обещал он и сам, и сопровождавшие его вельможи, которые говорили, что, если Кличестлан начнет пренебрегать заключенными условиями, они всеми силами будут препятствовать его начинанию. Это совершалось в Византии, но молва скоро перешла из Европы в Азию. Посему филархи, рассудив, что союз между царем и султаном не послужит им к добру, отправили к царю послов и просили, чтобы он примирил и их с султаном. Царь выслушал их не без удовольствия, {229} но, предоставляя это дело как бы воле султана, отослал их к нему, имевшему, как сказано, квартиру во дворце. Лишь только явились они к султану для объяснений, тотчас успели прекратить взаимную вражду и убедили Кличестлана быть за них ходатаем перед царем. Уважив его ходатайство, царь и их принял в число своих друзей, и Римская империя на последующее время приобрела прочный мир.

4. Когда царица Ирина уже скончалась, царь, не имея еще детей мужского пола, стал думать о вступлении во второй брак. В Триполе финикийском была девица, родом хотя латинянка1, но одна из прекраснейших. Привезти ее оттуда посланы были Иоанн Севаст Контостефан и итальянец Феофилакт, которого прозывали Эксувитом. Посланные, увидев девицу, были восхищены ее красотой и, так как не представлялось ниоткуда никакого препятствия, нисколько не медля посадили ее на трирему. Но только лишь хотели они отплыть, как в девице проявилась жестокая болезнь, и она находилась в опасном состоянии. Посему откладывая со дня на день отплытие, они напрасно теряли время, ибо только лишь немного облегчались ее страдания и она казалась благонадежной для отплытия, страшная болезнь вдруг будто нарочно возвращалась к ней, и тогда, уложенная в постель, она тряслась всем телом и {230} подвергалась жестоким судорогам, а затем следовали жар, синета под глазами и изнеможение. Цвет глаз, прежде сиявший какой-то прелестью, быстро изменялся и становился мрачным. Всякий, видя, как вянет преждевременно этот цветок, проливал слезы. Так страдала девица, находясь дома; а когда она всходила на корабль и немного удалялась от Триполя, тогда поднималась в ней сугубая тревога, и судно снова возвращалось к Триполю, где, после кратковременного облегчения от страданий, она подвергалась еще сильнейшим. Частое повторение этого явления наконец поставило Контостефана в недоумение,— и вот он, колеблясь теми и другими мыслями, пришел в один из тамошних храмов узнать, следует ли царю жениться на этой девице. Священный2 оракул отвечал: «Брак действительно готов, но званые не достойны войти». Услышав это и поняв ответ оракула, подтверждавшийся притом и {231} распространившейся молвой, будто девица вступила уже в незаконный брак, Контостефан считал предпринимаемое дело весьма постыдным и, удерживаясь от выполнения его, скоро собрался и прибыл в Византию. В то время и у антиохийского князя Раймунда были дочери, славившиеся своей красотой. Посмотреть их царь послал некоего Василия, по прозванию Каматира, бывшего тогда аколуфом3. Он поспешно приехал в Антиохию и нашел, что обе дочери были прекрасны, но Мария казалась более красивой. Взгляд этого посла оказался до того верным, что такой красоты византийцы, по их словам, от века не видывали. Впрочем, это после, а тогда, выспросив у разведывателя все, что он знал о Марии, царь для испрошения девицы в супружество послал в Антиохию чиновных особ: Алексея, внука царю Алексею, имевшего тогда сан великого дукса4, и Никифора из рода Вриенниев, зятя царю по сестре, бывшего севастом. К ним присоединен был и Андроник Каматир1, облеченный в то {232} время властью эпарха2,— человек с достоинством севаста и состоявший в родстве с царем. Увидев Марию, они удивлены были ее красотой, посадили ее на трирему и пышно привезли в Византию. Потом, в двадцать пятый день текущего месяца апеллея, который люди, говорящие по-латински, называют декабрем, царь торжественно введен был в славнейший храм Божьей Премудрости, где тогдашний предстоятель Константинопольской Церкви Лука, предстоятель александрийский Софроний и антиохийский Афанасий, по христианскому обычаю возложив на них руки3, сочетали их браком — и царь, наименовав свою жену Августой, возвратился в царские палаты, угостил великолепным обедом вельмож, а для народа по всем улицам города расставил преисполненные кушаньем столы, пригласил также патриархов принять участие в его пиршестве и, одарив каждого обильно золотом, отпустил их; больше же всего одарил Церковь, внеся в нее центенарий4 золота; а немного спустя развлекал народ и конскими скачками и ничего не {233} упустил, что могло служить к его удовольствию.

5. Вот что делалось в Византии. Между тем Стефан по кончине Владислава получил власть, но казался для подданных тяжелым и крайне неприятным. Посему гунны часто поносили его и готовы были тотчас же лишить престола. Устрашенный этим, Стефан опять стал просить царя, и царь, двинувшись5 уже во время равноденствия, направился к Филиппополю, где сам с большей частью римского войска остановился лагерем, а другую, меньшую часть вверил племяннику Алексею, сыну Контостефана, и послал ее в землю гуннов. Но Стефан между тем пришел к мысли, что он примирился с гуннами, и не видел надобности в римском войске, которое посему и возвратилось домой. Однако же гунны снова восстали на Стефана и порицали его, между прочим, за то, что под его правлением расстроились дела их. Тогда царь опять стал собирать войско; Стефан же, устрашившись опасности, сперва пришел беглецом в один из ближайших к Дунаю городов, которые издавна подвластны были царю, а потом перешел в Сардику и там соединился с царем. Царь, живо сострадая этому человеку в постигшей его судьбе и жалея о нем, дал ему денег и достаточные {234} силы для возвращения отцовской власти. Этими силами командовал упомянутый уже нами Алексей Контостефан, а царь медленно шел позади. Когда прибыл он в город Наис, ему пришла мысль стать здесь лагерем и на досуге заняться делами Сербии; ибо отсюда можно было идти в обе земли — и в Пэонию, и в Сербию; то был исходный пункт туда и сюда. Сербией в то время, по милости царя, управлял Дезе. Но, получив над страной власть, он нарушил договоры и, опять заняв страну, дендрийскую, отверг зависимость от римлян, отправил посольство к алеманам в намерении взять себе оттуда жену и всячески поступал наперекор римлянам. Даже тогда, как царь призывал его принять участие в войне против пэонян, он явился неповоротливым и упрямым, имея в виду отдаленные надежды, и со дня на день откладывал прибытие. Поэтому царь, находясь в Наисе, где одна из двух дорог ведет в Сербию, а другая к Дунаю — в землю пэонскую, расположился лагерем там, где они разделяются. Заметив грозившую ему опасность, Дезе с бывшим у него войском отправился в римский лагерь. Царь принял его благосклонно и почтил должным образом. Но, кажется, нет зла хуже необузданного языка. Видя, что прежнее его безрассудство не навлекло на него никакой беды, Дезе замечтался и задумал вредить римлянам больше прежнего, только замысел свой держал в тайне. Так благодеяние, оказываемое людям крайне злым, весьма {235} часто служит поводом к большим несправедливостям. Спустя немного пришли к царю послы от народа пэонского. Случайно встретившись с ними, Дезе на обыкновенный вопрос их — как идут дела его — откровенно отвечал, что идут хорошо, что он достойно пользуется расположенностью к себе их короля, и открыто назвал его своим господином. Узнав о том, царь не хотел более медлить, но позвал Дезе к суду, выставил на лице его обвинителей и соучастников, которые были свидетелями его измены, и, вынудив у него признание, держал его под стражей, хотя не без чести, то есть окопал его палатку валом и в ней стерег его по обычаю, принятому в лагерях (так что это место по сему случаю наконец прозвано было валом Дезе — именем, употреблявшимся на языке простого народа), а потом немного спустя отправил его в Византию и посадил под караул во дворце. Так шли здесь дела. Дав аудиенцию пришедшим от пэонян послам и видя, что они не говорят ничего путного, царь приказал им тотчас удалиться из римского лагеря и возвратиться восвояси. По удалении же их прибыл он в город Белград и там остановился. Этот город выстроен, как сказывают, римским войском по разрушении Зевгмина и в построении его принимали участие многие гунны. Вот игра случая, всегда посмеивающаяся над делами человеческими! Как не смеяться, видя, что истребители труда прежних строителей сами становятся строителями! {236} От таких-то явлений, думаю, главным образом произошло у людей название случая, ибо, не в состоянии будучи постигнуть умом дел Провидения и полагая, что они происходят сами собой, люди исход действий приписывают случаю. Но об этом пусть думают и говорят кому как угодно, а мы возвратимся к прежнему. Прибыв сюда и узнав, что Стефану наконец невозможно удержать власть над землей гуннов (потому что гунны опять восстановили Стефана, сына Гейзы), царь обратился к другому намерению. Он, как сказано, захотел во что бы то ни стало подчинить себе землю гуннов, лежащую между землями западных народов. С этой целью решился он со своей дочерью Марией соединить браком следовавшего за Стефаном сына Гейзы Белу и, для сего послав в гуннское королевство Георгия, который был тогда предводителем царской дружины, происходил от Палеологов и достиг звания севаста, дал ему приказание вести дело о браке, а сам опять отправился в Византию. Вступив в переговоры с Палеологом, гунны представили ему Белу и охотно уступили в наследство страну, которую назначил ему при своей жизни отец. Взяв принца с упомянутыми условиями, Палеолог возвратился в Византию, и царь занялся приготовлениями к браку, причем Бела переименован был в Алексея и провозглашен деспотом1. {237}

6. Таково было начало пребывания Белы в Византии. Успешно устроив дела на Западе, царь обратил наконец свой взор на Азию. Тамошние события и прежде возбуждали его внимание, но он был отвлекаем оттуда делами Запада. Нураддин, владевший в Сирии Веррией и Дамаском, двумя знаменитыми городами, при благосклонно улыбавшемся ему счастье, подчинил своей власти и многие другие города, лежащие на Евфрате, завоевал многие немаловажные страны, сражался со многими тамошними сатрапами и иных держал в плену, в числе которых был и владетель Эдессы Яцелин2, а других убил на войне, например Раймунда из Петуи, о котором мы довольно упоминали в предыдущих книгах, мужа, по силе и могуществу стоявшего наряду с прославляемыми Ираклами, и Балдуина3, правителя Марассы. Идя далее, вступил он в сражение с Константином4, {238} дуксом Киликии, который назывался Каламаном и был юноша красивый и искусный в военном деле. Но здесь, в первый раз побежденный этим юношей, испытал он самые невыносимые бедствия; потом, однакож, каким-то счастьем взял в плен и его самого, и антиохийского князя Ренальда, и правителя финикийского Триполя. Причина была та, что, одержав победу, Константин не остановился на этом, но, увлекшись неразумной смелостью и пустившись без толку в погоню, и сам попал в плен, и уронил дело римлян. Победив в сражении и Тероза, Нураддин питал надежду скоро напасть также на Антиохию. Такими событиями царь еще прежде был огорчен, а потому теперь решился перейти в Азию и, пользуясь удобным временем, понесся было на это дело со всей быстротой. Но западные дела снова помешали ему. Новый король пэонян, самым явным образом нарушив договор, опять напал на наследственное владение Белы; а Стефан, которого гунны лишили уже престола, вторгнувшись через город Анхиал в землю гуннов, задумал возвратить себе власть, но, сам не замечая, приступил к делу более опрометчиво, чем осмотрительно; ибо, узнав, что тот на пути привлек на свою сторону некоторых гуннов, {239} вышел против него со всем войском. Посему в Киликию для охранения этой страны царь отправил достаточное войско, а сам опять поспешил к Дунаю, переправившись через Саву, стал лагерем у Тителия1 в намерении, с одной стороны, возвратить Беле отцовское наследие, с другой — избавить Стефана от предстоявших ему бедствий, потому что войско его начало уже уменьшаться, находившиеся с ним гунны стали постоянно переходить к королю, и он видел себя в весьма тесных обстоятельствах. Итак, для избавления Стефана от беды царь послал с войском сына Контостефанова Андроника, который спустя немного времени получил сан великого дукса, а сам, со всей армией поднявшись из Тителия, пошел далее. Искатель королевской власти Стефан, не смея сразиться с царем по неравенству сил, сначала с бывшими при нем войсками удалился к крайним пределам гуннской земли, а потом, приведя союзников, решился вступить в борьбу с римлянами. Между тем царь, достигший некоторого места, называемого Петриком2, раскинул там палатки. Место это составляет первый пункт для вступления во внутренность Пэонии. Отсюда царь написал Стефану следующее: «Сын мой! Мы пришли не вое-{240}вать с гуннами, а возвратить твоему брату Беле страну, которую приобрели не насилием, но которая отдана ему как тобой, так еще прежде — вашим отцом. Пришли мы также и для избавления от опасности дяди твоего Стефана, сделавшегося уже зятем нашему величеству. Итак, если тебе угодно, чтобы и Бела был нам зять,— на что ты уже и соглашался,— то не лучше ли уступить ему страну и пользоваться нашим гостеприимством? А когда этот брак ты отвергаешь и думаешь другое, то знай — мы весьма далеки от того, чтобы подчиниться твоему насилию».

7. Так писал царь. Но Стефан, как было сказано, привел союзное войско, составившееся из алеманов и притаврских скифов; к нему присоединились также чехи, которых правитель пришел в землю гуннов со всем своим войском. Этот правитель прежде был сподвижником алеманского короля Конрада, когда последний, как было говорено, отправлялся в Азию, за что Конрад и признал его королем. Впрочем, тогда оба обманулись — один тем, что признал, а другой тем, что принял эту милость; ибо много уже прошло времени, как имя царя3 исчезло в Риме. После Августа, кото-{241}рого, намекая на принятие им власти в юном возрасте, называли Августулом, право царского владычества перешло к двум тиранам — к Одоакру и потом к готфскому вождю Феодорику; но Феодорик, как повествует Прокопий, во всю свою жизнь именовался уже королем, а не царем. Рим от самого Феодорика и еще несколько прежде того времени был жертвой возмущений. Многократно возвращаемый при Юстиниане римлянам римскими полководцами Велисарием и Нарзесом, он опять, тем не менее, начинал служить тиранам — варварам, которые, по примеру Феодорика, первого короля и вместе тирана, любили называться королями. Для кого недоступна высота царского престола, тот может ли нести такие должности, которые, как я уже говорил, отделяются и вытекают из царского могущества? Но им и того недостаточно, что они посягают на не принадлежащую себе высоту царской власти и украшаются императорским величием, которое означает власть неограниченную, — они даже дерзают царство византийское отличать от римского. Не раз уже приходилось мне плакать, когда я представлял себе это. Каким образом, в самом {242} деле, власть Рима сделалась предметом торга для варваров и низких рабов? И с тех пор нет в нем ни архиерея, ни тем более правителя: там восхищающий царское величие, вопреки своему достоинству, идет пешком впереди едущего верхом архиерея и исправляет должность его конюшего; а первый, правителя называя императором, почитает его тожественным царю. Как и откуда получил ты право, почтеннейший, употреблять римских царей вместо конюших? Если же не получил ниоткуда, то и в тебе лживо архиерейство, и в нем унижен царь. Если ты не допускаешь, что царский престол Византии есть вместе престол и Рима, то откуда наследовано самим тобой достоинство папы? Это определил один Константин, первый христианский царь. Как же ты одно,— разумею, престол и величие достоинства,— с удовольствием принимаешь, а другое отвергаешь? Или принимай то и другое, или отступись от того и другого. Но мне, скажешь, дано право возводить на престол царей? Так, поколику возлагать руки, поколику посвящать есть дело духовное; но ты не имеешь права дарить царства и в этом отношении делать распоряжения. Ведь если в вашей власти было передавать царства, то отчего не переместили вы того, которое находилось в Риме? Но как скоро сделал это другой, — распоряжения его невольно принял тогдашний правитель вашей Церкви. Ты спотыкаешься о собственные дела и не замечаешь, как противоречишь своим поступкам; ибо {243} тех самых, которых незадолго перед сим, не внимая их просьбе, в цари ты не принимал (да и хорошо делал, потому что не следовало),— тех самых теперь, причислив к конюхам, не знаю отчего, принимаешь в цари, хотя того, от кого и через кого и при ком достался тебе престол, почитаешь, конечно, не наравне с варваром, тираном, рабом. Но меня неволят, скажешь ты,— заставляют силою. Такой предлог в отношении к тебе неуместен, потому что это в разные времена вносил ты в условия с царем Мануилом. А станешь запираться, — будут проповедовать письменные свидетельства — письма собственного твоего сочинения и почерка. В самом деле, поступок этот есть какое-то шутовство,— образ действования неблагоприличный и низкий, всегда изменяющийся, подобно башмаку, сообразно обстоятельствам. Но мы распространились об этом более, чем сколько допускает задача хроники; обратимся опять к прежнему предмету.

8. Приготовившись таким образом, Стефан выступил против римлян. Между тем для принятия царя, когда он прибыл в землю гуннов, вышли ее жители всенародно. Тут было множество духовных лиц, облаченных в шерстяные одежды и державших в руках священные книги; тут были толпы людей всякого звания и совершалось весьма согласное пение хорошо составленных нашими писателями стихов. Эти стихи следующие: «Соратоваший, Господи, кроткому Давиду» — и далее. Миновав {244} здешние места, царь спешил переправиться через Дунай и, перейдя лежащий там остров, хотел продолжать путь во внутренность страны. Говорят, что, когда римская армия совершала переправу, один из кораблей, наполненный грузом, оружием и множеством людей и находившийся недалеко от берега, склонился на одну сторону, так что начинала уже вливаться в него вода. Остальные римские войска, как те, которые, взойдя на корабли, плыли по реке, так и остававшиеся еще на берегу, не обращали на это внимания, одни по боязни, как бы не подвергнуться опасности, а другие по беззаботности; и корабль тотчас пошел бы ко дну вместе с людьми, если бы царь, бросившись в воду и пройдя большое пространство пешком, несмотря на то что волны неслись с великой силой и образовали здесь почти непроходимый нанос, не поддержал плечом корабля и, отдаляя опасность, не дал времени явиться на помощь другим, которые, быв пристыжены его усердием, поспешили к погибавшим и избавили их от беды. С того времени царь своим человеколюбием приобрел себе великую славу. Итак, перейдя тогда через верхний Дунай, он двинулся к городу по имени Пагацию. Этот город был митрополией сирмийского округа и местопребыванием архиерея того народа, и из него вышло великое множество туземцев в качестве почетной стражи. Там где-то царь остановился и потом, узнав, что Стефан находится уже близко, тотчас поставил войско в бое-{245}вой порядок. Между тем, призвав одного из римлян, понимавшего язык чехов, приказал он ему переодетым войти в лагерь неприятелей и, явившись лично к чешскому королю, сказать ему следующее: «Куда это ты идешь? Какой поход предпринимаешь со своим войском? Разве не знаешь, что ты отваживаешься поднимать руки на великого царя, с которым трудно бороться и по причинам справедливым,— тем труднее, что он боится унизиться перед гуннами, которые, уступив наследие Беле, потом отняли его и обратили свои клятвы в шутку. Если и заключающий условия с частным человеком отнюдь не остается невинным перед законом, когда нарушает их, то останутся ли ненаказанными гунны, нарушив договор со столь великим царем? Никак не останутся. Не за правду ли воюет царь? А успех войны всегда бывает на стороне правды. Рассчитай и то. Ты — раб, идешь войной на господина, и раб не такой, на которого возложили иго насильно,— иначе было бы некоторое основание, так как подобное рабство естественно бывает соединено с ненавистью к владетелям,— а раб добровольный или, по вашему объяснению, ленный. Разве изгладилось в твоей памяти, какие условия заключил ты некогда в Византии, отправляясь с Конрадом в Азию? Итак, пока исход дела зависит от твоего выбора, избирай то, что полезно всем чехам и тебе самому, потому что раскаяние не вовремя обыкновенно менее всего приносит пользы {246} раскаивающемуся». Так говорил посланный, а Владислав (это было ему имя) отвечал следующее: «Мы являемся здесь, добрейший, не для войны с великим царем (ибо не забыли заключенных с ним условий), а для защиты Стефана, несправедливо пострадавшего от дяди, который сначала изгнал его из отцовской земли и наследия, а потом, когда его право было восстановлено, опять воюет с ним и опять решается насильно получить власть, потерянную им от худого управления. Для этого я и обращаюсь с просьбой к царю и умоляю его лучше взять сторону сироты. Если же этот юноша Стефан в чем-либо провинился перед его царским величеством (так как меня извещают, что он без всякого права опять занял землю Белы), то эта земля при нашем посредстве тотчас будет возвращена, и он всеми мерами постарается загладить свой проступок». Сказав это, Владислав отпустил того человека. Возвратившись в римский лагерь, он передал сказанное царю, и царь слушал его слова не без удовольствия, хотя и не совсем верил им. Ему приходило на мысль, что все сказанное Владиславом было не искренно и что тут скрывается какая-нибудь хитрость. Посему он снова послал к Владиславу некоторых из своей свиты с приказанием подтвердить обещания клятвой, и Стефан тотчас, нисколько не медля, исполнил требуемое. Да и не в этих только новых обещаниях, но и в прежних, о которых я говорил, согласился он дать вто-{247}ричную клятву. Потом, спустя несколько времени, и Стефан отправил к царю послов, через которых возвращал страну и присоединял просьбу не дозволять дяде Стефану воевать против земли гуннов. Царь принял это и, прекратив войну, пошел к пределам Римской империи; уговаривал также оставить землю гуннов и Стефана, который по опыту узнал теперь нерасположение к себе соотечественников. Не могши, однако, убедить этого человека, он сказал: «Теперь я удаляюсь, ибо, по возвращении страны Беле, у меня не остается никакого повода к войне справедливой. А ты знай, что в непродолжительном времени будешь предан врагам. Если угодно, представлю тебе на вид самое дело. Есть у тебя племянник (с братней стороны) Стефан, столь похожий на тебя лицом, что и внимательно рассматривающий вас с трудом отличит одного от другого. Надень же на него свое оружие и прикажи ему идти с твоим войском против неприятелей, а сам скрытно засядь где-нибудь здесь — и тотчас узнаешь, насколько расположены к тебе гунны». Итак, сев в лодку, он укрылся у берегов Дуная, а между тем племянник его Стефан вместе с находившимися при нем гуннами спешил сразиться с королем Стефаном. Но войска не успели еще и встретиться одно с другим, как находящиеся со Стефаном гунны наложили на него руки и, принимая его за Стефана-старшего, представили королю. Этим и кончилась ошибка гуннов. {248} Узнав о том, царь повторил Стефану свое увещание в следующих словах: «Довольно для тебя доказательств, друг мой, что сколь опасно вмешиваться в ненужные дела, столь же неразумно домогаться несвоевременного. Вот уже дважды узнал ты, сколько зла принесла тебе та и другая попытка. Не делай третьей, любезнейший. А иначе тогда, может быть, и нельзя уже будет тебе поправить свои дела». Так говорил царь, а тот сказал: «Теперь гунны станут гораздо больше оказывать мне уважения, когда они уже обличены в злых против меня умыслах». Так душа, однажды плененная страстями, всякое суждение насильно гнет и применяет к ним. Потеряв надежду убедить его, царь оставил при нем свое войско под командой Никифора Халуфы, чтобы последний находился при Стефане и располагал действиями смотря по обстоятельствам; а сам направился к пределам римским. Между тем временем король гуннский, узнав, что Стефан все еще остается в земле гуннов, собрал сил больше прежнего и спешил окончить дело войной; тогда как, напротив, державшиеся стороны Стефана всякий раз во множестве переходили к королю и тем ослабляли искателя короны. Узнав о том, Халуфа советовал ему оставить землю гуннов и удалиться в Сирмий, потому что в этой подвластной царю стране, говорил он, позволено будет ему предпринимать все что угодно. Когда же Стефан продолжал упорно отказываться, Халуфа придумал {249} следующее. Ссылаясь на предлог, что от царя пришла грамота, он отправился к Дунаю, чтобы там увидеться с принесшими ее людьми, которые, боясь гуннов, остановились где-то около Дуная. Прибыв туда, Халуфа переправился и пришел в Сирмий, куда немного спустя явился в виде беглеца и Стефан, едва не попавшийся в плен неприятелям. Получив об этом известие, царь отправил в Сирмий значительное войско, — частью для удержания за собой страны (потому что весьма опасался, как бы гунны опять не предприняли чего нового), частью для охранения безопасности подданных и для спасения Стефана. Начальствовал над этим отрядом Михаил, по прозванию Гавра, который женат был также на племяннице царя и вместе с Халуфой почтен достоинством севаста. В то время царь, взяв в Сирмии руку мученика Прокопия1 и принесши ее в Наисский храм, присоединил к остальному телу, от которого она давно была отнята по следующему случаю. Гунны часто делали сильные набеги на римскую землю, а незадолго до царствования Алексея Комнина, овладев Сирмием и поработив много придунайских горо-{250}дов, дошли даже до Наиса. Здесь случайно увидели они святой гроб мученика и, полагая, как мне кажется, что унести все тело его есть дело бесчеловечное, при возвращении отняли от него одну руку и, прибыв в Сирмий, положили ее в храме мученика Димитрия2, созданном в давнее время областным правителем Иллирика. Найдя здесь эту руку, царь взял ее отсюда и, как мы сказали, присоединил к остальному телу.

9. Вот что делал в том году сам царь относительно гуннов. А Алексея, сына доместикова, который, как уже много раз упоминаемо было, нес правительственную должность протонотария, отправил он со значительными силами в Киликию и сделал его полновластным в этой войне главнокомандующим, потому что веррийский сатрап Нураддин, возгордившись прежними победами, возымел надежду вскоре овладеть городом Антиохией, а властвовавший тогда над армянами Тероз коварно захватил много подвластных царю исаврийских городов и это сделал по ненависти к царскому племяннику Андронику Фервину, который тогда командовал войском в Киликии и которого Тероз обвинял как во многом другом, так особенно в убиении его брата Стефана3. Таковы были дела {251} в той стране. Между тем все более и более возвышалось и возрастало могущество алеманского короля Фридерика. Кроме многого другого, чем старался он обезопасить свою державу, теперь у него родилась особенная забота о собирании денег, чего прежде в нем не замечалось. Вот он овладел знаменитым городом Медиоланом, подчинил себе лигурийцев, или ломбардов, и, идя далее, вступил во внутреннейшие (части) Запада. Не быв прежде в состоянии покорить оружием и ближайшие страны, теперь начал он овладевать и отдаленнейшими, так что готовился к борьбе с самым Римом. Этим возбуждена была заботливость царя Мануила удержать его стремление, чтобы, при таких необычайных успехах, не обратил он своего оружия и на Римскую империю, на которую с давнего времени бросал жадный взор. По этому побуждению царь к тамошним народам и к жителям, населяющим берега Ионийского залива, тайно послал несколько самых незначительных лиц с приказанием напомнить им о жадности Фридерика и побудить их к сопротивлению; а к венетам отправил с деньгами Никифора Халуфу, чтобы он выведал расположение к нему народа и тамошние дела направлял к пользе римлян. Между тем Фриде-{252}рик овладел уже Римом и, кроме того что сделал много других нововведений, низвел также с престола тамошнего архиерея Александра, а на место его поставил Октавиана — с намерением, думаю, присвоить себе достоинство римского самодержца, так как, кроме римского царя1, никому иному не дозволяется давать Риму архиерея. С течением времени от небрежения византийских царей этот обычай пришел в забвение: никто и никого не поставлял в Рим архиереем; поставление совершалось собором епископов и римской иерархией. Давно уже, смотря с жадностью на власть самодержца, Фридерик думал предвосхитить и это величайшее ее право и, подчинив себе многих епископов, утвердил свои нововведения как бы именем собора. Другим королям хотя и казалось это делом непохвальным, но Фридерику никто не мог противиться, когда он ушел столь далеко,— никто, кроме царя, который частью деньгами, частью другими средствами и в этом также послужил ему препятствием и восстановил на престоле Александра2. Впрочем, это {253} после. Между тем Халуфа прибыл в Эпидамн и, согласно с данным ему приказанием оставив здесь большую часть денег, сам при попутном ветре прибыл на кораблях к венетам. Вступив в разговор с дуксом (дожем) страны и с другими знатными у этого народа лицами, он произнес следующее: «Никто из вас да не думает, мужи, что я послан сюда царем из опасения, как бы не ослабело в вашем уме благорасположение к Римскому царству, и с целью утвердить ваш, может быть, колеблющийся дух. Ведь и сами вы не захотите поступать неблагородно и недостойно своего рода, и царь не может ошибиться во мнении, какое издавна имеет о вас. Но так как из всех служащих под его державою он осо-{254}бенно полагается на вашу признательность, то и решился дать вам знать, что предмет его попечения прежде всего вы; ибо постыдно, пользуясь подданными во время их благоденствия, не заботиться об их спасении, когда они в худых обстоятельствах. Так вот, чтобы и вам вместе с другими, которые чужды благосклонному вниманию царя, не пришлось терпеть насилие от Фридерика, человека властолюбивого и любящего без всякого труда разрушать то, что утверждено временем и давним обычаем, царь, как видите, послал меня к вам доставить в ваше распоряжение все, чего бы вы ни потребовали от него. Вам известно, без сомнения, что некогда при Медиолане, вступив в сражение с этим Фридериком, вы с помощью царя победили его, за что он и питает к царю ненависть. Полагаясь на слепое счастье, он хочет вопреки праву назваться римским самодержцем, а не знает того, что случайные успехи, не проистекая из прочного основания, по обыкновению, скоро пропадают. Вот то, для чего я пришел к вам. Вы должны теперь осуществить все, в чем недавно через послов заключили с царем условия. Тогда вы говорили: „К нам присоединятся соседние города лигурийцев, если кто-нибудь придет из Византии и поможет нам в этом деле“,— это, как видите, и состоялось». Так говорил Никифор, и венеты, выслушав его речь, дали обещание все исполнить в точности. Вслед за тем сторону царя приняли Кремона, Патавия и весьма {255} многие другие из знаменитейших городов Лигурии. Вот что делал царь в Италии, впрочем, еще не открыто, потому что до времени хотел таить свою ненависть к Фридерику.

10. Между тем король пэонян опять занял Сирмий, отняв его у римлян, и овладел уже самым Зевгмином. Извещенный об этом, царь писал ему следующее: «Несправедливо поступаешь, благороднейший, не уважая клятвы, которую ты недавно дал нашему величеству относительно Сирмия и других мест. Знай же (зачем далеко пускаться в исчисление твоих поступков!), что если ты в скорейшем времени не оставишь того, что тебе не принадлежит по праву, то не столько потерпишь, когда римляне будут отнимать у тебя Сирмий, сколько испытаешь, когда они с оружием в руках опять нападут на всю твою землю. Разве забыл, скольких мириад народа лишилось Гуннское королевство некогда по вине твоего отца, оскорбившего Римское государство? Но тогда он скоро раскаялся в своих поступках, и это послужило для него спасением; ты же смотри, как бы и раскаяние твое не осталось бесполезным. Долго изощряемый меч правды обыкновенно этим лишь способом и притупляется; а иначе, думаю, никто не может избежать острия его». Вот что заключалось в письме царя. Но Стефан, не обращая внимания на эти слова, оставался при том же. Посему царь стал всеми способами приготовляться к войне с ним и решился опять возвести на престол Стефана-дядю, {256} хотя прежде не хотел этого. Между тем Мануил, производивший свой род от Комниных, отправился к тавроскифам напомнить их правителю1 о клятвенных условиях, которые он заключил с царем, и укорить его за дружбу к галицкому князю Ярославу, который, нарушив договор с римлянами и в иных статьях, кроме того принял еще и удостоил дружбы Андроника, тогда как этот Андроник (о нем мы много говорили) бежал из дворцовой темницы, где находился в заключении, кажется, около девяти лет. А как удалось ему бежать, я расскажу.

11. Он уже не раз каким-то дивным образом уходил из темницы, но так как ему надлежало, думаю, еще долее нести наказание за преступления, то он, несчастный, опять без всякого труда попадался в руки искавших его. Так, однажды достиг он уже, говорят, реки Сангария, где, понуждаемый холодом, вошел в одну бедную хижину. Но жившие в ней люди тут же узнали его по внешнему виду, ибо он от природы был всегда страшен, имел взгляд дикий и лукавый, так что этими, думаю, чертами обнаруживались все душевные его {257} движения. Земледельцы окружили его и, несмотря на ужасное сопротивление с его стороны и уверения, что он не Андроник, связали его и отвели в Византию, где опять заковали его в цепи и заключили в темницу. В последний же раз он сделал оттиски ключей на воске и послал их жене и сыну, а они при содействии других, принявших в этом участие, приготовили железные ключи и тотчас переслали к нему. Получив их, он, говорят, немедленно, после солнечного заката (каковое время и было назначено для исполнения намерения), подстерег отсутствие стражей и ушел. К стене темницы, в которой он содержался, примыкал двор, а на дворе, в месте менее утоптанном, сама собой росла очень высокая трава. Сюда-то скрылся беглец как заяц и сжал там в комок все свое тело. Когда наступила уже ночь и ночным стражам нужно было, по обыкновению, окружить темницу, пришел и тот, кому вверено было от царя хранение Андроника. Поставив стражу и потрясши запоры, что делалось обыкновенно всякий день перед отходом ко сну, он старался узнать, не предпринято ли тут чего-нибудь худого, но уверившись, что нет ничего подозрительного, удалился и предался сну. Андроник боялся, что Кладон (так называли того человека), найдя дверь отворенной, тотчас же станет отыскивать его, и потому, выйдя, снова запер ее за собой на замок и удалился. Потом в глубокую ночь пришел к концу двора, где влез на замыкавшую его стену, которая {258} хотя была и не очень высока, зато стояла так близко к морю, что волны, вздымавшиеся на нем от южного ветра, часто разбивались о ее поверхность. К вершине этой стены привязал он веревку и, ухватившись за нее, спустился на берег. Здесь судьба опять было на короткое время приняла его с суровым видом, но потом улыбнулась и была к нему благосклонна, точно будто шутила и играла с ним. Один из дворцовых стражей, которые обыкновенно по очереди держат посты на башнях, перекликаются между собой и каким-нибудь условленным речением возбуждают друг друга к бдительности, заметил его и, подойдя, спросил, кто он такой. Андроник назвал себя одним из узников, содержимых за долги папием1, и сказал: «Если ты позволишь мне уйти, то получишь от меня вот какую благодарность». С этим словом он вынул из-за пазухи и показал ему кошелек. Сторож-то был деревенский житель, постоянно боровшийся с нуждой,— ослепленный золотом, взял он деньги и отпустил Андроника. В ту же минуту для принятия его приблизился плывший по морю чел-{259}нок, на который посадили его и привезли домой. Дома сбросил он цепи, которыми были закованы его ноги, и тотчас, взойдя опять на корабль, поплыл на нем за городские стены. Там нашел он приготовленных для себя лошадей, на которых сел и уехал. Спасшись таким образом из тюрьмы, Андроник прибыл к тавроскифам; а мы своим повествованием возвратимся к прежнему предмету,

12. По вышесказанной причине Мануил ходил и к Примиславу2, чтобы взять оттуда вспомогательное римлянам войско; был от него посол также и к Ростиславу3, который управлял тогда Тавроскифией, чтобы вести с ним переговоры о союзной войне,— и достиг своей цели. Чрезвычайно довольные тем, что царь отправил к ним столь знаменитого посла, они обещались сделать все, что будет угодно царю. Не упущен был из внимания даже и Ярослав4, только царь вооружил его против Стефана другими средствами, именно следующим письмом: «Мы не будем подражать тебе в недоброжелательстве, которое ты без всякой нужды обнаружил в отношении к нам, вменив ни во что условия и договоры, недавно {260} подтвержденные твоей клятвой. Тебе угрожает крайняя обида, и я представляю ее перед твоими глазами. Знай, что, выдавая свою дочь замуж за короля пэонян, ты соединяешь ее с человеком злонравным и в своих мыслях весьма нетвердым, который никогда не уважал правды, или истины, с человеком, отказавшимся от природы и законов и, кажется, совершенно расположенным все сделать легкомысленно. Итак, Стефан пусть не соединяется с твоей дочерью и не вступает ни в какие другие законные связи с ней, потому что, и законно соединившись, он поставит себя в отношение к ней, как к распутной женщине. Ведь если он так оскорбляет наше величество и не стыдится обращать в шутку недавно данные нам клятвы, то подумай, какого бесчеловечия не сделает с тобой». Выслушав эти слова с какой-то невежественной простотой, Примислав тотчас был пойман ими, стал смотреть на зятя, как на врага, и согласился всячески помогать римлянам в войне с ним. Есть в Тавроскифии город, по имени Киама5, который превосходит все прочие тамошние города, почитается митрополией того народа, получает архиерея из Византии и пользуется другими важными преимуществами. Так вот, правитель и этой страны обещался воевать против Стефана и условия подтвердил клятвой. Тогда же и король алеманов Фриде-{261}рик, замечая, что царь сильно противодействует ему на Западе, вражду свою с римлянами заключил миром и условился с царем воевать против Стефана. Не отказывался от участия в этой войне и Эрик1, который, как уже не раз говорено, был женат на племяннице царя Феодоре. Кроме того, собиралось многочисленное войско из скифов и подвластных римлянам сербов; да и султан, в силу договоров, прислал вспоможение, так что отовсюду шли значительные отряды. Около этого времени добровольно пришел также к римлянам с детьми, женой и со всеми силами один из владетелей Тавроскифии, Владислав2. Ему подарена была придунайская страна, которую царь прежде отдал пришедшему в Византию Васильку, сыну Георгия, занимавшему первое место между филархами Тавроскифии. Тогда же и венеты, возобновив с царем прежние договоры, обещали прислать римлянам для морских предприятий флот из ста трирем и при этом дали слово быть врагами и королю алеманов Фри-{262}дерику, и всем другим западным народам, если последние решатся на войну с римлянами.

13. Вот что совершалось тогда на Западе. Между тем палестинский король Балдуин, женатый на племяннице царя, кончил свою жизнь. Так как он умер бездетным, то управление страной перешло к его брату3, который, сделавшись правителем, стал через послов просить себе у царя в супружество римлянку и вместе хотел знать его мысли относительно Антиохии, потому что антиохийцы, будучи по природе вероломны, пришли в Палестину к Балдуину и добровольно вверили ему власть над собой и над своим городом. Но король, зная, что этот город подвластен царю, счел нужным, как сказано, сперва спросить его о нем. Царь отвечал ему: «Просьба о браке, так как тебе угодно заискивать наше благорасположение, будет в непродолжительном времени исполнена; что же касается до Антиохии, то она как издревле была данницей римлян, так и ныне подвластна нашей державе,— и ни ты, пока мы живы, ни кто другой не может управлять ею. А антиохийцы скоро получат от нашего величества возмездие за свою неверность римлянам и тогда почувствуют, кого дерзнули они оскорбить». Та-{263}ково было содержание письма. Потеряв надежду относительно Антиохии, король продолжал просить царя о браке и, получив в супружество одну из дочерей протосеваста, подтвердил клятвой все те условия, какие были у царя с его братом Балдуином. Еще не совсем приготовившись к предстоящей борьбе, а между тем опасаясь за город Зевгмин, стесненный до крайности осадой Стефана, царь, прежде чем мог открыть войну во всем ее объеме, послал туда значительный вспомогательный отряд под предводительством Михаила Гавры и Иосифа Вриенния, под которыми служили и другие знаменитые римляне, как-то: Иоанн, названный Ангелом, муж в войне опытный, и Иоанн Иса, родом перс, но получивший воспитание и образование римское. Даже, чтобы еще более помочь городу, приказано было отправить множество кораблей с войском и разными запасами. Эти корабли должны были войти в Дунай и доставить осажденным необходимое, пока в землю гуннов не прибудет со всей армией царь. Между тем гунны, стоя уже долго под стенами города и многократно пытавшись взять его, убедились, что предпринимают дело невозможное, потому что римские корабли, подплывая к приречной стороне города, доставляли осажденным весьма многое и, сверх того, принимая раненных в сражении, заменяли их другими — здоровыми. Посему, доколе не прибыло еще в землю гуннов войско под начальством Гавры и Вриенния, решились они тоже собрать флот, что-{264}бы, спустившись по реке, напасть на римские корабли и потом, потопив их, без труда победить врага. Некоторые между ними не одобряли этой попытки на том основании, что корабли их, по неудобной постройке и несоразмерной широте, не столь быстры на ходу, как римские. Несмотря, однако же, на то, они действительно спустились по реке. Тогда римляне, построившись в боевой порядок, встретили их на середине реки и стали осыпать стрелами, а те, не имея сил противостоять им, поворотили кормы — и корабли их. успевшие причалить к своему берегу, избежали опасности, один же из них, занятый военачальниками, попал в руки римлян и был сожжен искусственным огнем1. Испытав и тут неудачу, гунны обратились теперь к другой мере: они склонили деньгами некоторых служивших Стефану гуннов и убедили их подмешать этому человеку яду2, вследствие чего город был взят и весь Сирмий опять перешел во власть гуннов. Но находившиеся в городе римляне и сражавшиеся под начальством Стефана гунны остались неприкосновенными, так как под этим только условием они и сдали город. После сего гунны стали издеваться над Стефановым тру-{265}пом: сперва они даже не совершили над ним поминовения и никаких других обрядов, совершаемых над умершими, но выбросили его за городские ворота и оставили там без погребения; после уже, уступив голосу природы, перенесли тело в храм первомученика Стефана и там предали его земле.

14. Как скоро царь получил об этом известие, тотчас, несмотря на жестокую тогдашнюю болезнь царицы, со свойственным ему удивительным рвением устремился к войне и, прибыв в митрополию Иллирии Сардику, стал там собирать войско. Поднявшись отсюда в исходе июня, пришел он к Дунаю и, намереваясь переправиться через него, распорядился следующим образом. Все, что было лучшего в его армии по вооружению и воинским способностям, поставил он против гуннского города Храма, делая вид, что здесь имеет намерение совершить переправу; когда же увидел, что на противоположной стороне расположилось гуннское войско, вдруг на рассвете отплыл оттуда к Белграду. Таким образом, неприятели, чтобы противостать той и другой части римского войска, должны были разделиться. Впрочем, и римляне приступали к переправе слишком нерешительно. Заметив это, царь сел в лодку и, плывя впереди других,— на что он уже не раз отваживался,— перешел на противоположный берег, а за ним, пристыженная его решимостью, взошла на корабли и римская армия. Видя, что царь переправился, гунны расстроили свой {266} боевой порядок и отступили. В это время случилось, что царь, при вступлении на неприятельскую землю прыгнув далее чем следовало (ибо мелководье не позволяло притянуть корабль к берегу), повредил себе одну ногу и чувствовал себя худо; однако ж и тут не умерил он своей ревности, но целый день провел в трудах, стараясь отвести течение реки, пока поврежденная часть его ноги не стала пухнуть. Между тем защищавшие Зевгмин варвары, выйдя в великом множестве за его стены, готовились противостать римлянам; но как скоро увидели они царя, тотчас в беспорядке и смятении, перегоняя друг друга, побежали к городу и уже не смели показываться. Затем римляне стали приготовляться к приступу и на третий после того день принялись за дело. Сражаясь со стен, варвары наполняли воздух криками и ничего не выражавшими воплями, непрестанно бросали стрелы и в свою очередь сами были поражаемы ими. В этом прошел настоящий и следующий день; но ни римляне, ни гунны не сделали никакого успеха. Многие события во время этой осады возбуждали мое удивление, но отважность царя в сии дни была такова, что если бы я не был личным свидетелем тех событий, то с трудом поверил бы рассказу о них. Римляне построили деревянную башню и задумали идти посредством ее на город, чтобы вступить в рукопашный бой с бывшими на стенах варварами. Царь желал взойти на эту башню прежде других и говорил: «Римляне! {267} Вы представите величайшее из всех доказательство вашего ко мне благорасположения, если не помешаете мне взойти». Но его желание не исполнилось, потому что главные из окружавших его военачальников сильно воспротивились этому. Тогда, обойдя кругом стену, он высмотрел место, откуда удобнее всего было сделать нападение, и приказал опоясывавшие город довольно глубокие и широкие рвы наполнить, за неимением фашинника и хвороста, камнями, чтобы затем подкатить машины. Однако же для взятия города и этого было недостаточно. Гунны хотя и значительно пострадали от римских воинов, но еще громче прежнего пели песни и питали себя надеждой, что скоро придет к ним другое гуннское войско.

15. Когда дело находилось в таком состоянии, пришли римские соглядатаи и донесли о приближении к ним огромного войска, потому что заметили высоко поднявшуюся в воздухе пыль. Притом один из знатнейших гуннов, по имени Васак, перешедший на сторону римлян, утверждал, что король пэонский снаряжается невдалеке, что, кроме других многочисленных войск, он ведет с собой также скифов и тавроскифов и что, кроме того, с ним опять идет со всеми своими силами правитель чехов. Выслушав это, царь советуется со своими вельможами, как поступить в настоящих обстоятельствах. «Римляне! — сказал он.— Свойство настоящих обстоятельств требует не того только, чтобы иметь смелость, {268} но и того, чтобы к смелости не присоединить дел, ей несоответственных. Мне кажется, что имеющий и немного ума должен очень много думать об этом. Итак, если этот народ под благоприятным влиянием какой-то непонятной вышней судьбы восстал со страшной силой на Римское государство, то да не подумаем, будто для нас довольно и того, чтобы только вести войну на его земле. Мы должны всякому времени жертвовать чем следует и настоящим обстоятельствам отдавать то, чего они требуют; ибо я не думаю, чтобы одни и те же действия равно были приличны и счастливым, и несчастным. На этом основании Римскому государству, которое, конечно, не достигло еще древнего благосостояния, а только (с Божьей помощью) приведено нашей защитой в лучшее состояние, никак не поставится в бесчестие отступить перед гуннским королем, который, по рассказам, идет с многочисленным войском как из туземцев, так еще более из дружин, присланных ему союзниками. Посему теперь пусть каждый внимательно рассудит, как сохранить Римскому государству то и другое: и славу, которую оно уже приобрело, и силу, которую должно унести отсюда невредимой». Так говорил царь, и одни из бывших в совете римлян полагали, что следовало бы перенести лагерь на Саву и там окопаться, чтобы оттуда можно было безопаснее противостоять неприятелю, а другим это отнюдь не нравилось, напротив, казалось лучшим — оставить осаду города и со всеми силами идти на {269} приближающегося неприятеля. Но царь не одобрил ни того, ни другого совета: один осудил как голос трусости, а другой — как выражение неблагоразумия. «Если мы оставим осаду города,— говорил он,— то занятые его защитой гунны будут иметь возможность собрать большие, чем теперь, силы и достаточно снабдить их продовольствием». Итак, он приказал, чтобы слабейшие в войске и прислужники вооружились и остались у города под начальством нескольких не очень замечательных военачальников, а все остальные вместе с ним шли сражаться против других гуннов. Когда это мнение одержало верх, римляне готовились на следующий день выступить оттуда, но, не получив никаких верных известий, вооружились утром и сделали уже третий приступ к городу. Опять завязывается сражение: гунны со стен бросают в римское войско камни, стрелы и все что ни попало, а римляне более прежнего подкапывают основания и посредством метательных машин засыпают неприятелей камнями. С той и другой стороны слышны непрерывные ободрения и увещания, раздаются вопли и стоны и несется глухой шум. Заметив, что римляне колеблют основания, гунны решились сделать следующее. Внутри стены лежал камень огромной величины; подложив под него бревна и привязав к нему веревки, они старались втянуть его на деревянную предбашенную галерею, которая устроена была у них по протяжению стен, и хотели оттуда спустить его на римлян. Но лишь толь-{270}ко камень вкачен был в башню, как она, не выдержав его тяжести (потому что он был чрезвычайно велик), вдруг повалилась на землю со многими гуннами, так что ни один из них не избежал бедствия. Тут снова поднялся шум, и битва закипела еще сильнее. При этом рассказывают, как царь, заметив, что один из римлян непременно подвергался удару удачно пущенной стрелы, подбежал и, поставив над ним щит, сохранил его от стрел.

16. Наконец гунны, видя, что дело их находится в весьма затруднительном положении, послали просить царя, чтобы по сдаче ему города им позволено было выйти из него невредимыми. Но царь сказал, что не прежде сделает это, как тогда, когда Григорий и другие между ними жупаны явятся к нему с веревками на шеях, с необутыми ногами и с непокрытыми головами. Между тем как он посылал им ответ, римляне, еще более разгоряченные, взяли город. Когда же был он взят, Григорий и находившиеся с ним военачальники гуннов предстали перед царем с бесчестием и плачем, в упомянутом нами виде и в жалких одеждах. Царь до некоторой поры не удостаивал их и взгляда и уже позднее, по усиленному ходатайству Белы, отменил смертную казнь и отправил их в темницу. Между тем римляне, вступив в город, с великим ожесточением убивали там людей, будто баранов. Размышляя тогда о жизни человеческой, мне пришлось плакать,— каким {271} бедствиям произвольно подверг себя этот бедный род. Воины уносили сокровища, одежды, серебряные вещи; расхищалось всякое добро; каждый забирал даже и оружие неприятелей — оружие этих обнаженных и обезоруженных ратоборцев. Там найдена была и одна несчастная женщина со стрелой, вошедшей в заднюю часть тела. Как это случилось с нею, сейчас объясню. Упомянутая женщина, пока еще не был взят город, стояла на стене и сыпала золу1. В это время, поднимая без всякого стыда платье, она отворачивалась и, показывая римскому войску заднюю часть тела, беспрерывно приговаривала какие-то пустые слова в намерении этим дьявольским колдовством связать римлян. Но один из воинов, пустив стрелу, попал бедной в то место, где природа образовала проход для извержения нечистот. Найден был также в грязной и мрачной темнице один злосчастный узник из римлян, заключенный по следующей причине. Гунны, взяв его в плен, принуждали, как искусного стрелка, бросать со стены стрелы в римлян. Он хотя не без умысла, однако же часто стрелял, только всякий раз невпопад. Заметив это, гунны многократно секли его и потом держали под караулом в темнице. Таким-то образом Зевгмин взят был и во второй раз. В то время много было и дру-{272}гих, которые совершили дела, достойные имени дел доблестных; не менее отличился и Андроник2 Дука. Так, видя, что римляне по лестнице взбираются на стену, он пришел к племяннику царя Андронику, под начальством которого служил, когда последний, возвратившись из Тавроскифии, получил от царя прощение, и просил его, чтобы и ему также дозволено было попытаться взойти на стену. Получив дозволение, Дука с великим рвением принялся за это. Некоторые из латинян, лезших позади, старались было, по соревнованию, опередить его, но он сильно спорил с ними и никак не хотел уступить своей чести. Тогда как это происходило, лестница нечаянно упала на землю и разлетелась, но Андроник снова возвратился к обычной своей смелости, ибо, видя, что некоторые опять взбираются по другой лестнице, рысью взбежал на нее и сам. Вот что здесь происходило. Между тем король Стефан, уверенный в безопасном состоянии Зевгмина,— ибо, кроме всего другого, он напоен был водой проведенного из Дуная канала, который прежде тянулся по городу под открытым небом, а потом, во время войны царя с этим самым Стефаном, протекал уже под землей,— не хотел верить, чтобы он мог быть так легко взят римлянами. Но когда царь, выступив отсюда, построил другую крепость и по-{273}селил в ней многих взятых из Сирмия гуннов, которые обыкновенно называют себя халисиями, а это, как я говорил, иноверцы, одного вероисповедания с персами,— тогда Стефан, получив уже подробное сведение о том, что случилось с Зевгмином, отправил к царю посольство из мужей знаменитых, в числе которых один имел власть епископа той страны, и соглашался возвратить римлянам как Сирмий, так и всю Далмацию. Послы допущены были пред лицо царя и, высказав ему все, что было им предписано, наконец стали просить его оставить свой гнев. Но он сперва отказывал и говорил им так: «Почтенные послы! Уступка была бы, конечно, весьма важная, если бы кто изволил отдать нам то, что мы уже отняли. Сирмий в наших руках, Зевгмин в нашей власти, Далмацией тоже владеем мы. Мы — господа над всем тем, что вы нам теперь столь милостиво отдаете. Разве есть у вас другой Сирмий? Разве где-нибудь есть другой Зевгмин и другая Далмация, для отдачи которых вы пришли к нам? Если есть, покажите, чтобы мы тотчас протянули к ним свои руки и взяли их. Знаем, конечно, что не владеть нам спокойно и тем, что мы получили от вас, ибо действовать противозаконно для вас ничего не значит; однако же своей силой, при Божией помощи, надеемся как-нибудь удержать полученное. Если же все это — в нашей власти, то у вас не остается ничего, чем, по вашим словам, хотите вы одарить нас. Стало быть, какие же {274} условия? На чем помиримся?» Так сначала отвечал им царь, но потом, переменив тон речи, сказал: «Вы должны знать, что мы желаем примириться с вами безвозмездно, как с христианами; произнесите клятву». Так сказал Мануил, и посланные, подтвердив все клятвой, удалились к своим, а царь возвратился в Византию.

17. Между тем Иоанн Дука, покорив Далмацию1, управление ею, по предписанию царя, передал Никифору Халуфе, потому что царь еще прежде послал его туда с войском, чтобы он либо силою, либо посредством переговоров занял эту страну, по согласию гуннов предназначавшуюся в наследство Беле. Как скоро Дука, миновав Сербию, вступил в Далмацию, вся власть над ней в короткое время перешла большей частью к царю. В то же время покорился римлянам Трагурион2 и Севеник3; — {275} затем Спалаф4 и народ какцикийский5, со знаменитым городом Диоклеей, который построен римским царем Диоклитианом6, Кардон7, Острумбица8, Салона9 и все другие города, лежащие в Далмации,— числом пятьдесят семь. Итак, дела в Далмации шли успешно. Царь возвратился, как мы говорили, в Византию и шел с триумфом от самой крепости до великого храма Софии, где, принеся благодарение Богу и одарив священнослужителей золотом, которое римляне собрали в Сирмии, успокоился во дворце. Но я едва было не забыл сказать, что для этого триумфа колесница, на {276} которой надлежало ехать царю, сделана была из цельного золота. Впрочем, он не сел на нее — частью потому, что боялся показаться высокомерным, а частью и потому, что везшие двухместную колесницу лошади были запряжены в первый раз и, то и дело пугаясь, чуть было не опрокинули ее. Но не прошло еще довольно времени, как он узнал о новых попытках сербов и пэонян и спешил предупредить их нашествие. А те, как скоро услышали о его приближении, тотчас остановили свое движение и продолжали ненарушимо хранить договор.

 



1 У венгерского короля Гейзы II было два брата, Владислав и Стефан, и два сына — Стефан и Бела. По смерти Гейзы, согласно с его завещанием и желаниями народа, на престол вступил сын его Стефан в 1161 г. Но дядя Стефана Владислав через шесть месяцев лишил его власти и занимал престол до 1172 г. По смерти Владислава сделался преемником его брат Стефан, но, быв побежден и низвержен племянником Стефаном, заключился в крепости Землине (по Киннаму, Зевгмине), где в том же году умер. Вскоре после того (в 1173 г.) умер и племянник Стефан. За Стефаном, братом Гейзы, была в замужестве Мария Комнина; а Владислав отказался от супружества, чтобы через это не преградить себе пути к престолу, которого желал. Эти отношения возбудили в Мануиле мысль о покорении Венгрии. Amold. Lubeck. L. 2, с. 3. Nicet. L. 4, n. 1. Radevicus L. 3, с. 12. Guntherus. L. 6. Stero А. 1160.

2 У венгров законом престолонаследия требовалось, чтобы не сын заступал на престоле место отца, а тот, кого из царской фамилии признает достойным и изберет государственный совет или комитет дворянства. Bonfinius А. 1165.

3 Примислав у пресвитера Диоклеата, писателя истории Далмации, называется Родославом, а у Шафарика — и кажется вернее — Прибиславом, иначе Урошем, если только Шафарик под этим именем разумеет не другое современное лицо. Слав. древн. Т. 2. Кн. 1. стр. 418.

4 Этот Белус, по всей вероятности, был бан Бела, о котором Киннам упоминал выше (см. стр. 113). Carol du Fresne ad h. I.

5 Кажется, под этим именем надобно разуметь Дарданию, которая, по свидетельству Шафарика (т. II, кн. 1, стр. 427), населена была сербами и управлялась их князьями.

6 Об этом султане и его приходе ко двору Мануила говорит также Никита (L. 3, n. 5, 6), где упоминается и о бывшем в то время землетрясении.

1 О времени, в которое Лука Хрисоверг вступил на патриарший престол, ничего не известно. Но по каталогу патриархов, он следовал за Константином Хлиаренским; след., начало его патриаршества должно относиться к 1166 году. Balsam. ad Nomocan. Photii tit. 13, с. 1.

2 Разумеется так называемый греческий огонь, πΰρ θαλάσσιον и πΰρ γρν у Феофана р. 295, 352; назывался также крылатым огнем; gnis pennalis, in Gestis Triumphal. Pisanorum A. 1114, потому что летал наподобие птиц.

3 Происхождение туркоманов одно и то же с турками. См. Вриенн. стр. 22, 23. Оставив прежнее свое жилище ближе к странам северным, они поставили над собой царя и под его предводительством с оружием в руках распространились почти по всем областям Азии. В то время это племя, прежде дикое, начало получать оседлость, строить города и заниматься земледелием. Впрочем, наклонность к набегам и грабежам оставалась у них еще надолго. Слово «туркоманы» историки почитают сложным из «турка» и «команы», как бы, то есть, этот народ от них получил свое происхождение. Will. Tyr. I. 1, с. 7. Iacobus de Uitriaco Ι. 1, с. 11.

1 По свидетельству Вильгельма Тирского, это была дочь трипольского графа Раймунда II и сестра Раймунда III.

2 Здесь разумеется обычай христиан Западной церкви в случае недоумения касательно какого-нибудь важного дела прибегать к вразумлению себя словами Св. Писания. Это вразумление совершалось обыкновенно в храме и предваряемо было некоторым нарочно для сего составленным молитвословием и возложением на престол Евангелия. Так, в жизнеописании Консорции, канонизованной Латинской Церковью, (с. 9) говорится: si vultis, pergamus ad ecclesiam, agatur missa, ponatur evangelium super altare et, communi oratione praemissa, inspiciamus domini voluntatem ex illo capitulo, quod primum occurrerit. Впоследствии этот обычай неоднократно был запрещаем Западной Церковью, особенно на соборе венецианском. Can. 16. О нем упоминают также Gregor. Turon. L. 4. Hist. с. 16. L. 6, с. 14. Nicet. in Man. L. 7, n. 5 et alib.

3 О значении этого достоинства см. выше стр. 86.

4 О значении этого достоинства см. Вриенн., примеч. на стр. 32.

1 Это был, по-видимому, тот Андроник Каматир, друнгарий стражи, который в царствование Мануила ученым и прекрасно написанным сочинением защищал догмат о происхождении Святого Духа от Отца. В этом сочинении он собрал и объяснил мысли всех св. отцов и изречения Священного Писания, относящиеся к его предмету. На его книгу написал потом другую Константинопольский патриарх Иоанн Векк под заглавием: ’Αντιρρητικ τν π ταΐς περ τοΰ γίου πνεύματος γραφικις ρήσεσιν πιστατν ’Ανδρονίκου τοΰ Καματηροΰ. О том, каким образом этот Андроник был в родстве с царем Мануилом, говорит Никита in Ioanne, n. 3.

2 Эпарх — имя достоинства при константинопольском дворе; оно означало правителя области или преторианского префекта, которого определения записывались в книгу, называвшуюся παρχικόν. Hoffm. Lex.

3 Возложением рук означается здесь царское коронование, а не сочетание брачующихся, потому что брак совершаем был священниками, которые в таком случае возлагали на новобрачных не руки, а брачные венцы. Goar. ad eucholog. graec. p. 397.

4 О центенарие см. выше стр. 34.

5 Этот поход предпринят был в 1173 году. В сем же году Стефан восшел на престол и погиб. Так говорят венгерские писатели. Nicet L. 4, n. 1.

1 Титул деспота (Δεσπότης) сперва принадлежал. одному византийскому царю и означал то же самое, что у латинских или западно-римских Августов титул господина (Dominus). Но, по свидетельству Светония, Август и Тиверий отвергли его, и он сделался почетным названием придворных чинов. По словам Зонары, первый, начавший прилагать его к сановникам двора, был Михаил Калафат, который деспотом наименовал своего внука. Подражая ему, последующие цари стали давать этот титул преимущественно своим родственникам, а за собой удерживали его только на монетах. Pachymer. L. 4, с. ult. и L. 5, с. 1. У Вриенния (стр. 45) и мать Комниных, еще не быв в родстве с династией Дуков, называется уже госпожой или деспотиссой.

2 О плене и смерти эдесского правителя Яцелина подробно говорит Will. Tyr. L. 17. с. 19.

3 От меча Нураддинова погиб не только Балдуин, но спустя два года, то есть в 1148 году, и сын Балдуина Ренальд. W. Tyr. L. 17, с. 19.

4 Мануил, по усмирении правителя Армении Тероза и по взятии киликийских городов Тарса, Мамистры, Лонгиниада и других, вверил управление ими Каламану. который по этому случаю и назван был дуксом Киликии. У Вильгельма Тирского (I. 19, с. 9) он титулуется Ciliciae praeses, domini imperatoris consanguineus et imperialium in illа provincia procurator negotiorum.

1 Ныне Титель, местечко при слиянии Тиссы и Дуная. Carol du Fresne ad h. I.

2 Может быть, Петровар, или Петро-варадин,— крепкий город савской Славонии при Дунае. Этим именем выражается как бы постреенный из камней лагерь. Carol du Fresn. ad h. I.

3 Киннам право называться царем почитает как бы наследственным на римском престоле, а потому поставляет его в зависимость от римского императора, которого резиденцией должен быть или Рим, или Константинополь. Отсюда алеманский император, по убеждению Киннама, не имел права называться римским царем, следовательно, не вправе был и назначать для Италии королей. Что же касается до царской власти папы, то византийским писателям, хорошо понимавшим значение церковной иерархии, она и на мысль не приходила. Итак, напрасно гневаются на Киннама западные историки как бы за враждебное его чувство в отношении к гражданской и духовной власти древнего Рима: он верно выражает тогдашний взгляд византийских царей и патриархов. Procoр. L. 1. См. dissert. 27 ad Loinvillam. p. 316. Carol. du Fresne ad h. I.

1 Прокопий пострадал при Диоклетиане, местом страданий его и смерти была Кесария палестинская. Когда мощи его перенесены в Наис, неизвестно. В память сего мученика, как говорит жизнеописатель св. Луки-младшего, построен был храм и в Пелопоннесе. Есть также Прокопиевская церковь и в Константинополе — о ней упоминается в александрийской хронике Зеноном Исаврийским. Carol. du Fresne ad h. I.

2 Ныне невдалеке от Сирмия находится город св. Димитрия, который прежде, вероятно, составлял сирмийское предместье и в котором тогда был упоминаемый здесь храм мученика. Bonfinius dec. 51, 4.

3 Этот Стефан был родоначальником династии армянских царей, потому что сыном сего самого Стефана почитается Ливо, или Лев, первый царь Армении, как это значится в дипломе 1210 года, сохранившемся у иерусалимских рыцарей. Текст этого диплома, между прочим, говорит: Leo filius domini Stephani bonae memoriae Dei et imperii romani gratia rex Armeniae. Carol. du Fresne ad. h. I.

1 Вопрос о праве римского царя давать архиерея Древнему Риму был предметом долговременных споров и, кажется, продолжался почти до падения Восточной Римской империи. Из слов Киннама, по крайней мере, видно, как в его время смотрело на этот предмет византийское правительство. Западные писатели сильно восставали против сего права римских царей. Jacob. Pamelius ad Epist. 52, S. Cipriani. Angelus a Nuce ad Leon. Ost. L. 3, с. 21, 50 и другие.

2 Каким образом и для какой цели Мануил восстановил Александра, восточные историки не говорят. Надобно полагать, что к этому он возбужден был какими-нибудь обещаниями низложенного папы. Только так естественно может быть объяснена связь событий. Западные писатели излагают дело об Александре, очевидно, с пристрастием. Вот что говорят Acta Alexandri А. 1166. Per idem tempus Emmanuel magnus et excelsus Constantinopolis imperator, sciens molestias et gravamina, quae praedictus Fredericus venerando episcopo Alexandro contra Deum et omnem justitiam minabatur inferre, misit ad urbem Romam Iordanum imperii sui Sebastum filiumque Roberti Capuani principis ad subventionem et servitium ejusdem pontificis. Veniens autem idem Sebastus humiliter se inclinavit eidem pontifici et oblatis ad pedes ejus magnis et pretiosis muneribus, omnia, quae habebat in mandatis diligenter exposuit. Et inter caetera unum continebatur etc. Asseruit enim, quod idem imperator ecclesiam suam unire volebat etc. Nihilominus petebat, ut quia occasio justa et tempus opportunum et acceptabile se obtulerat, romani corona imperii a sede apostolica redderetur, quoniam non ad Frederici alemani, sed ad jus suum assereret pertinere. Ad quod opus faciendum tantas auri argentique opes et fortium virorum potentiam se largiturum firmiter spondebat, quod non solum Romam, sed etiam totam Italiam ad ecclesiae servitium et restituendam sibi ecclesiae coronam absque dubio sufficere poterat.

1 Киннам не говорит, к которому именно правителю Тавроскифии послан был Алексей. Надобно думать, что он разумеет киевского в. князя Изяслава, бывшего в постоянной вражде с галицким князем Владимиром, которого сын Ярослав принял под свое покровительство бежавшего Андроника. Мануил, конечно, мог не знать, что во время княжения Ярослава в Галиче Изяслав уже был в могиле.

1 Паппий, или папий, было имя должности и означало придворного стража под начальством Куропалаты. Поэтому у Константина Манассы читается:

Πρς τν ίκων φύλακα τν ν τοΐς νακτόροις

Παπίαν λέγομεν υτν κατ Ρωμαίων γλτταν.

Отсюда у Кедрина παπίας τοΰ παλατίου. Папий не только жил во дворце, но и, живя там, надзирал над содержавшимися в дворцовой темнице должниками, как свидетельствует Скилица in Michael Rhangab. p. 492, 495.

2 Кто был этот Примислав, трудно решить. История Древней России, которую Киннам называет Тавроскифией, между русскими князьями не представляет ни одного Примислава.

3 Ростислав, о котором здесь упоминает Киннам, мог быть князь смоленский, пока он владел еще великокняжеским престолом Киева. См.: Карамзин. Т. 2, гл. 13.

4 То есть князь галицкий, сын Владимирка.

5 Здесь, без сомнения, разумеется Киев. О древнем Киеве, его обширности и могуществе говорят Ditmarus. L. 7; Adamus Bremensis. с. 66; Нестор и его продолжатели.

1 Эрик, или Генрих Лев, первый герцог Австрии, сперва женат был на Гертруде, дочери императора Лотария, а потом, по смерти первой жены, вступил в брак с Феодорой Комниной, сестрой кипрского тирана Иоанна. Carol du Fresne ad h. I.

2 Неизвестно, о каком Владиславе говорит здесь Киннам. Соображая время, к которому относятся описываемые им события, под этими переселенцами из России в пределы Византийской империи надобно разуметь Всеславичей: Давида, Ростислава, Святослава и племянников их — Василька и Иоанна, которые изгнаны были из полоцкого княжества сыном Владимира Мономаха Мстиславом I. См.: Карамзин. Т. 2, гл. 8.

3 По смерти иерусалимского короля Балдуина III, умершего бездетным, взошел на престол брат его, граф ионнийский Амальрик, и, с разрешения апостольского престола расторгнув брак с дочерью эдесского графа Иосцелина Агнесой, женился на Марии Комниной, дочери протосеваста Иоанна Комнина. Это было в 1167 г. Will. Tyr. L. 20, с. 1 et 24.

1 Под именем искусственного огня Киннам разумеет, без сомнения, так называемый греческий огонь, о котором говорит Leo in Tact. с. 10, n. 6.

2 Об отравлении Стефана в Зевгмине говорят также Nicetas et Tworoczius и относят это событие к 1173 году, к 5 числу апреля.

1 Это был, вероятно, некоторый род колдовства — τεφραμαντεία или σποδομαντεία, о чем см. Delrii I. 4. Disquis. magicar. quaestion. 17 sect. 1; потому что женщина сопровождала это приговорами.

2 Тот Андроник Фервин, который некогда управлял Киликией и раздражил Тероза. См. выше стр. 133—136.

1 Приморская Далмация, которую называют также Белой Кроацией, имела своих правителей, или топархов, и столицей их была Салона — место рождения Диоклитиана Августа. Не говоря о прежних правителях этой страны, считаем нужным заметить, что в описываемый здесь период Далмациею управлял Золомир, или Зюльмир, о котором упоминает папа Григорий VII. Он женат был на дочери венгерского короля Белы I, сестре Гейзы II и Владислава, и, не оставив детей, завещал Далмацию своей жене, а она передала ее в наследство брату Владиславу. На этом венгерские короли основывали свои права на Далмацию и Кроацию. По этой же причине гунны назначали сии области в наследство зятю Мануила Беле, или Алексею.

2 Небольшой остров у берегов Далмации, с городом того же имени. Славяне называют его Трогиром. Hoff. Lex.

3 Город Далмации при заливе Адриатического моря, с крепким замком. Hoff. Lex.

4 Сильная крепость в Далмации на берегу Адриатического моря, недалеко от древней Салоны, или нынешней Тузлы, по-славянски Сплит. Hoff. Lex.

5 Народом какцикийским Киннам называет, по всей вероятности, одну из кроатских триб, которых Люций считает двенадцать. Hist. Dalmat. L. 4, с. 46.

6 Диоклеей называется целая область Далмации (Сербии). Бывший в ней главный город Диоклея, как говорит Константин Порфирородный, основан Диоклетианом; у Птоломея называется он Doclea, а сербы прозвали его Дуклей. Дукля оставалась городом знаменитым до самого вторжения турков; он лежит при впадении Зеты в Мораву. Из развалин его, по сию пору называемых Дуклян-град, образовалось нынешнее местечко Подгорица. Шафарик. Т. II. Кн. 1. стр. 450.

7 Кардон у Киннама есть то же, что Скидар, во время римлян Скодра, а ныне Скадр, город при слиянии Бояны и Дримца, столица сербского короля Вълкана (1089—1105. Шафарик. Т. II. Кн 1. стр. 452).

8 Острумбица ныне — Островица. Carol. du Fresne ad h. I.

9 Древняя столица далматских правителей Салона, ныне Солина, по-турецки Тузла, лежит на реке Яле,— город весьма древний, упоминаемый уже Птоломеем (Sallis). Шафарик Др. Т. II. Кн. 1. стр. 430.

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова