Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Андрей Лызлов

СКИФСКАЯ ИСТОРИЯ

К оглавлению

ПРИЛОЖЕНИЯ {343,344}

Е. В. ЧИСТЯКОВА

АРХЕОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА

В настоящее время известно 32 списка «Скифской истории». Из них 19 обнаружено в Москве, 7 — в Ленинграде, по одному — в Калинине, Ярославле, Куйбышеве, Новгороде и Вильнюсе, один находится в Национальной библиотеке в Париже 1. Не исключена возможность нахождения новых списков, особенно в собраниях краеведческих музеев.

Списки «Скифской истории» можно разделить на полные и неполные. Полные списки включают: развернутый заголовок с указанием даты составления книги и фамилии автора, подробное оглавление «Скифской истории», перечень источников, использованных в книге, и ее текст со сносками на полях, приписку об издании книги «Двор цесаря турецкого» С. Старовольского и ее текст, состоящий из 24 глав, а также заключительные строки о времени ее перевода А. И. Лызловым.

Неполные списки «Скифской истории», как правило, либо совсем не содержат текста книги С. Старовольского, либо включают лишь часть ее. В. некоторых неполных списках отсутствуют приписки об источниках и авторстве, начальные главы, глава 7 («О пространстве обладательства турецкого») IV части.

Встречаются выписки из «Скифской истории», фрагменты ее текста, на латинском и немецком языках, очевидно принадлежащие перу Г. Миллера 2.

Из просмотренных нами списков старшими следует считать три экземпляра: Государственного Исторического музея (Синодальное собрание. Д. 460), Государственной библиотеки им. В. И. Ленина (собрание Ундольского. Д. 783) и Библиотеки Академии наук СССР в Ленинграде (Д. 32.4.27).

Наиболее ранним и четко написанным списком полной редакции является список Синодального собрания ГИМа. Он представляет собой компактную книгу в четверть листа, т. е. 4°, содержащую 376 листов, переплет сделан из досок, обтянутых коричневой кожей с застежками. Водяной знак состоит из филиграни: голова {345} шута с семью бубенцами и литер CDG, принадлежащих голландской бумаге 80-х гг. XVII в. 3 В печатную рамку вписаны киноварью название книги, заголовки и инициалы. Буквенная нумерация листов и почерк — беглый полуустав — подтверждают, что это был один из старших списков, составленных, очевидно, в 90-е гг. XVII в. В заглавии указана дата составления книги (1692), которая повторяется во всех других полных списках. Не остается сомнения, что книга была написана А. И. Лызловым в 1692 г. Этот список и был выбран для данного издания «Скифской истории».

Примером позднего полного списка является список из Уваровского собрания ГИМа 4, на корешке коричневого кожаного переплета которого вытиснено: «Коллежского асессора Петра Хлебникова». Поскольку Н. И. Новиков посвятил Хлебникову первое издание «Скифской истории», В. С. Иконников предположил, что издатель пользовался книгой из библиотеки Хлебникова: следовательно, данным списком 5.

На л. 752 списка Уваровского собрания читаем следующее: «Сия Скифская история, сочинения господина стольника Андрея Лызлова. Списана из библиотеки господина коллежского советника императорской Академии наук профессора и историографа Миллера 3 сентября 1770 г. Списана же отставным ревизион-коллегии канцеляристом Алексеем Михайловым сыном Нефелевым» 6. В этом списке даны тематические подзаголовки, на полях выписаны имена и географические названия, даты, а также сделаны различные, в том числе и критические, замечания. Например: л. 73 об. Улу-Мухаммеде — «гость опасный»; л. 497 «турки побеждены», «погрешность в знании древности»; л. 28 «погрешность в истории» (л. 30, 408); «погрешность в географии» (л. 33, 383); «здесь повторяется» (л. 50) и т. д.

Подобные пометы имеются и в другом списке, хранящемся в ЦГАДА в фонде «Рукописного отдела библиотеки МИД» 7. Список имеет надпись: «Скифская история» в пяти частях, с польского языка Андреем Лызловым переведенная 1692 года» 8. Правка, сде-{346}ланная  коричневыми  чернилами, относится, по-видимому, к 70-м гг. Даты переведены правщиком на новое летосчисление, на полях более четко написаны некоторые слова из текста (л. 4), сноски проставлены также на полях, а с л. 47 внизу страницы обозначены первыми (a, b, c, d) или последними (x, y, z) буквами латинского алфавита. Очевидно, данный список сопоставлялся с другим, быть может, с подлинником.

Интересно отметить характер правки: она была не только технической, но и по содержанию. На полях сделаны следующие ремарки: «погрешности в знании древности» (л. 19); «погрешности в истории» (л. 22, 153); «погрешности о принятии закона Махометова» (л. 30); «погрешности о рязанских [князьях]» (л. 31) и т. д. Большая правка проведена тем же почерком и в самом тексте: так, вместо слов «царь и царица» написано «хан и ханша» (л. 55); взамен слова «царство» поставлено «власть» (л. 71); слова «московскому государю» заменены на «российскому» (л. 95). Правщик отрицательно относился к вставкам церковного содержания: так, на л. 161 он восклицает: «суеверие о волхвах!», а текст о «чудесах» вымарывает из книги Лызлова 9. Таким образом, перед нами список, над которым тщательно работал человек, сведущий в истории. Он не только провел сверку текста, но и критически воспринял написанное, оставляя на полях и в тексте свои замечания. Трудно сказать, в чьих руках побывал данный экземпляр, возможно у Г. Миллера.

Некоторые списки книги поражают своими цветными роскошными заставками и заглавными буквами. Особенно красив список из Музейного собрания ГИМа 10. Он, по-видимому, был выполнен по заказу какого-нибудь высокопоставленного лица. Близки к нему также расписанные киноварью полные списки Государственного Исторического музея: из Востряковского собрания (в нем перечислено 14 имен султанов турецких) 11 и из Уваровского 12; к 1706 г. относится список из библиотеки А. И. Хлудова 13.

Список из Чертковского собрания (д. 25) обрывается на главе 13 книги С. Старовольского. В картотеке ГИМа ошибочно помечено, что он сделан с первого печатного издания. Но в первом издании опубликована лишь первая часть «Скифской истории», здесь же имеются все четыре. В рукописи сноски отсутствуют, в печатном издании они есть. Таким образом, этот поздний список составлен до опубликования книги Новиковым в 1776 г.

Образцом для переписки текста «Скифской истории» служил {347} экземпляр, имеющийся в отделе рукописей Государственной библиотеки им. В. И. Ленина 14. Составление рукописи в кон. XVII в. подтверждается качеством переплета, буквенной нумерацией глав и листов, графикой письма. На л. 335, там, где киноварью выделены слова «в тоех частях света, то есть на полях есть приписка другим почерком  (скорописью) и другими чернилами: «...оставливать и приписывать не надобно для того, что одной главы в истории». Помета свидетельствует о том, что данный экземпляр служил текстом, который копировали переписчики. Это подтверждает и состояние рукописи (до реставрации): она сильно истрепана, некоторые листы отделены от переплета, л. 101 имеет двойной текст, наклеенный лист оторван. На л. 340 помечено: «Двор турецкий», дальше идут записи об авторстве и времени напечатания. Текст кончается главой 22 (отсутствует последняя глава «О торжествовании нарочитых праздников» книги С. Старовольского). В одном случае неполный текст «Скифской истории» был помещен в сборник вместе с «Историей казанской» и отказной грамотой турецкого султана польскому королю от 5 марта 1637 г. 15 Он аналогичен парижскому.

Изучение владельческих надписей на рукописях книги показывает, что «Скифскую историю» читали и во дворце и в каморке слуги. На свои личные деньги приобрел книгу слуга Я. А. Татищева Иван Иванович Карцев в первые годы XIX в. Этот экземпляр затем попал к ученику артиллерийской школы В. И. Секерину, находившемуся в Иркутске 16.

Список, оказавшийся в архиве из библиотеки Волынского (очевидно, Артемия Петровича — государственного деятеля при Анне Иоанновне, казненного за участие в антибироновском заговоре), на обложке имеет надпись: «История Скифская, переведенная Андреем Лызловым в 1692 г., с приложением повести о поведении и жительстве константинопольских султанов, в четырех частях» 17.

В рукописном отделе научной библиотеки им. А. М. Горького при МГУ хранится экземпляр «Скифской истории», который {348} принадлежал частной библиотеке Муравьевых 18. После смерти декабриста, капитана гвардейского генерального штаба Никиты Михайловича Муравьева (1796—1843), библиотека, включавшая большое количество рукописных книг на разных языках, была передана его матерью Екатериной Федоровной в Московский университет, книжные фонды которого сильно пострадали от пожара в 1812 г. 19 К Муравьевым список попал, по-видимому, после 1806 г. (на л. 11—23 есть надпись: «Книга сия принадлежит живущему в Санкт-Петербурге надворному советнику Василию Иванову сыну Устинову 1806 года»). В этом списке почти отсутствуют сноски.

Одним из наиболее интересных оказался список из архива БАН 20. На л. 1 на полях другими чернилами написано: «Татищева». Это один из старших списков; он датируется 90-ми гг. XVII в. Текст трех частей татищевского списка (с л. 8 до л. 114) сильно правлен красными чернилами. Создается впечатление, что рукопись готовили к изданию или переписке: тщательно проставлены знаки препинания и ударения. В окончаниях слов (черниговские, переяславские и др.) вместо «е» поставлено «я» (л. 11). В словах «Ефрат» «θ» переделана на «ф» (л. 10), написание буквы «о» всюду переправлено на более древнее «ω» (л. 8). В некоторых местах вставлены пропущенные слова: «о (втором) походе» (ч. III, гл. 5, л. 69 об.), «дерзновением (отвещаша)» (л. 70об.), «прародителей (мужество)» (л. 70об.), «большею (башнею)» (л. 77), «Дмитрия Ивановича (Донского) и поганым (Мамаем)» (л. 92), «у султана именем (Саладина)» (л. 160). Исходя из этого можно полагать, что этот список был сверен с подлинником. На л. 20 была сделана вставка двух строк, пропущенных переписчиком (в печатном экземпляре — ч. II, гл. 1, с. 33). Несколько иная правка была сделана черными чернилами, тем же почерком, что и надпись: «Татищева». Во фразе «Иные историки...» (л. 5; в печатном — с. 6) зачеркнуто слово: «Москва», «россиане» переправлено на «Руссиа», перед словом: «Литва» вставлено: «Польша». На полях сделаны уточнения некоторых слов, преимущественно собственных имен (Хингис, Ункам — л. 10, комета — л. 10 об., Мстислав — л. 11об.).

На пустом листе 4 есть надпись разными чернилами и почерками: «Велико има... (неразборчиво). Сия книга, государю моему, то есть великому государю царю и великому князю Петру Алексеевичу». Эта надпись заставляет сделать предположение о том, что экземпляр предназначался для преподнесения царю. Очевидно, {349} с этого экземпляра, по просьбе В. Н. Татищева, в 1745—1746 гг. еще раз списали «Лызлову оригинальную татарскую историю, именуемую Скифия» 21. Так возник еще один список, хранящийся в данном собрании 22.

В этом списке после текста «Скифской истории» (на л. 241об.— 243) приложена статья «О козарех» 23. В статье говорится о скифском происхождении хазар, их расселении, занятиях, обычаях, а также о покорении их половцами и татарами. По стилю текст приложения сходен со «Скифской историей» — то же стремление проследить историю народа.

Неполный экземпляр из коллекции рукописей Государственного архива Калининской области имеет помету: «Сия Скифская история досталась мне, Григорию Долгополову, ото вдовы Евдокии Сафроновны Сарафанниковой ноября 20-го 18... (дальше заклеено.— Е. Ч.). Пользовался Петр Симонов». На оборотах переплета есть также пометы: «1812 г.», «1894 г.», «Книга Ржевского купца» и т. д. 24 Кадашевцу Панкрату Антипову сыну Врукину принадлежала «История о скифах и турках, и татарах», подписанная им 5 марта 1712 г. «своей рукой» 25. Список «Скифской истории» из собрания Саровской пустыни в конце оглавления имеет владельческую надпись: «Стяжатель сея книги троицкой иерей Наум Феофатов, что в Верхних Садовниках, за 6 рублев купил» 26. Таким образом, «Скифскую историю» читали представители купечества и духовенства. Из собрания протоиерея Д. Левицкого рукопись «Скифской истории» попала в Виленскую публичную библиотеку 27. В конце рукописи имеется фраза: «Конец книги сея»,— очевидно, написанная переписчиком.

Владельческие надписи на рукописных экземплярах книги свидетельствуют о том, что автор не ошибся, апеллируя к широко-{350}му кругу читателей. Немногие труды по истории могли соперничать в этом отношении с книгой А. И. Лызлова. Высшей оценкой произведения по истории является степень его распространенности и глубина воздействия на современников.

Списки составлялись, начиная с 90-х гг. XVII в. по 70-е гг. XVIII в., т. е. до первой публикации «Скифской истории» в 1776 г. Однако рукописные тексты имели хождение и позже, в XIX в.: их покупали, передавали по наследству, дарили, вели из-за них тяжбы.

Так, в марте 1700 г. некий А. Коробовский продал митрополиту Сибирскому и Тобольскому Игнатию Корсакову две книги — «Хрисмологион» и «Историю Скифскую» — за 11 руб., причем последняя стоила 9 р. 50 к. Книга в переплете из белой кожи была написана в лист. Вскоре покупатель И. Корсаков из-за ссоры с патриархом Арсением был отправлен в Чудов, а затем в Симонов монастырь и объявлен сумасшедшим. Общение с ним прекратилось, его имущество было описано и попало частично к митрополиту Филофею, частично в Сибирский приказ. Просьбы Коробовского, не получившего денег, о возвращении книги окончились неудачей. По мнению Н. Оглоблина, кто-то прельстился «дорогой и редкой книгой, возможно, всесильный думный дьяк» Сибирского приказа А. А. Виниус, и по-видимому, подменил ее другой, стоившей 1 руб. 28

Стоимость «Скифской истории» в различное время помогает установить список из Самарского городского музея, к сожалению, утраченный; на нем была проставлена покупная цена: в 1745 г. он был куплен за 3 руб., в 1895 г. — за 25 руб. 29

Книга А. И. Лызлова была издана почти через сто лет после ее написания. В 1776 г. в Санкт-Петербурге появилось первое издание «Скифской истории», подготовленное Н. И. Новиковым. Он напечатал лишь первую часть в 8° с названием всех глав 30.

Через 11 лет, в 1787 г., в Москве вышло второе издание «Скифской истории». На этот раз Н. И. Новиков опубликовал всю книгу «в типографии Компании типографической» в 4°. Книга была заключена в хороший кожаный коричневый переплет, на корешке сделано золотое тиснение.

В обращении «К читателю» Н. И. Новиков указывает, что из текстов, имеющихся в его распоряжении, он предпочел взять за образец один список «Скифской истории» из Патриаршего книгохранилища, на котором есть надпись о том, что «оный самим сочинителем отдан в Патриаршее книгохранилище». В фонде Патриаршего, или Синодального, собрания имеется экземпляр, но на-{351}писан он не в лист, а в 4°, и на нем нет дарственной подписи автора 31. Поскольку он является полным и наиболее ранним списком, примем его за тот, с которого печатался текст.

Издавая древнерусские письменные памятники, Н. И. Новиков, как до него В. Н. Татищев, ставил как научные, так и просветительные цели. К этому времени были выработаны некоторые правила издания документов, сформулированные в одной из статей «Санкт-Петербургских ученых ведомостей» (27 января 1777 г.), а именно: наличие алфавитных указателей к сборникам документов, необходимость комментариев к текстам, перевод старого летосчисления на новое, сохранение всех особенностей стиля, составление легенды о месте хранения и внешнем виде памятника 32. Таким образом, появилось теоретическое обоснование археографической работы над документами.

Однако практически выполнить эти правила издателю не всегда удавалось. Публикация книги в более 600 страниц текста вызывала у издателя известные трудности. Н. И. Новиков как археограф допустил в «Скифской истории» некоторые неточности в копировании текста, вольно передал структуру книги и не сверил сделанный А. И. Лызловым перевод «Двора цесаря турецкого» С. Старовольского с его польским оригиналом или более полным переводом 1678 г. 33 Сравнение печатного текста и рукописи начнем с заголовка:


Рукопись

История Скифийская, содержащая в себе о названии Скифии и границах ея, и о народех скифийских монгаилах и прочих, и омазонах, мужественных женах их, и коих времен и якаковаго ради случая татаре прозвашася, и от отеческих своих мест в наши страны приидоша, и яковыя народы во оных странах быша и де же ныне татаровая обитают. И о начале и умножении Золотыя орды и о царех, бывших тамо, о Казанской орде и царех их; о Махомете, прелестнике Агарянском, и о прелести, вымышленной от него, о начале турков и о султанах их.

От разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей, от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета от сотворения света ... -го [7200], а от Рождества Христова      ... [1692] 34.

Печатное издание

Скифийская история, содержащая в себе: о названии Скифии и границах ея; о народех Скифских,

о начале и умножении Золотыя орды и о царех, бывших тамо; о Казанской орде и царех их, и о взятии города Казани; о Перекопской орде или Крымской, и о царех их; о Махомете, прелестнике Агарянском, и о прелести вымышленной от него; о начале турков и о султанах их, с приложением повести о поведении и жительстве турецких султанов в Константинополе 35. (Далее совпадает.— Е. Ч.).

{352}


 Сопоставление текста показывает, что Н. И. Новиков вольно передал заголовок рукописи Лызлова, опустил из него целые фразы. Оглавление книги по своей структуре и тексту также не совсем соответствует подлиннику. Издатель произвольно разделил текст на части, книги и главы: причем «книги» в основном соответствуют «частям», на которые делил рукопись автор. В последнюю, пятую книгу Новиков включил перевод «Двора цесаря турецкого», который в рукописи значится как глава 8 части IV и, в свою очередь, состоит из 24 глав. Деление же на части, введенное издателем, не совпадает с делением, сделанным автором, и не является логичным: в часть I включены 3 книги (части по тексту Лызлова), часть II соответствует части IV текста Лызлова. Но совершенно неожиданно в середине раздела о султанах, с описания правления Сулеймана, Новиковым выделена часть III с пометой «продолжение IV книги» (последняя глава — 7-я).

Таким образом, структура, данная издателем, не облегчает, а затрудняет пользование книгой, тем более что в издании нет единой нумерации страниц: Кн. 1—3 (Ч. I): с. 1—206; Кн. 4 (Ч. II): с. 1—223; продолжение Кн. 4 (Ч. III): с. 1—81; Кн. 5: с. 82—196. Издатель не пояснил, почему в переводе «Двора цесаря турецкого» после главы 4 идет сразу глава 6.

В рукописном экземпляре «Скифской истории» после главы 7 есть вставка («Двор турецкий. Свидетельство» и т. д.) об обстоятельствах опубликования книги С. Старовольского.

Все эти пояснения, вставки и приписки автора были опущены Новиковым, и, таким образом, при издании текст «Скифской истории» оказался слитым с переводным сочинением «Двор султана турецкого», приложенным в конце рукописи. Кроме того, опущены данные, объясняющие историю польского издания книги С. Старовольского и дата перевода ее Лызловым 36.

Помимо указанных приписок, Н. И. Новиков опустил перечень использованных автором источников. Следует отметить также неточно указанные издателем ссылки на источники. Дело в том, что сноски, поясняющие отдельные географические названия или имена, а также ссылки на источники и литературу даны у Лызлова на полях соответственно поясняемому тексту. Н. И. Новиков дал ссылки на некоторые в конце каждой страницы (как и в отдельных современных изданиях), поставив их номера по своему усмотрению. Такой порядок привел к тому, что ряд сносок перескочил на не соответствующие им места.

По сравнению с подлинником в печатном тексте очень много ошибок при переводе дат на общеевропейское летосчисление: великий князь Симеон и митрополит Феогност ходили в Орду не в 6808 г., а в 6850 г. (1342 г.), Киев был взят в 6748 г. (1240 г., а не 1242 г.), Тамерлан напал на Русь не в 1295 г., а в 6903 г. (1395 г.), {353} вместо 6579 г. (1071 г.) напечатано 971 г., вместо 1071 г.—1701 г., и т. д.

Таким образом, изучение рукописных текстов «Скифской истории» показывает единообразие их состава; они отличаются лишь степенью полноты текста. Следы правки оставил не автор, а, видимо, лица, работавшие над текстом.

Рукописный текст отличается от печатного по структурному делению, по заголовкам; при публикации в текст вкрались ошибки (встречаются неточности в датах, искажены имена). В этой связи для настоящего издания отобран старейший список «Скифской истории», хранящийся в Синодальном собрании ГИМа (д. 460) в 4°. Сохранены лингвистические особенности языка, структурные подразделения текста и перевод книги С. Старовольского, выполненный А. И. Лызловым. Однако не исключена возможность нахождения новых списков «Скифской истории», особенно в отделах рукописей музеев и библиотек. {354}

Е. В. ЧИСТЯКОВА

БИОГРАФИЯ А. И. ЛЫЗЛОВА

А. И. Лызлов происходил из рода служилых дворян. Младшая ветвь рода Лызловых ведет свое начало от дворянина Софония Меньшого (XVI в.). Его младший сын Елизарий был прадедом Андрея Ивановича, дед — Аввакум-Федор — служил воеводой в Старой Руссе (1631), Муроме (1635), Можайске (1640), был составителем переписных книг в Арзамасском уезде (1646). Остальные потомки Софония Меньшого являлись также служилыми людьми; они были воеводами в Калуге, Смоленске, Устюге Великом, на дозорных засеках.

Отец А. И. Лызлова — Иван Федорович Лызлов — в 1662 г. служил на крымских «засеках» полковым воеводой и получил чин стряпчего, был воеводой в Юрьеве-Польском. В 1673—1675 гг. он занимался межеванием земель Троицко-Сергиевского монастыря в Серпейском уезде. Некоторое время был полковым и осадным воеводой в Нижнем и Верхнем Ломовых. 1679 год застает его в Путивле. В 1680 г. он — судья в Казанском и Поместном приказах, а в 1683 г. получает чин думного дворянина и назначается патриаршим боярином. Об этом послужном списке мы узнаем из его родословной, поданной в Посольский приказ в связи с ликвидацией местничества 1. Близость к Патриаршему разрядному приказу и Чудовской библиотеке, очевидно, позволила Ивану Федоровичу дать хорошее образование своему сыну Андрею: он был начитан в русской истории, знал польский и латинский языки, знаком со строительным делом.

17 августа 1684 г. сам патриарх Иоаким отпевал усопшего И. Ф. Лызлова в церкви Введения на Хлынове. {355}

Андрей Иванович Лызлов родился предположительно ок. 1655 г. Поскольку 16 июня 1670 г. (по другим данным — в 1668 г.) он уже был зачислен жильцом из недорослей, но к службе он был готов только к октябрю 1670 г. «На коне с саблею в саадаке» его сопровождало трое вооруженных слуг. В 1675 г. он получил чин стряпчего, а через два года переведен в стольники.

В это время разгорелась борьба с турецко-крымской агрессией на юге. Главный удар был направлен на укрепленный г. Чигирин. Лызлов в специальном челобитье (грамоте) попросил командование перевести его из полка князя Г. Г. Ромадановского в стоявший в Путивле полк князя В. В. Голицына, где служили его «сродичи». Таким образом, Лызлов участвовал в Чигирском походе 1677 г. и мог на практике постигнуть образ врага — армию янычар.

Очевидно, тогда же и зародился у него интерес к истории Крыма и Турции. Общение же с просвещенным князем Василием Васильевичем Голицыным, у которого даже в походе была, вероятно, с собой небольшая библиотека, пробудило у нашего героя желание многое прочитать, а кое-что и перевести.

В следующем, 1678 году, а затем в 1679 г. мы застаем А. И. Лызлова товарищем полкового и осадного воеводы в Верхнем {356} и Нижнем Ломовых в Пензенском крае, где в качестве воеводы служил его отец. На этом хлопотном месте отец и сын проработали вместе свыше восьми месяцев.

Несмотря на то что А. И. Лызлов был уже и в боях, сидел и на воеводской должности, поместий и вотчин он не имел и служил с отцовского «жеребья», как тогда говорили; всего за И. Ф. Лызловым числилось 48 дворов крестьян, за сыном же и в 1681 г. не было «ни единой чети» земли. Но вскоре он, видимо, был поверстан землей (600 четей) и денежным окладом в 30 руб. Дальнейшее упоминание о Лызловых встречается в источниках как раз в связи с протестом крепостных крестьян. Во время Московского восстания (1682), в самое смутное время, их крестьяне Сныткины, возвращенные из числа путивльских стрельцов, и «жившие для работы в Москве», «собрався с воровскими многими людьми, приходили к отцу ево на двор и хотели убить ево до смерти, и дом их разорить». Сам же А. И. Лызлов в это время участвовал в шествии Софьи и Голицына в Троице-Сергиев монастырь. Позже, воспользовавшись отъездом А. И. Лызлова на службу в Крымский поход, один из Сныткиных, «разоря дом ево и, пограбя многие пожитки, с двора у него ушел» и решил, «отбывая своего крестьянства воровски, будто оне ему не крепки», выхлопотать в Разрядном приказе отпускную грамоту. Дело (в 20 листов) было передано в Малороссийский приказ и только через год А. И. Лызлов добился возвращения бунтарской семьи Сныткиных 2. Этот эпизод рисует обстановку в Москве во время двоецарствия, а также накладывает штрихи на социальный облик Андрея Ивановича Лызлова, дворянина и крепостника.

Но, будучи в Москве, А. И. Лызлов, очевидно, не только пекся о своем дворе и крестьянах, но и упорно работал над будущей книгой. Для него были доступны материалы и патриаршей ризницы, где служил отец, и дом фаворита царевны Софьи В. В. Голицына, и монастырские библиотеки. Лызлов даже подменил своего товарища (А. М. Таузакова), чтобы продлить пребывание в столице (1683 г.). Он делал выписки из сочинений князя А. И. Курбского, посланий к нему Ивана Грозного, переводил отдельные главы из «Сарматии Европейсской» итальянца А. Гваньини, из первой книги «Хроники» М. Стрыйковского. Так, в одном из исторических сборников после заголовка к «Хронике» М. Стрыйковского говорится: «Ныне же переведено от славенопольского языка во славенороссийский язык трудом и тщанием Андрея Лызлова, стольника его царского пресветлого величества, лета от сотворения мира 7190, от воплощения же слова божия 1682, месяца марта» 3.

Подготовительная работа шла и позже. Непосредственно перед {357} участием в Крымских походах А. И. Лызлов познакомился с книгой польского ксендза, писателя и историка Симона Старовольского «Двор цесаря турецкого», напечатанной в Кракове в 1649 г. В 1686 г. Лызлов закончил перевод этой книги на русский язык. Об этом есть приписка в нескольких списках «Скифской истории». «Переложено от славенопольского языка во славенороссийский язык Андреем Лызловым лета мироздания 7195-го, месяца ноемврия», т. е. в ноябре 1686 г. 4

Однако работа над книгой была прервана. А. И. Лызлов почти три года находился в Крымских походах 1687—1688 гг., в полку князя В. В. Голицына. Он служил «ротмистром у стряпчих», ездил в Киев вручать воеводе И. В. Бутурлину жалованье — 6 золотых, затем был послан с четырьмя наказами к гетману войска Запорожского И. С. Мазепе, но, главное, выполнял полковую службу.

По окончании Крымских походов А. И. Лызлов, наконец, получил возможность завершить свой труд. В нескольких списках «Скифской истории» есть заключительная фраза: «От Андрея Лызлова прилежными труды сложена, написана лета от Сотворения Света 7200, от Рождества Христова 1692 г.» 5 Это и есть дата завершения работы над книгой.

Но жизнь шла вперед. Российское государство намеревалось продолжить борьбу с Турцией и Крымом. На очереди была подготовка к Азовским походам. В это время А. И. Лызлов выполнял, как теперь бы мы сказали, интендантскую службу. В 1695 г. он был назначен в Коротояк к хлебному приему. Лызлову были предоставлены съезжие и стоялые дворы, чернила, бумага, свечи и прочее «безо всякого мотчанья, что им в приеме хлебных запасов ни малые остановки не учинилось» 6. Ему предстояло собрать и отправить на судах к Азову из 24 городов около 6 тыс. четвертей муки, 18 тыс. четвертей сухарей, 3 тыс. четвертей круп овсяных и 3 тыс. четвертей толокна. Уберечь все это от порчи было делом трудным. Но еще сложнее было получить эти запасы с нерадивых воевод. Лызлов вел специальные тетради «нетчиков», не внесших хлеба.

Вскоре после первого Азовского похода (1695 г.) Лызлова переводят в Воронеж, где он должен был принимать запасы с заокских, украинских и рязанских городов 7. Борьба с воеводами продолжалась. На Лызлова сыпались доносы о якобы ложном обвинении им брянского, трубчевского и других воевод в недопоставке хлеба 8. Лызлов передавал хлебные запасы думному дьяку {358} С. И. Языкову для раздачи под Азовым ратным людям на жалованье.

Кто-то через влиятельных лиц добивался отзыва Лызлова из Воронежа. Внезапно в Посольский приказ к думному дьяку Е. И. Украинцеву вызвали стольника А. И. Лызлова с тем, чтобы «быть ему у строения и починки Соборные церкви, что в Звенигороде» 9. Но в Разряде сообразили, что не следует отпускать Лызлова, и ответили, что по указу царей он должен быть в Воронеже у сбора доимочного хлеба с городов Белгородского полка.

Когда Азовские походы успешно завершились, А. И. Лызлов прибыл в Москву. 4 мая 1696 г. он сам вручил отписку о завершении своей службы Т. Н. Стрешневу в Разряде 10.

Таким образом, в победу под Азовом были вложены не только литературно-исторические, но и организаторские способности А. И. Лызлова.

Последнюю страницу своей жизни А. И. Лызлов дописал сам. В январе 1697 г. он подал Петру I сказку, в которой перечислил все свои службы и осветил материальное положение: его поместья и вотчины были расположены в Вологодском и Перемышльском уездах, он был владельцем 40 крестьянских дворов. 17 июля 1696 г. с ним случился удар. «Заболел я паралижною болезнью... левою рукою и левою ногою не владею и языком говорю косно»,— писал он царю 11. Видимо, вскоре он скончался, так как после марта 1697 г. имя его уже в документах не упоминается.

Так, в сорок с небольшим лет оборвалась жизнь служилого человека, выдающегося историка, писателя, который оружием и пером сражался за южные рубежи своей Родины. {359}

Е. В. ЧИСТЯКОВА

АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ ЛЫЗЛОВ

И ЕГО КНИГА «СКИФСКАЯ ИСТОРИЯ»

Развитие экономики, политики и классовой борьбы в XVII столетии 1 отразилось на идеологии, повлияло и на историографию. Авторами произведений на историческую тему (особенно во второй половине столетия), помимо духовных лиц, становятся выходцы из других сословий. Историографию XVII в. отличает не только регистрация фактов, но и стремление объяснить и осмыслить исторические события. Усложнение политических задач, стоявших перед авторами трудов по истории, способствовало тому, что в исторических повестях и летописных сводах XVII в. используются самые разнообразные источники: правительственные грамоты, рассказы духовного содержания, выдержки из Разрядных книг, документы приказного делопроизводства, фольклор, иностранные сочинения.

Основным философско-историческим принципом средневековой историографии являлся провиденциализм, который выражал миропонимание людей феодальной эпохи. Это философское понимание истории общества сводилось к безусловному примату веры, воли провидения, к представлению о потустороннем божественном предначертании всего происходящего на земле. Канонизация библейской истории, назидательные пророчества о конце света, констатирующий и одновременно морализирующий стиль изложения, переплетение чудес с действительностью — такова была канва многих исторических трудов вплоть до последней четверти XVII в. Характеризуя этот этап в развитии феодальной историографии, Г. В. Плеханов писал: «...теологическое понимание истории состоит .в объяснении исторического процесса и прогресса человеческого рода действием одной или нескольких сверхъестественных сил, волею одного или нескольких богов» 2. Отныне в объяснении причин исторических явлений место воли провидения, потусторонней силы, все более вытесняется рассмотрением конкретных действий людей, жизненными обстоятельствами 3. Такой поворот от провиденциализма к причинно-следственному толкованию событий сопровождался поисками логической связи между ними, нарушал прежнюю богословскую догматическую трактовку исторических {360} фактов. Даже в тех случаях, когда авторы отдавали дань «чудесам» и «знамениям», это выглядело, скорее, как дань традиции, а не система взглядов. Все это дает основание считать, что в конце XVII в. русская историография не оставалась во «тьме невежества» и русские исследователи внесли свой вклад в переход от простого накопления знаний к науке.

Такая ситуация предопределила появление в полном смысле слова монографии стольника А. И. Лызлова «Скифская история».

Несколько замечаний о международной обстановке 80—90-х гг. XVII вв.

В последней четв. XVII в. вновь приобрела остроту проблема борьбы на юге с Турцией и Крымом. Экономические успехи России в XVII в., возникновение мануфактур и формирование рынка, а также рост централизации государства и укрепление армии позволили ей решать важнейшие внешнеполитические задачи. Воссоединение Украины с Россией, окончание войны с Польшей и временное затишье на Балтике создали благоприятную обстановку для отражения частых набегов крымских татар, поощряемых турецким султаном. Народы Юго-Восточной Европы также страдали от внезапных и жестоких грабительских налетов с юга и были заинтересованы в их прекращении. Как показали исследования историков, на рубеже XVII и XVIII вв. военный потенциал разноплеменной Османской империи несколько понизился 4. Когда-то воинственные янычары теперь имели семьи и стали обзаводиться хозяйством. Военно-ленная система землевладения в XVI в., и особенно в XVII в., видоизменилась. Служебные лены (сипахов и тимаров) захватывали на откупа представители дворцовой аристократии и ростовщики, стремившиеся превратить их в наследственные.

В то время как на некоторых окраинах Османской империи шло прогрессивное развитие, метрополия оставалась на низком уровне. Правящий класс Турции продолжал жить за счет грабежа завоеванных земель. Но почва горела под ногами агрессоров. Южнославянские народы предпринимали героические усилия, чтобы сохранить свою независимость и культуру.

Несмотря на это в конце XVII в. Турция все еще проявляла свое, хотя и угасающее, но могущество. Ее активность была направлена в сторону Юго-Восточной Европы. Как установил Н. А. Смирнов, она велась в трех направлениях: «...через Молдавию и Валахию на украинскую землю, через Крым в лице крымского хана на центральные районы государства (России.— Е. Ч.) и, наконец, через Черное море, устье Дона и Азова на Поволжье и юго-восточные окраины государства» 5. {361}

Создание антитурецкой Священной лиги (Россия, Австрия, Речь Посполитая, Венеция) и заключение «Вечного мира» России с Польшей в 1686 г. усилили позиции держав в борьбе с Крымом и Турцией. Последовавшие за этим Крымские походы 1687 г. и 1689 г. В. В. Голицына имели большое международное значение и показали, с одной стороны, уязвимость турецкого вассального государства — Крымского ханства, а с другой — решимость России перейти от обороны к наступлению.

Изменение внешней политики Российского государства по отношению к Турции и ее сателлитам сопровождалось повышением интереса к общественному устройству и истории этой страны и подвластных ей народов. Так, десятками списков был распространен «Казанский летописец» 6, пользовалась популярностью «Повесть о Царьграде» Нестора Искандера 7. В хронографах освещались отдельные вехи борьбы с татарами и турками, получило распространение множество переводных сочинений.

В 70-х гг. в России вышло описание Турецкой империи, в котором имелись военно-географические, топографические и статистические сведения о Порте. Издатель этого описания П. А. Сырку полагал, что его автором был сын боярский из Ельца Ф. Ф. Дорохин, пробывший в турецком плену с 1662 по 1674 г. 8

В ряду этих книг важное место занимает и «Скифская история». В ней автор не только осветил историю, общественно-политическое устройство Крыма и Турции, но и горячо призывал к единению сил европейских народов для борьбы с татаро-турецкими завоеваниями.

Разделы «Скифской истории» соответствуют основным идеям автора: последовательно показать борьбу европейских народов с завоевателями. Лызлов подчеркивает ведущую роль русского народа, сумевшего сохранить свою государственность даже в тяжелых условиях иноземного ига. Автор не мог, конечно, в то время решить такие вопросы, как происхождение татаро-монголов и причины их экспансии. Но он задумывался над ними, изучал различные мнения западноевропейских хронистов и польских историков (подробнее об этом см. раздел «Источники „Скифской истории“»).

Историк приводит легенды о происхождении монголов, ставит вопрос о различии монголов и татар. В части I «Скифской истории» он пытается выяснить, «коих времен и яковаго ради случая татарове, от отеческих своих мест подъемшеся в Европу приидоша?». Лызлов сообщает некоторые сведения о народах, обитавших на Волге и в Причерноморье до прихода татаро-монголов, отмечает недружелюбное отношение половцев к русским, постоянные вой-{362}ны с ними и сетует по поводу их коварных действий в момент битвы на р. Калке. Однако он стремится быть объективным: называет половцев народом «военным и мужественным», «язык же с российским и с польским, и с волжским смешан имели».

Историю татаро-монгольских племен и их завоеваний Лызлов прослеживает со времен Чингисхана (XII в.) до расцвета его империи и распадения ее на отдельные улусы или орды. Прежде всего автор определяет географическое положение Золотой (Заволжской) Орды — от Булгар до Ногайской Орды. По его мнению, Золотая Орда была прозвана так «московскими народами» за грабеж чужих сокровищ и сбор дани от многих стран.

Особое внимание автор уделяет русско-татарским отношениям. В первых двух частях «Скифской истории» освещается начало завоеваний татаро-монголами Руси, походы Батыя, оборона русских городов в XVIII в., а затем переход московских князей к планомерному освобождению от татаро-монгольского ига в XIV — нач. XV в. и, наконец, распад Орды и окончательное сокрушение татаро-монгольского ига в 1480 г.

Кровавые завоевания полчищ Батыя в Восточной Европе Лызлов подает очень эмоционально, но схематично. Тонко подмечает автор разные цели противостоящих друг другу сил: Батыева рать стремилась к власти и богатству, русские воины «хотяще оборонити любимое отечество». По его мнению, татары победили вследствие огромного численного превосходства (100:1). Борьба за Киев излагается автором по «Синопсису».

Не ограничиваясь рассказом о первых двух походах Батыя по русской земле, А. И. Лызлов прослеживает ход борьбы западных славян и венгров с нашествием татар. Он останавливает внимание на битве в 1241 г. у Лигница, причем описание хода сражения он заимствовал у Гваньини. Лызлов подчеркивает факт объединенных действий пруссов, поляков, силезцев и великополян под командованием Генриха Благочестивого. Лызлов с сокрушением пишет о разорении монголами Венгрии в результате поражения войск короля Белы IV.

Основываясь на «Степенной книге» и «Синопсисе», А. И. Лызлов сообщает о переписи населения, проведенной численниками, и останавливает внимание на многочисленных восстаниях русских городов против баскаков в 1262 г. В соответствии со своими социальными взглядами автор считал, что в восстаниях проявлял инициативу не народ, а князья, якобы договорившиеся истребить баскаков.

Лызлов кратко излагает по «Синопсису» историю Куликовской битвы, упоминает о позиции рязанского князя Олега, но умалчивает об отношении Ягайло Литовского к Москве, тем самым игнорируя сложную ситуацию в Восточной Европе. Странно, что эта битва, сведения о которой отложились не только в летописях, но и в поэтических произведениях и житийной литературе, описана Лыз-{363}ловым так скупо. Однако автор отметил ее большое международное значение, ссылаясь на отзыв Сигизмунда Герберштейна и «кроникаря польского Матвея Стрыйковского», по словам которых трупы татар лежали на много верст в округе.

Повествуя о трагических событиях 1382 г., когда Тохтамыш переправился с огромной ратью на ладьях через Волгу и с помощью Олега рязанского подошел к Москве и сжег ее, Лызлов упоминает об уходе Дмитрия в Кострому. Автор справедливо выделяет роль двоюродного брата великого князя — Владимира Андреевича Серпуховского, прозванного Храбрым, в сражении за Москву, отряд которого бесстрашно уничтожал татар под Волоколамском.

В рассказе о завоеваниях Тимура и его приходе на Русь А. И. Лызлов в обращении к читателю ссылается на «довольную повесть» многих летописцев, но преимущественно использует труды польских хронистов XVI в.

Интересен материал, приведенный Лызловым, о завоевательных приемах Тимура: подходя к городу, он ставил белый шатер («намет») — это означало предложение сдаться с сохранением жизни и имущества; на второй день раскидывался багряный шатер — угроза взять город силой; на третий день появлялся черный шатер — решение полностью истребить жителей.

Лызлов излагает борьбу Руси с набегами Седахмета (в 1451, 1455, 1459 гг.) и указывает, что в сражении у берегов Оки русской ратью руководил сын великого князя — Иван.

Ярко описывает Лызлов хорошо известный по русским источникам следующий факт: когда хан Ахмат (в 1480 г.) прислал по обычаю послов просить дань, великий князь Иван Васильевич «Московский и всея Руси» велел перебить послов, плюнул на басму (печать с изображением хана) и растоптал ее ногами. Лызлов приводит несколько версий, имеющихся в источниках, об обстоятельствах «стояния на реке Угре», но он доверяет больше не «Хронике...» М. Стрыйковского и не «Степенной книге», а неизвестному нам «Засекину летописецу», согласно которому несостоявшийся союз хана с Литвой ускорил отход Ахмата в степь. Автор отмечает, что татаро-монгольское иго продолжалось 269 лет — с 1237 по 1506 г. (обычно принято считать 240 лет — с 1240 по 1480 г.).

Вскрывая сущность татаро-монгольского ига, Лызлов пишет: «В тех странах баскаки или атаманы над россианы власть имели, иже дань с них собирали и по своей воле россиан, яко подданных, судили» — и полагает, что «начат наипаче малитися большая орда от непрестанных своих междоусобных браней и нестроения, паче же от пленения воинства российскаго». Это заключение основывалось на собранных историком фактах самоотверженной борьбы Руси за свою независимость.

Лызлов сообщает не всегда верные сведения о датах правления {364} ханов. Сопоставив факты, взятые из летописи (о борьбе Юрия Даниловича с Михаилом Тверским), Лызлов устанавливает конец правления Ногая в 1307 г. Основываясь на работе А. Гваньини, он называет Батыя не внуком, а ошибочно сыном Чингисхана. Целью походов Батыя автор считает распространение «Махометова учения», хотя известно, что Батый в момент завоеваний оставался шаманистом, а распространение ислама среди монголов началось при его преемнике Берке (1257—1266).

Упомянув о походе Кавгадыя и Юрия Даниловича против Михаила тверского в 1317 г. (а не в 1315 г.), Лызлов опускает известия русских летописей об антитатарских выступлениях в северорусских городах в начале XIV в. (в Костроме, Нижнем Новгороде, Брянске, Ростове, Твери), совсем не упоминает о правлении Ивана Калиты и кратко сообщает о поездке в Орду Симеона Гордого и митрополита Феогноста (не в 1342 г., а в 1343 г.), заботившегося об освобождении церкви от дани. Как известно, духовенство добилось льгот в 1357 г. по ярлыку хана Бердебека.

Излагая историю взаимоотношений Золотой Орды со славянскими странами, автор, чтобы подчеркнуть единство действий этих государств против Орды, замалчивает внутренние распри в славянском мире, захват в XIV в. Литвой и Польшей западно- и южнорусских земель (Украина и Белоруссия).

Лызлов повествует лишь о вторжении татар в Литву, он умалчивает о временном союзе Ахмата в 1472 г. с литовским князем Казимиром.

Итак, изложение своей основной темы — борьба русского народа и его соседей с татаро-монгольскими завоевателями — Лызлов решает на широком историческом фоне. Особенно он внимателен к соседним с Русью европейским странам — Венгрии, Моравии, Польше, Литве, Валахии.

Историографическое значение истории золотоордынского владычества в трактовке Лызлова состоит в том, что на конкретных фактах он показал пагубность татаро-монгольского ига не только для русского, но и для других народов Европы; сделал попытку выяснить причины начала и конца владычества татаро-монголов; эмоционально и глубоко патриотично рассказал о многовековой борьбе русского и других народов с татаро-монгольскими завоевателями.

Следующий раздел «Скифской истории» посвящен истории Казанского ханства и борьбе Русского государства за присоединение Казани и Астрахани. Автор ставит своей целью показать ущерб, причиненный Руси татарами, а также «подвиги и труды» русских воинов в борьбе за присоединение Казани. Он сознавал большие трудности освещения темы как из-за отдаленности описываемых событий, так и из-за скудости источников. Для написания этой части книги Лызлов в большей степени пользовался источниками отечественного происхождения. {365}

Пестрое по этническому составу Казанское ханство Лызлов ставит выше других татарских государств по уровню развития. Автор рисует географическое положение Татарии, приводит легенды об основании городов. В самой постановке вопроса о начале Казанского ханства Лызлов совершенно отходит от традиции, по которой временем основания ханства считается правление Момотека и Улу-Махмета (2-я треть XV в.). Он ведет его начало с 1257 г., когда на южных границах древнего Булгарского царства Сартаком было основано Казанское ханство, подчинившее «болгарские грады со всеми людьми в них и в уездах живущими». В советской историографии считается, что город возник в 1177 г., в 1445 г. «Булгарскую династию заменила золотоордынская» 9. Длительное существование булгарской традиции подтверждает такой источник, как «Изложение болгарских повествований» Хисамуддина, сын Шереф-эд Дина (1551) 10.

Политическую историю этого «Саинова юрта» более подробно А. И. Лызлов рассматривает с кон. XIV в., объясняя свою позицию отсутствием источников. Главным аспектом изложения оставались взаимоотношения Казани с Москвою.

Сведения об Улу-Махмете до его прихода в Казань автор почерпнул из «Засекина летописца».

О судьбе Улу-Махмета и его сыновей Лызлов судит по летописям и излагает событие не всегда точно. Он, например, приходит к мысли, что Касимовский удел, бывший во владении сына Улу-Махмета — Касима, уехавшего после смерти отца в Москву, стал подвластным России. В действительности Касимов оставался автономным и одно время получал дань с некоторых русских князей.

В этой части своего труда Лызлов вынужден касаться взаимоотношений Казани с Крымом и Турцией. Перипетии династической борьбы в Казанском ханстве он склонен ставить в зависимость от взаимоотношений его с Россией. Лызлов насчитывает четыре группировки феодалов, враждующих за престол в Казани: турецкую, московскую, крымскую и ногайскую. От пристального взгляда историка не ускользнули умножавшиеся «несогласия и развраты» внутри Казанского ханства.

Сравнение текстов «Казанской истории» и «Скифской истории» показывает незначительную разницу в разделах, изображающих попытку бегства Кошака с царицей Сеюнбук в Крым и третье воцарение в Казани ставленника Москвы Шигалея.

Наличие в «Скифской истории» некоторых сведений по политической истории Казанского ханства было включено Лызловым попутно, главное же внимание он уделял проблеме взаимоотноше-{366}ний Руси с Казанью и попытке включения ее в сферу московской политики 11.

Лызлов подробно описывает битву 1487 г. русских под командованием трех князей (Д. Холмянского, А. Оболенского и С. Ряполовского) с татарами, возглавляемыми Алехамом (Али-ханом); в результате этого сражения русские на время овладели Казанью, ханская семья была выслана в Вологду и на Белоозеро. Царевич Кудайлук крестился, получил имя Петр и женился на Евдокии, сестре московского великого князя. Таким образом, подчеркивает историк, казанская династия породнилась с московской.

Лызлов с удовлетворением отмечает, что Иван III после «стояния на Угре» в 1480 г. стал властно вмешиваться в судьбу казанского престола. Подводя итог восточной политике Ивана III, Лызлов заключает, что Казань 17 лет фактически находилась под контролем России 12.

В период несовершеннолетия Ивана IV опустошительные набеги казанцев на пограничную русскую территорию привели ее «в конечное запустение», и это было, по мнению автора, причиной дальнейшей борьбы России за Казань.

А. И. Лызлов рассказывает о реформе русской армии при Иване Грозном, о создании полков «пеших воинов со огненной стрельбою, не бывших прежде в России, их же именова стрельцы», о награждении воинов жалованием «по достоинству» и т. д.

В «Скифской истории» подробно описываются события, предшествовавшие окончательному присоединению Казани: Москва «непрестанно посылаше многия воинства воевати Казань и областей ея» (поход князей С. Микулинского и В. Серебряного и др.). Этапы борьбы за Казань в 1551—1552 гг. изложены Лызловым по тексту «Казанской истории», хотя ссылки на нее в «Скифской истории» не даны. Вся глава о присоединении Казани проникнута безмерной апологией Ивана Грозного: Лызлов подчеркивает «миролюбие» Ивана Грозного, пославшего татарам перед наступлением на Казань «милостивые грамоты». Он идеализирует царя-воина, который, выйдя из Казани, ночует прямо на песке.

Лызлов подробно останавливается на расположении войск около основной базы русских — Свияжска. Такое объяснение успеха звучало актуально, поскольку одной из причин неполной удачи современных автору Крымских походов В. В. Голицына была оторванность базы от войска и отсутствие укрепленных пунктов по пути следования его.

Рассказ о переправе и походе войска к Казани с развернутым русским знаменем дословно совпадает с изложением «Казанской истории». Как человек служилый, Лызлов обращает особое внимание на значение артиллерии и флота в борьбе за Казань. {367}

Послание митрополита Макария, переданное царю через И. С. Фомина-Плещеева, Лызлов не приводит полностью, а лишь коротко пересказывает, не преминув указать на то, что митрополит просит у царя прощения за то, что дерзнул уговаривать его возвратиться в Москву — то была единственная мысль, взятая Лызловым из пяти столбцов текста послания Макария. Излагая обращение Ивана Грозного к воинам, автор подчеркивает мысль об ответственности царя перед подданными, столь созвучную политическим идеям XVI в.

Лызлов не следовал полностью «Казанской истории», а сопоставлял ее текст с другими материалами. Так, фамилии воевод, участвовавших в казанском походе, взяты им, очевидно, из Воскресенской летописи (по Новоиерусалимскому списку). Он привел о воеводах сведения, более соответствовавшие реальной расстановке сил в 1552 г., в частности, упомянул имена А. М. Курбского, М. И. Воротынского и др., намеренно исключенные из «Казанской истории». Как указывалось выше, в рассказе о взятии Казани Лызлов широко использует книгу А. М. Курбского 13 «История о великом князе московском».

Детально описанные в «Истории...» А. М. Курбского действия отрядов правого фланга («правой руки») русской армии при взятии Казани подробно воспроизведены в «Скифской истории». Следуя этому источнику, автор сообщает также о поддержке, оказанной русскому войску со стороны «черемисы горной», чувашей и мордвы, которые возводили мосты, устраивали гати на болотах и т. д.

 В этой части своей работы Лызлов часто использует текст «Степенной книги», однако ее системе изложения истории — строго по княжениям — он не следует.

В данной главе для него путеводной нитью являлись вехи борьбы за Казань, а не смена княжений. Хотя этот раздел «Скифской истории» основан главным образом на источниках отечественного происхождения, в написании его Лызлов был наименее самостоятелен, здесь резче проявился компилятивный характер его работы. Имеется множество ошибок в датах и фактах.

Итак, на страницах «Скифской истории» Лызловым рассмотрен большой период взаимоотношений Руси и Казанского ханства. Автор не связывает их с возникновением ханства в сер. XV в., а ведет его начало со времени прихода татар в Среднее Поволжье (1257 г.). Историк пристально изучает успешные действия русских войск против Казанского ханства в княжение Василия Дмитриевича и особое внимание уделяет восточной политике Ивана III. Автор дает представление о борьбе четырех групп феодалов в Казани. Он ставит в зависимость развитие внутренних событий {368} в ханстве от его взаимоотношений с Россией. Решающей причиной активности России в отношении казанских татар Лызлов считает их непрерывные опустошительные набеги на русскую территорию.

В этом же разделе книги Лызлов освещает и борьбу русских войск за Астрахань, которая, как и древняя Тмутаракань, являлась «древним российским достоянием». Лызлов рассказывает о взятии Астрахани 2 июля 1556 г. более кратко, чем Никоновская летопись. Он выделяет при этом роль Ю. И. Шемякина-Пронского (участника покорения Казани) и царского постельничего Игнатия Вешнякова, «мужа храброго и искусного». Как и в разделе о наступлении на Казань, Лызлов особенно тщательно описывает ход военных операций, проводимых при помощи флота. Так, например, очень подробно воспроизводит он действия русского войска против изменившего царю Эмургея (Ямгурчея), который был вынужден бежать в Тюмень к сибирскому хану. Следуя за Никоновской летописью, Лызлов пишет об освобождении «российских пленников, от древних лет заведенных тамо».

Борьбу Руси за Поволжье Лызлов вновь и вновь связывает с необходимостью противодействовать крымско-турецкой агрессии. И в этой связи, нарушая хронологическую последовательность, он пишет о печально знаменитом походе войск турецкого султана Селима II под Астрахань (1569 г.). Лызлов отмечает, что в русских источниках этот факт не нашел достаточного отражения, поэтому он обратился к трудам польских авторов (А. Гваньини, М. Стрыйковского и др.), использовал «Историю о приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань».

Смелые действия русского отряда под командованием князя П. С. Серебряного сорвали замыслы врагов, и, по мнению автора, именно «от онаго времени отречеся султан Турецкий в пустыни те, Астраханския поля, воинства посылати».

Подводя итог восточной политике Ивана Грозного, Лызлов констатирует, что в этот период были не только покорены селения по Волге до Каспийского моря, но и татарские орды по Яику, Каме и само Сибирское ханство.

Но историю покорения Кучумовой орды отрядами Ермака, овеянную легендами, песнями и сказаниями, Лызлов не осветил в своей книге, а ограничился лишь кратким резюме. Может быть, автор не нашел нужным включать этот материал из тех соображений, что политические задачи России в кон. XVII в. были ориентированы на борьбу с Крымом и Турцией и диктовали ему необходимость более подробно осветить исторические события, происходившие на юго-западе Европы, а не в далекой Сибири. Как бы там ни было, но это большой пробел в «Скифской истории».

Взаимоотношениям России с Крымским ханством А. И. Лызлов отводит в книге специальный раздел: «О Таврике Херсонской, иде же ныне Крымская Орда за Перекопом обретается». Как и предыдущие, он начинается с описания географического положения {369} Крыма. Лызлов не жалеет красок для воспроизведения картины благодатных природных условий Крыма: «Тамо трава в высоту, яко тростие морское, и мягка зело». О греческих городах, находившихся в устьях рек, ему напоминают оставшиеся развалины. Автор подчеркивает многоэтничный состав населения Крыма: задолго до татар там жили генуэзцы, греки, евреи, армяне 14.

Лызлов понимал паразитический характер экономики крымских татар: «Разбоем и граблением кормятся»,— замечает он. В этой связи он уделяет особое внимание положению русских пленников: они выполняют самые тяжелые работы, их перепродают в далекие восточные страны.

Татары пришли в Крым, по утверждению Лызлова, в сер. XIII в., когда «все дикие поля от Волги до Днепра татарове обладаша». Однако при этом он замечает, что «сей тако, а ни инако писаша», имея в виду разноречивость источников по этому вопросу. По наблюдениям автора, причерноморские татары в отличие от крымских жили оседло и занимались земледелием.

Лызлов приводит много интересных сведений о быте крымцев, их вере и обычаях. Особое внимание автор уделяет изучению военного строя татар («марсов танец»), так как это должно было иметь практическое значение для читателей «Скифской истории». Его интересуют и выносливость их лошадей, и способ переправы крымцев через водные преграды. Он отмечает силу наступления и слабость обороны у татар, предостерегает от хитростей и уловок воинов, которые иногда, притворившись мертвыми, пытаются «за собою неприятеля взять». По мнению автора, только внезапность нападения обеспечивала им успех.

Политическую историю Крыма Лызлов рассматривает со времени отделения ханства от Большой Орды, примерно со 2-й четв. XV в. Генеалогию крымских ханов Лызлов ведет от эмира Эдигея. Пристальное внимание уделяет вопросу о вмешательстве турецкого султана в дела обособившегося Крымского ханства. Начало вассальных отношений Крыма и Турции Лызлов относит к 1475 г.

Удобным предлогом послужила борьба Хаджи-Гирея с генуэзцами, цепко державшимися за г. Кафу (Феодосия). Последовавший приход турецких войск под Кафу в 1475 г. Лызлов излагает по «Степенной книге». Падение древней Феодосии, повлекшее за собой захват турками Белграда, Очакова и Азова, стало возможным якобы из-за предательства. С этого времени автор отмечает зависимость хана от турок, которые захватили земли в Крыму, основали крепости в Причерноморье и под Азовом, а это повлекло за собой наступление Турции на «Московския православныя монархии». Он указывает и на то, что крымские татары обязаны были стеречь турецкие обозы, участвовать в их военных предприятиях, т. е. турки татар «подручных себе сотвори», а «хан султану послу-{370}шен» стал. Таким образом, читатель «Скифской истории» приходит к выводу о том, что неокрепшее Крымское ханство попало в орбиту турецкой политики.

Но, как и в предыдущих разделах, А. И. Лызлов не упускает из виду историю взаимоотношений Крыма с Москвой, особенно во 2-й пол. XV в. Стремясь подчеркнуть, что еще до Крымских походов 1687—1688 гг. русские доходили до Перекопа, Лызлов приводит рассказ «Степенной книги» об отправке в 1491 г. русских войск на помощь Менгли-Гирею в Крым. Он приводит факт совместных действий Москвы и Крыма против Литвы (1499 г.), золотоордынских ханов (1501 г.), Польши и т. д.

К 20-м гг. XVI в. Лызлов относит вмешательство Крыма во внутренние дела Казанского ханства, что, по его мнению, осложнило борьбу Руси за Казань. Эту же мысль Лызлов подкрепляет и рассказом о троекратных попытках крымцев подойти к Москве. Немаловажную роль в борьбе с Крымом он отводит позиции ногаев, которые «поддашася на государево имя» (очевидно, Лызлов имел в виду принесение шертной грамоты князем Исмаилом, когда царь пожаловал «ногайских мурз и атаманов с казаками» 15).

Основываясь на «Польских историях», Лызлов подробно останавливается на совместной борьбе русских войск и запорожских казаков против татар Крыма.

Представляет интерес описание Лызловым военных столкновений Крыма с Россией в 50-х гг. XVI в., действий речных десантов, не нашедших достаточно подробного отражения даже в советской историографии (сражения 1555, 1556 и 1559 гг.). Автор не мог, конечно, поставить в зависимость крымские набеги 60-х гг. от хода Ливонской войны. Историографический интерес представляют также освещение Лызловым взаимоотношений России с Крымом в 80—90-х гг. XVI в. Автор перечисляет наиболее крупные сражения с крымскими татарами в последней четв. XVI в.: набег на г. Крапивну в 1587 г. и набег в 1591 г. хана Гази-Гирея (Казы-Гирея, 1588—1607 гг.) под Москву, о котором отсутствуют сведения в турецко-татарских источниках 16.

Автор упоминает о новой системе военной службы в России: набор «даточных» людей, создание дворянских полков, присылаемых «по выбору» из городов, а также призывах стрельцов и т. д. Эти сведения взяты, очевидно, из Дворцовых разрядов. Помимо ранее построенных Ливен, Курска, Кром (упущен Воронеж), в 90-е гг. были основаны крепости Белгород, Оскол, Валуйки 17. Лызлов указывает, что с кон. XVI в. благодаря принятым мерам {371} (сооружению укреплений и новому порядку службы) набеги крымских татар уменьшились и дальше тульских пределов не доходили. Любопытно заключение, которым автор завершает повествование: «...даже до нынешних времен ин люботрудник да потщится написати (о крымских татарах) и в память будущим родом подати!»

Следует отметить, что как только Лызлов отходил от изложения событий по летописи и сочинению А. М. Курбского и начинал придерживаться «Хроники...» Стрыйковского, он впадал в ошибки (в датах, именах и фактах).

Разделы о Крымском ханстве в «Скифской истории» имеют и политическое, и историографическое значение, так как в конце XVII в. оно было проводником агрессивных устремлений Порты против России. Кроме отрывочных летописных сведений, на русском языке до Лызлова не существовало обстоятельного рассказа о Крымском ханстве. Автор предрек скорый конец последнего осколка Золотой Орды — Крымского (или Перекопского) ханства, которое «хоть и мало, но может много наказати». Автор твердо уверен, что предотвращение крымских набегов — это задача ближайшего будущего.

Центральной темой книги Лызлова явилась борьба европейских народов с турецкими захватами, которая получила наибольшее освещение в разделах, касающихся Турции. В «Скифской истории» ей отводится значительное место (121 л. из 268 л. рукописи), не считая перевода книги Симона Старовольского «Двор султана турецкого» (64 л.). В этих главах А. И. Лызлов освещает следующие вопросы: о мусульманской вере (гл. 4), о расселении турок (гл. 5), о правлении 14 турецких султанов, их завоеваниях, о борьбе против них европейских народов (гл. 6), о государственном устройстве Турции (гл. 7).

А. И. Лызлов дает общие сведения о территориальных владениях Порты. Он очерчивает европейские, азиатские и африканские границы современной ему Оттоманской Порты, упоминает острова, подвластные султанам, перечисляет четыре важнейших города: Константинополь (он ни разу не назвал его Стамбулом или Царь-градом), насчитывавший 7 млн жителей («что может учинити два Парижа, иже во Франции»); Табриз — в 20 тыс. жителей, город бесчисленных богатств, по словам автора; Алеппо — центр мировой торговли на Средиземном море; Каир, откуда товары, прибывшие из Индии, с Черного моря, из Африки, развозятся караванами в другие страны. Почему же для султанов стали возможны такие колоссальные территориальные приобретения? Как неоднократно отмечает Лызлов, это не только «от несогласий государей христианских, которые причины умели они (т. е. турки.— Е. Ч.) ко прибытку своему употребляти», но и благодаря своеобразному военному строю, описанию которого автор уделяет большое внимание. Основные положения военного строя Порты, дававшие ей преимущества перед другими народами, он суммирует следующим {372} образом: быть всегда готовыми к войне; предупредить действия противника; только наступать; не вести одновременно разные и продолжительные войны; не тратить средства и время на ненужные войны; занимать города и места последовательно; султаны сами должны возглавлять армию.

Залог военных успехов турок Лызлов видит также в воздержании, беспрекословном подчинении своим командирам, которые отдавали распоряжения с помощью жестов, движений руки или лица, строго наказывали за мародерство. В турецкой армии не было страха перед смертью, каждый считал ее карой свыше, которой избежать невозможно. Частые войны тренировали войско. По мнению автора, три качества создали превосходство турецкой армии: большая численность, высокая дисциплина и хорошее вооружение.

Рисуя, по Ботеру и Гваньини, формирование людских сил турецкой армии, Лызлов попутно раскрывает черты военно-ленной системы феодальной Порты.

Во время турецко-персидской войны (кон. XVI в.) было роздано 40 тыс. тимаров. Служилые люди, получавшие лены за службу, составляли основную часть армии. Другой ее частью, по наблюдениям Лызлова, были янычары. Он приводит преуменьшенные цифры об их численности (12—14 тыс. человек). Лызлов отмечает, что на протяжении XVII в. положение янычар подвергалось изменению: в их состав допускались малоазиатские турки, им разрешали жениться, жить в столице, от этого они стали «своевольными и злодеями». Султаны не карали их смертной казнью и сами часто зависели от них. Исходя из этого, Лызлов подвергает сомнению общепринятую точку зрения о янычарах: «...общее есть мнение, якобы крепость сил турецких содержалась в том янычарском воинстве, но сие ложь есть, яко о том хотящий может дочестися во истории». Завершается турецкая военная иерархия пашами, беклер-бегами и сенжаками, избираемыми из среды «жалованных воинств». Таким образом, Лызлов не рассматривает турецкую армию как аморфную массу, а различает отдельные группы воинов (хотя называет и не все).

Так как основой их военной силы Лызлов считал флот и мощную артиллерию, то наличие этого и способствовало, по его мнению, военным успехам турок, «ибо и гигант без обороны и оружия, еще бы и лютейший и сильный был, побежден бывает от отрока, оружие имущего». Указания на роль артиллерии и сильного морского флота у турок могли оказать определенное влияние на современных Лызлову правителей России, особенно в момент подготовки Азовских походов. Огромное значение автор «Скифской истории» придавал также организации войска. Он пишет, что султаны идут на войну имея все, что требуется к «воинскому промыслу».

Военное могущество турок базировалось также на деньгах. В этой связи Лызлов обращает внимание и на различные источ-{373}ники доходов султанов: кроме прямых поступлений в казну, были и косвенные доходы. По убеждению автора, колоссальную прибыль получали «султанские начальники» от ограбления покоренных стран, даже послы других государств не являлись к султану без богатых подарков. Дары подносили полководцы и правители вассальных областей (порой от величины подарка зависело их положение). Анализируя этот вопрос, Лызлов резонно замечает, что доходов в казне султана могло бы быть больше, если бы турки не истощали войной и опустошениями подвластные страны и не приводили «ко убожеству... обще на родство». Таким образом, историк понимал, что могущество государства зависит от благосостояния его населения.

Перечислив греческие владения, отторгнутые султаном Орханом, Лызлов отмечает, что границы османского султаната сливались с очертаниями полуострова Малая Азия. В центре событий этого периода он правильно ставит взятие Адрианополя (не в 1363, а в 1360 г.) на континенте. Вслед за Галлиполи и Адрианополем турки вторглись в сербские земли. И хотя на помощь сербам пришли войска из Византии, Македонии, но, как констатирует автор, было уже поздно.

Лызлов прослеживает этапы борьбы за «второй Рим» и отмечает, что во время похода 1422 г. Константинополь оказался окруженным турецкими владениями.

Описывая проникновение турок в Хорватию, Австрию, Боснию и другие страны, Лызлов подчеркивает, что это сопровождалось гибелью людей и разграблением сел и городов. Русский историк глубоко сочувствует страданиям народов соседних стран.

Центральной темой в рассказе Лызлова о турецких завоеваниях явилась борьба за Константинополь в 1453 г. Он подробно излагает ход осады Константинополя, дополняя фактические сведения «Повести о Царьграде» своими пояснениями и ремарками, описывает военные приготовления Махомета II ко взятию крепости: подход флота, отрезавшего столицу от моря, постройку стенобитных башен, возведение валов, шанцов и мостов через рвы.

Затем Лызлов приводит сведения о покорении Трапезундского царства (1461 г.) и казни его правителя — грека Давида Комнена с 6 сыновьями (на нем прервалась византийская династия), о гибели Стефана — правителя Боснии. Подчеркивая завоевательные устремления султанов, Лызлов замечает, что Махомет II один хотел быть обладателем всего света, не терпя никого, кто бы мог быть ему равным. Лызлов полон сочувствия к венгерской земле, разоренной вплоть до Варадина, к жителям сел и городов, страдавшим от опустошения: «...и таково тогда зло постиже Венгерскую землю, яко не точию написати, но и изрещи едва кто может». Султан не удовольствовался взятием венгерских сокровищ и большого числа пленных, в 1476 г. обратил свою силу против Валахии. Только продолжение египетской кампании, по словам Лызлова, предот{374}вратило на некоторое время окончательное покорение Молдавии и Валахии.

Лызлов стемился разобраться в международных отношениях Турции, он уловил соперничество между Священной Римской империей германской нации и Оттоманской Портой, их стремление к европейскому господству.

Историк осуждает неудачный рейс императора Фердинанда под Пешт, так как это был поход не только против турок, но и против венгров. Кроме того, Фердинанд спровоцировал шестой (за 22 года) поход султана Сулеймана в Венгрию. В организации крестового похода против турок решающую роль Лызлов отводит папской курии. Он считает, что кардинал Юлиан (Чезарини) опасался наступления турок на итальянские владения и поэтому именем папы освободил («разрешил») короля Владислава III от сегединской клятвы (1442 г.). Так Лызлов пытается разобраться в противоречиях европейских стран, в сложных международных отношениях.

Политическую историю Турции Лызлов заканчивает правлением Махомета III, т. е. концом XVI в.

Хотя Лызлов и не рассказывает о крупных народных движениях в Турции (Кара Языджи и Дели Хасана и др.), все же внутренние волнения в Порте в XV—XVI вв. нашли отражение в «Скифской истории». Лызлов пишет о «бунте великом» янычар накануне воцарения Махомета III, которые не ограничились дворцом, но «на жителей градских ринушася» и весь Константинополь «взмятоша».

Автор не упускает случая упомянуть о жестокости султана, приказавшего задушить пятерых родных братьев, которые и были затем положены в ногах отца. Таким образом, автор, хотя и очень коротко, все же касается внутренних событий в Порте. Он тонко подмечает, что могущество Оттоманской Порты стало медленно клониться к закату именно с кон. XVI в.

На протяжении всего повествования автора не покидает вопрос о причинах успехов турецких завоевателей.

Говоря о возвышении турецкого султаната на рубеже XIV в., он указывает на отсутствие единой власти у славян, на кризис, переживаемый в это время Византией, приведший к ее внутреннему ослаблению.

Лызлов указывает, что успех турок был облегчен «несогласия ради и междоусобных нестроений царей греческих, паче же всего того государства жителей», подчеркивает, что в Византии, с одной стороны, усилились междоусобия между царями, князьями и «синклитом», т. е. внутри феодального класса, а с другой — «всенародных человек» оскорбляли богатства («щедроты божие») вельмож. Мы не видим особого сочувствия автора положению «всенародных человек», но само указание на социальные противоречия в Византии представляется очень важным для историка. Он ищет причины {375} кризиса во внутреннем положении Византии: «...сами греки в конце объюродеша; изволиша с сокровищами вкупе погибнути, в землю их закопавающи, нежели истощити их на оборону свою и имети жен и детей и проче стяжание во всякой свободе».

Лызлов осуждает предательскую политику византийских вельмож и приводит следующий факт: когда в завоеванном Константинополе сложили в одном месте сокровища, султан удивился богатству города. Он велел казнить «мужей благородных и нарочитых» как «губителей сущих своего отечества». Лызлов сочувственно приводит слова Махомета, якобы обращенные к последним: «Где ваш прежде бывший разум. Ибо сим сокровищем не точию мне, но и не вем кому, могли бы есте не токмо отпор учинити, но и одолети».

Действительно, господствующая верхушка Византии не уделяла внимания укреплению единства страны и ее границ. Таким образом, Лызлов правильно подходил к рассмотрению внутренних факторов, способствовавших быстрому падению Византии.

Сама постановка вопроса о причинах успеха турок и рассуждения о жадности вельмож, предпочитавших закопать свои богатства, чем употребить их на оборону государства, созвучны точке зрения на этот вопрос И. С. Пересветова, русского публициста XVI в.

Причиной падения Константинополя в 1453 г. автор считает также «междоусобные христианские развраты и нестроения». Он отмечает стяжательские намерения некоторых правителей западных стран самим овладеть Константинополем и его богатствами (как это было во время крестового похода 1204 г.), затем равнодушно взиравших на его неминуемую гибель из-за распрей с греками. Вместо помощи Византии они тем самым способствовали турецким завоеваниям.

Лызлова возмущает продажность генуэзских купцов, которые за плату помогли турецким войскам переправиться на континент и захватить Галлиполи (Каллиполь). Лызлов считает, что, если бы греческие императоры, сербские и другие правители объединились в момент смерти султана Махомета I и покончили с турецким игом, не было бы «зла велиего и бедства неподъятного». Прояви византийские и другие правители мудрость и мужество, «воинству могли все страны христианские в целости быти».

Лызлов утверждает, что разум, стремление к миру, объединение перед угрозой завоевания могли бы предотвратить последовавшие затем страшные события.

Автор становится на точку зрения хронографа, что «многи злые дела умножахуся во христианех, достойные еще и вышщему наказанию»; очевидно, имеются в виду феодальные войны, внутренние междоусобицы, флорентийская уния церквей и другие события, потрясавшие в тот период восточноевропейский мир. Как справедливо отметил чешский историк И. Мацурек, «христианский лагерь {376} был разделен географически, экономически, культурно и политически» 18.

Автор указывает, что Венеция и другие европейские государства, ранее равнодушно смотревшие на гибель Константинополя, уже в 80-е гг. XV в. ощутили на себе натиск турок: Каринтия, Штирия, Крайна, Апулия подверглись разграблению. А Венеция дошла до такого «безумия», что «уступила» туркам временно ей принадлежавший албанский город Скутари. Вслед за этим была опустошена Семиградская область Венгрии.

По мнению Лызлова, политика венгерских феодалов и захватнические тенденции Габсбургов открыли туркам путь к дальнейшим завоеваниям.

Лызлов осуждает позицию польского короля Казимира IV, посредничавшего в переговорах Стефана Валашского с султаном. Первый просил помощи у польского короля, однако, замечает Лызлов, «ничто же обрете». Когда же турки взяли Хотин и вторглись в Подолию, входившую тогда в состав Польши, Казимир послал войско, но было уже поздно.

Таким образом, историк выступает как за единство власти внутри отдельных стран, так и за объединение усилий в международном масштабе, вне зависимости от национальной или религиозной принадлежности. Приспособленчество некоторой части европейских феодалов Лызлов расценивает как предательство общих интересов, часто не получавшее одобрения и самих завоевателей.

Так он пишет о казни султаном знатного грека Гертука, указавшего туркам на слабо укрепленные места городских стен Константинополя 19. Автор оправдывает это действие Махомета II: «и тако прият нечестивый (Гертук) достойное возмездие измены своей».

Рассказывая о европейских походах Амурата II, Лызлов неодобрительно оценивает лавирующую политику сербского деспота Георгия Бранковича, отдавшего дочь (Мару) в гарем султана. Это не помогло Бранковичу, ибо именно в его правление вся Сербия со многими городами, в том числе Смедеревом (1439 г.), была разорена турками, сын Бранковича пленен, а сам он с женой бежал в Венгрию. Автор с негодованием отмечает, что жена сербского князя Лазаря и его сын отдали дочь Оливеру в гарем Баозита II и вообще пошли на соглашение с ним.

В настоящее время историками вскрыты глубокие социальные корни туркофильского течения среди византийской знати 20. На па-{377}губность и вредность этого направления Лызлов указывал еще в XVII в.

Большое внимание автор «Скифской истории» уделяет героической борьбе славянских народов Балкан против завоевателей. Автор со скорбью пишет о том, что со времени битвы на берегу р. Марицы в 1371 г. турки рассыпались по полуострову, «яко птицы по воздуху», а прежде цветущие царства Сербское и Болгарское поразили голод и опустошение, земля оскудела не только людьми, но и плодами земными и скотом. Лызлов с горечью отмечает, что стремление сербского князя собрать уцелевшие силы для борьбы с врагом ни к чему не привели и битва на Косовом поле была проиграна славянами. Лызлов приводит в своей книге многочисленные примеры героизма братских славянских народов, ставших объектами турецких завоеваний.

Автор красочно рисует подвиг воина Милоша (Обилича, Кобиловича), который выдал себя за перебежчика и, войдя в шатер Амурата I, пронзил султана мечом в сердце. Описывая этот драматический эпизод, Лызлов называет Милоша «знаменитым и вечной славы достойным благородным воином». Автор рассказывает о жестоком сражении сербов с преемником Амурата I Баозитом I, во время которого пало много сербов и их князь Лазарь был обезглавлен на глазах умиравшего Амурата. Лызлова восхищает отважное сопротивление сербов, семь месяцев державших войска султана под Белградом (1440 г.). Подробно Лызлов описывает подвиг командира генуэзского отряда Джиованни Джустиниани (у Лызлова — Зустуней), пришедшего на помощь осажденным жителям Константинополя (1453 г.). Так же внимателен автор и к действиям венгерского полководца Иоанна Гунеада (Яноша Хуняди), наносившего чувствительные удары султану под Белградом, в Семиградье и в других пунктах 21.

В то же время на протяжении всей книги он подчеркивает, что в результате упорного всенародного сопротивления турки периодически терпели поражения и их военные победы были преходящи.

Несмотря на то что в годы правления Махомета II к Турции отошло большое количество европейских княжеств и 200 укрепленных пунктов, Лызлов спешит сообщить, что турецкая армия нередко «возвращалась с великою тщетою и постыдением», а побеждала часто не столько силой оружия, сколько нарушением элементарных норм международного права — «клятвопреступлением во время обещанного покоя». Кроме того, Лызлов утверждает, что даже в момент наивысших военных успехов Турция была уязвима.

Так, например, основав крепость на р. Саве и оставив в ней 5-тысячный гарнизон, турки пытались присоединить Венгрию. Но король Матфей Корвин (1458—1490 гг.) с 10‑тысячным войском {378} изгнал турок из крепости. Ссылаясь на «Хронику» М. Бельского, Лызлов пишет о героическом сопротивлении туркам жителей греческого порта Медони (в 1500 г.). Турки захватили этот город, по мнению автора, только благодаря сильному артиллерийскому обстрелу. А жители, чтобы не попасть живыми в руки врага, предпочитали сжигать себя или топиться. Таким образом, Лызлов подчеркивает, что народы Европы, так же как и русские, «мужественно и крепко браняхуся» против захватчиков. На борьбу с турками поднимались порабощенные народы — четы, гайдуки, ускоки, нанося чувствительные удары по завоевателям. Почва горела под ногами захватчиков. Лызлов подробно описывает кровопролитные бои за венгерские крепости по Дунаю, при этом он указывает на участие в борьбе «граждан», а не воинов (в г. Рабу). Именно борьба народов за свою независимость и привела, по мнению Лызлова, к тому, что турки, «оставивши обыкновенную свою гордыню», стали просить мира у окрестных держав.

Автор отмечает, что к концу XVI в. становилось все ощутимее сопротивление, встречаемое завоевателями в Европе. Наступление австрийских войск вызвало подъем национально-освободительной борьбы в других районах: Лызлов сообщает о том, что 50 городов было отнято у турок «без кровопролития». Очевидно, имеются в виду восстания сербов в Банате (1594 г.), в Хорватии (1593 г.), антитурецкие действия Михаила Храброго в Валахии, восстание болгар в Тырново, освободительные движения в различных частях Балканского полуострова 22.

Свой рассказ о страданиях народов автор заканчивает песней о турецкой неволе:

Воздыхают с плачем христианские народы,

Братия наша в плене, лишася свободы...

....................................................................

Все сии плачут зело, потеряв свободу,

Ибо в своих отечествах купят и воду,

В домех си не имут, где главы приклонити,

Ни един час тогда могут без плача быти...

....................................................................

К тому от коегождо главы по златому

И днесь рожденный должен дати султану злому.

Хотя в Лызлова нет специальной главы о русско-турецких отношениях, в разделе о Турции он неоднократно касается этого вопроса. Так, он пишет, что из всех европейских правителей на призыв византийского императора Мануила II против турок откликнулся только московский князь Василий Дмитриевич, приславший ему с монахом Иродионом Ослебятей «многу казну» (кон. XIV в.). К кон. XV в. Лызлов относит вторжение турецких армий в Подо-{379}лию, в древности принадлежавшую Руси, где завоевателей постигает неудача.

При освещении взаимоотношений Турции и России в XVI в., Лызлов вновь возвращается к изложению обстоятельств неудачного похода турок в 1569 г. под Астрахань, используя рассказ польского посла А. Тарановского. Причины похода турок в Поволжье Лызлов склонен видеть в стремлении султана к реваншу за взятие Казани и Астрахани войсками Ивана Грозного.

Лызлов упоминает также о втором бесславном походе турок под Астрахань в 1588 г. и о посольствах из Турции в Москву — в 1589 и 1594 гг. Очевидно, он использовал материалы Дворцовых разрядов, так как в летописи об этом сообщают очень скупо. Лызлов подчеркивает, что могущественный султан вынужден был считаться с Россией, оказавшей под Астраханью отпор завоевательным устремлениям Турции.

Повествуя о столь далеких событиях, автор «Скифской истории» не теряет связи с современностью: так, описание первых столкновений турок с Византией он сопровождает следующей сентенцией: «...яко и по сие время на сие зрим, егда Восточное Греческое царство тии нечестивии повоеваша».

Лызлов не упускает случая указать на необходимость единства действий европейских народов во главе с Россией против турок. Он учит современных ему правителей не вести своекорыстную политику, а быстро откликаться на призыв соседней страны о помощи. Одновременно с этим он неоднократно подчеркивает, что турки часто «сами побеждаеми бываху» и что в их победах решающую роль играла не сила, а раздоры среди европейских правителей и нарушения соглашений между ними.

Несмотря на большое историографическое значение раздела «Скифской истории», посвященного Турции, следует отметить, что автором были допущены некоторые фактические неточности и пропуски. Так, описывая ход завоеваний Баозита I на Балканах, Лызлов не пишет о захвате турками древней столицы Болгарии г. Тырнова в 1393 г. А о болгарском князе Шишмане I сообщает, что он не погиб на поле битвы, а был казнен по приказу султана (1389 г.).

О многочисленных сражениях Скандербега с турками Лызлов читал во многих «историях воинских», однако он не остановился на описании его подвигов под тем предлогом, что о таком «знаменитом победотворце» лучше «совершенно молчати, нежели мало писати» 23. Лызлов почему-то не упоминает и о поражении турок под Веной в 1529 г. и 1532 г. Это тем более странно, что он был современником другой неудачи турок — при осаде Вены в 1683 г. Сопоставления здесь были бы уместны.

Сношения России с Турцией, по-видимому, начались не в 1482 г., как пишет Лызлов, а еще в 1445 г., когда в Аккермане был {380} задержан турецкими властями дьяк Федор Курицын. В 1486 г. переговоры России и Турции велись при посредничестве крымского хана Менгли-Гирея I и т. д.

Несмотря на ошибки и пробелы, имеющиеся в книге и легко объяснимые уровнем развития науки в XVII в., следует отметить существенный вклад Лызлова в изучение истории Турции и международных отношений той поры. Впервые в русской историографии Лызлов сделал попытку осветить экономику, военное дело и международное положение Турции вплоть до кон. XVI в. Он отметил захватническую политику военно-феодального Османского государства, которое так и не смогло создать условий для внутреннего развития хозяйства, ни на своей, ни особенно на завоеванных территориях.

Лызлов старательно подобрал факты поражения турецкой военной машины и тем самым разоблачил миф о ее непобедимости. На исторических примерах он доказал, что при всей своей силе и организации турецкая армия имела уязвимые места и могла быть побеждена искусным, храбрым и хорошо вооруженным войском.

Автор донес до русских читателей имена бесстрашных полководцев средневековья, боровшихся с турецкими захватчиками — генуэзца Джустиниани, венгра Иоанна Гунеада, серба Милоша Кобилича, албанца Скандербега, боснийского князя Стефана.

Лызлову равно близки и судьба древнего Белграда, и болгарских сел, и боснийского города Яйце. В этом большое межународное звучание «Скифской истории». Автор уверен, что совместные действия европейских народов приведут к освобождению от турецкого ига: «Уже бо тамо нас убози христиане, братия наша, с радостью и с надеждою ожидают, готовы... помощь подати!» Это была патриотическая идея совместной борьбы всех порабощенных народов против общего врага: «...и нам вскоре имать помощь послати». Лызлов призывает современников твердо верить, что освобождение наступит «во дни наша».

Взгляды А. И. Лызлова на экономические вопросы отражали прогрессивные тенденции развития дворянской экономической мысли той эпохи. Государственное богатство Лызлов ставит в зависимость от благосостояния подданных. Рассматривая источники доходов турецкого султана, он пишет: «...основание бо доходов государственных — земледельство и труды около его». Это суждение показывает, что Лызлов понимал значение развития земледелия как основы феодального производства. «Егда же земледельцев мало, тогда всего бывает недостаток»,— писал он. Земледелие, по его мнению, «подает основание художествам» (ремеслам), а художества — купечеству, торговле. Мысль, что богатство государства зависит от «общенародства», которое приобретает его для страны «трудами и промыслами», была одновременно и передовой и утопичной, поскольку она касалась условий средневековой Турции. {381}

Рассуждения о зависимости доходов центральной власти от благосостояния подданных встречались до Лызлова, например, в трудах публициста XVI в. Ермолая-Еразма, в экономических проектах А. Л. Ордина-Нащокина, наконец, в «Книге о скудости и богатстве» современника Лызлова идеолога купечества И. Т. Посошкова. Представляют интерес наблюдения Лызлова над тем, что «паши и иные султанские начальники, яко пиявицы, высасывают кровь из подданных своих», разоряют население, «насыщая себя» и родственников султана богатством. Такая оценка турецких вельмож присуща также дворянскому публицисту XVI в. И. С. Пересветову.

Лызлов указывает на военно-грабительский характер султаната (в этом, собственно, крылась причина отсталости Порты по сравнению с европейскими странами). Так, он справедливо отмечает, что вместо заботы о развитии земледелия и градостроительства султаны все подчиняют нуждам армии. В покоренных ими областях «зело много пустынь безмерных и опустошенных стран, нещетно мало градов людных, но множае пустых стран». Лызлов отрицательно расценивает и то, что в Османской империи торговля и судоходство передаются посредникам из других государств. На страницах своей книги он настойчиво провидит мысль о важности флота для страны как в военном, так и в торговом отношениях. Подобные рассуждения свидетельствуют о том, что автор был сторонником протекционизма. Кроме того, Лызлов обращает внимание на необходимость твердой финансовой политики: он указывает на факты падения стоимости денег в Турции, когда «серебро и злато так было испорчено», что «червонный золотой вдвое тогда был ценою, нежели прежде». Лызлов порицает взяточничество, широко распространенное среди государственных служащих. Он считает это язвой общества. Таким образом, несмотря на самые общие высказывания по экономическим вопросам, преимущественно касающимся экономики Турции, нельзя не отметить, что мысли автора «Скифской истории» созвучны передовым экономическим теориям его времени.

В суждениях же по социальным вопросам Лызлов оставался на позициях своего класса — дворянства. Хотя он и отмечал социальные различия в обществе (в татарских ханствах и в Турции), однако осуждал «бунты» и «несогласия» между жителями Константинополя, среди янычар и пр. А исследуя ход турецких завоеваний на Балканах, он прежде всего беспокоился о судьбе «благородных» людей, а не простого населения. Автор скорбит о казнях «богатых и честных», хотя известно, что прежде всего от зверств янычар страдало население сел и городов.

Лызлов — сторонник абсолютной монархии: через всю книгу красной нитью проходит апология неделимой наследственной законной власти. Автор сочувственно излагает притчу о князе Эдигее, завещавшем якобы своим 30 сыновьям, «дабы вси жили {382} купно (вместе.— Е. Ч.), не деляся царством, и один бы единого не истребляли, но купно стерегли государство свое». Эта притча звучала в России особенно актуально в тревожные годы двоецарствия (1689—1695), когда на троне сидели столь различные Петр I и Иван V, а в Новодевичьем монастыре томилась их сестра, бывшая царевна Софья, которая не могла примириться с потерей власти. Лызлов не устает повторять, что внутренние династические распри ослабляют центральную власть.

Автор порицает князей, которые в пору тяжелых испытаний для своих стран (во время борьбы с вражеским нашествием) думали лишь о собственном спасении.

Идеал сильной власти Лызлов видит в правлении Ивана IV. Перелагая текст «Казанской истории» в соответствующем разделе своей книги, он неустанно подчеркивает мудрость царя и наделяет его эпитетами «бодроосмотрительный», «благочестивый» и т. д. Будучи сторонником наследственной (легитимной) монархии, Лызлов утверждал, что «власти, зле приобретенныя, недолго обыкоша пребывати». Таким образом, и в этом отношении он продолжал линию И. С. Пересветова — дворянского публициста XVI в. Исследователь взглядов И. С. Пересветова А. А. Зимин отмечал: «Борьба за укрепление самодержавной власти, деятельность Ивана Грозного, отношение к грекам и южным славянам, агрессия крымско-турецких феодалов — вот вопросы, на которые русский читатель XVII в. искал ответа в сочинениях И. С. Пересветова» 24.

Вместе с тем Лызлов соглашается и с А. М. Курбским о необходимости советов царя с «синклитом» — приближенными боярами, описывает доблесть таких одиозных для того времени фигур, как погибшие князья М. И. Воротынский, В. А. Старицкий, П. С. Серебряный, брат царя Юрий Васильевич, и не одобряет казней этих лиц.

Вопреки летописям, где доминирует идея вечного союза власти светской с властью духовной, Лызлов подчеркивает независимость действий Ивана IV от церкви. В этом сказалось некоторое освобождение историка от ее авторитарного влияния.

В духе пересветовской традиции Лызлов проводит идею всемерного укрепления армии, причем важное значение придает наличию морального фактора: в решительные минуты сражений царь сам должен быть во главе своего войска. Кроме того, он был сторонником единоначалия в армии и строгой военной дисциплины.

Лызлов осуждает порядки в «наемнических» армиях Запада. Так, например, неудачи крестовых походов он видит в отсутствии главнокомандующего: «...яко от разных стран собрани суще и вождей каждой своих имуще, иже не соглашахуся между собою».

Религиозная принадлежность для Лызлова не была признаком, {383} разъединяющим людей. Наоборот, в борьбе за свою свободу народы должны объединяться независимо от их вероисповедания. По мнению автора, такой и была борьба с татаро-турецкими захватчиками. Вообще Лызлову чужда религиозно-национальная ограниченность. Половцев-язычников он характеризует как народ смелый и мужественный. Ему импонирует, что татары-мусульмане «хана великого царя своего... на свете веками почитали и вместо святого имели, и чтили, и величали». Он негодует на то, что Тимур захватил «искони вечную и славную Персидскую монархию», сочувственно относится к католической Литве, которую крымские татары подвергли разорению. Лызлов подчеркивает, что султаны только и мечтают перессорить между собой европейцев, а после, когда «во изнеможение пришли, они бы могли тогда всех их истребити». Действительность показала, что распри между балканскими народами были выгодны врагу.

Лызлов страстно призывает к свержению многовекового турецкого ига, он уверен, что славяне — «братия наша — с радостию и с надеждою ожидают...» от России «помощи и свободы». Борьбу против турецкого ига, считает он, должна возглавить Россия, «собрав многочисленные полки христианского воинства и имеющи согласие со окрестными христианскими государствы...». В этом отношении взгляды Лызлова близки идеям его современника хорвата Юрия Крижанича.

Лызлов уверен, что высокая миссия России и русского народа в освобождении балканских народов от турецкого ига завершится успехом. Он мечтал, чтобы это свершилось «во дни наша». Сама задача составления «Скифской истории» диктовалась патриотическим стремлением автора донести до «неленостного читателя» «о многом подвизе и мужестве предков своих сынов Российского царствия». Лызлов не жалеет красок для описания беззаветного служения русских воинов интересам своего отечества. При этом автор сетует на то, что для описания храбрости своих предков он не мог найти достаточно фактов: «...коликие тогда подвиги и труды в воинских делах показаша, о том исписати трудно, паче же по прошествии лет многих».

.Рассказывая о перипетиях многовековой борьбы славянских народов с татаро-турецкими завоевателями, Лызлов часто обращается и к современникам: то к читателям, то к историкам — «люботрудникам», то к государям. Как в VII в., «даже до ныне, уже через тысящу лет и вящи (Турция) непрестанное пленение и пустошение творит государствам христианским». В «Скифской истории» часто встречаются такие выражения: «яко по сие время на сие зрим» или «всяк то познати может, когда узрит падшие от них сокрушенные стены» (курсив наш.— Е. Ч.) и т. д. И это обращение к современности придает его труду публицистический оттенок.

Историческая концепция А. И. Лызлова отступала от сложив{384}шихся взглядов летописцев классического типа до XVII в.: объяснение явлений с позиций провидения, действий воли божьей, наказаний за грехи и т. д. Он пытается проследить логику исторических событий, во многих случаях рационалистически толкует причины исторических явлений. Например, упадок могущества Золотой Орды он объясняет, с одной стороны, развитием внутри «ее междоусобных браней и нестроения», с другой — победами русского оружия — «паче же от пленения воинства Российского». По мнению Лызлова, Константинополь пал из-за внутренней междоусобной борьбы. Успех турецких завоевателей он объясняет отсутствием единства и согласованности действий правителей европейских государств; «несогласия ради и прохладного пребывания и лености начальников областей христианских».

Уже приведенные примеры позволяют утверждать, что в объяснении различных явлений Лызлов ищет причинно-следственную связь исторических событий.

Однако он полностью освободиться от влияния богословской традиции не смог. Опустив в своей книге религиозно-нравоучительные рассуждения Нестора-Искендера из «Повести о Царьграде» и некоторые молитвы Иоанна Глазатого из «Казанской истории», он все же отдает дань традиции и приводит в ряде мест «чудеса» и «знамения», а также восклицания, обращенные к богу. Свои реалистические рассуждения он порой подкрепляет отвлеченным «моральным» фактором. Так, выписывая у Стрыйковского строки о комете, обращенной хвостом на восток и пролетевшей якобы перед нашествием татар, он разделяет мнение хрониста о том, что «планета Сатурнус непостоянный, иже по принуждению творит люд мучительный, страшный и жестокий». «Попущением божиим» он объясняет мор в татарских улусах, землетрясение 1509 г. на территории Средиземноморья и пр. Вслед за летописцем он склонен толковать набег Батыя «за многие грехи наши». А первоначальный успех турецких завоевателей объясняет так: «грехов ради и скверных дел народов христианских». Автор приводит предсказания древних мудрецов о падении Константинополя и о том, что со временем «российские народы турок имут победити...».

Но при этом автор сознает необоснованность некоторых толкований: так, рассказывая о сне Амурата III, он пишет, что гадатели, «яко прелестницы злые», истолковали сон султана так, чтобы обратить его гнев на христиан. Отсюда явствует, что «гадатели» не владеют потусторонней силой, а в своих предсказаниях исходят из определенных политических интересов.

С этой точки зрения характерен тон, которым автор говорит о мусульманской религии: от ищет ее социальные корни, подчеркивает первоначальный демократический характер ислама, «имевшего успех» между простыми людьми; Мухаммед давал освобождение рабам, к нем шли простые люди разных национальностей, но за это «господа вознегодаваша нань, невольников ради своих, {385} возмущенных от него и бегающих от них». Лызлов приводит биографические сведения о Мухаммеде, отмечает его природный ум и «остроту многую». Успех его проповедей он объясняет военными победами. Лызлов вскрывает практические меры, применяемые мусульманским духовенством к распространению ислама на Балканах: составление Корана, закрытие философских академий на Ближнем Востоке, расселение мусульман в других областях и последовавшие вслед за этим смешанные браки, торжественность обряда обращения в мусульманство, запрещение содержать в порядке христианские церкви, носить оружие немусульманам, ездить им верхом и т. д.

Он попытался проанализировать отдельные течения в исламе в зависимости от конкретных исторических условий страны, принявшей веру, и социального состава жителей. В этом еще раз проявился рационалистический элемент мировоззрения Лызлова. Даже когда речь шла о сугубо богословских вопросах, он весьма реально подходил к их осмыслению.

«Скифская история» — показатель противоречивой борьбы старых и новых тенденций на историю: прагматизм в ней торжествует, а провиденционализм отступает, проявляясь иногда как неминуемая дань традиции.

Историки-гуманисты в странах Западной Европы отражали идеологию нарождающейся буржуазии, отсюда их воинствующий атеизм, идеализация античности, республиканские идеи. В России выразителями новой, рационалистической мысли становились представители дворянства, поэтому они осуждали принцип выборности (султанов), восхваляли монархию, опиравшуюся в своей политике на «разумные» начала, призывали к укреплению военного могущества своего феодально-крепостнического государства.

В этом и была, по нашему мнению, особенность и противоречивость русской историографической мысли кон. XVII — нач. XVIII в.

Использование сведений, собранных в «Скифской истории», для научного осмысления исторических процессов имело место уже в нач. XVIII в. В «Подробной летописи от начала России до Полтавской баталии» (1715), составление которой приписывается Ф. Прокоповичу, имеются ссылки и на «Скифскую историю» 25.

В 1713 г. была издана одна из редакций «Повести о Царьграде», заимствованная из «Скифской истории». Тем самым редактор этого издания принял «целиком исторические и религиозно-этические взгляды Лызлова» 26. Незначительные добавления к «Повести...» были сделаны лишь из хронографа Дорофея Монемвасийского, переведенного в 1665 г. Кроме того, поскольку повесть {386} вышла как раз после Прутского похода 1712 г., был несколько смягчен непримиримый тон Лызлова в отношении Турции и политики западных держав, поощрявших ее агрессию.

Затем «Повесть о Царьграде» попала в Болгарию, где и была опубликована в XVIII в. с некоторыми пропусками 27.

Как видно из трудов и переписки русских историков В. В. Татищева и П. И. Рычкова в сер. XVIII в., оба они были знакомы со «Скифской историей». Татищев считал, что «оная к татарской истории много потребна» 28. На одном из ранних списков «Скифской истории» помещено: «Татищева». С этого экземпляра, правленного черными и красными чернилами, по заданию владельца в 1745—1746 гг. был сделан новый список. Насколько Татищев ценил «Лызлову оригинальную татарскую историю, именуемую „Скифия“» 29, свидетельствует тот факт, что он рекомендовал П. И. Рычкову ознакомиться с ней.

В своих работах о татарах, об истории Оренбургского и Астраханского краев и главным образом в «Опыте казанской истории древних и средних времен» П. И. Рычков использовал материалы «Скифской истории» 30. В рецензии на «Опыт...», помещенной в «Göttingische Gelehrte Anzeigen» (1760. Bd. 2. S. 1340—1349) А. Шлецер писал, что ее недостатки проистекают от того, что автор использовал труд А. И. Лызлова, а не западноевропейских историков. Рычков отвечал, что рецензия Шлецера показывает «самовольство сочинителя ее», а «неуважение тех писателей, которых я, в некоторых местах, употреблял, не заслуживает возражения» 31. Г. Миллер, не в пример своему соотечественнику Шлецеру, высоко ценил «Скифскую историю» и переводил на немецкий язык отдельные ее фрагменты.

В кон. XVIII в. интерес к сюжету «Скифской истории» возрос; это было вызвано политической ситуацией. В связи с русско-турецкими войнами (1768—1774; 1787—1791) и присоединением Крыма к России (1783) появились переводные сочинения о Турции. Так, в 1789 г. в Петербурге у Брейткопфа был напечатан перевод книги, изданной в 1788 г. в Берлине: «Новейшие известия о Турецкой империи для тех, кои желают иметь сведение о состоянии оной, особливо при случае нынешней ее с Российскою и Римскою империями войны, с генеральною картою всех Турецких земель». Это — краткий рассказ современника о состоянии Турецкой империи: «Историческое и географическое начертание, обряд {387} богослужения и качество нравов, образ правления, военный порядок». Вслед за этим в 1789 г. были изданы «Цареградские письма о древних и нынешних турках» (СПб., в 8 °), в них содержалось 14 коротких рассказов о Турции, разнообразных по содержанию: о законах, нравах, праздниках турок и т. д.

В этот период на «Скифскую историю» обратил внимание Н. И. Новиков и дважды (в 1776 и 1787 гг.) опубликовал ее. В обращении «К читателю» он пометил дату составления книги, назвал Андрея Ивановича Лызлова стольником и упомянул о списке, с которого сделана копия. Издатель сообщает, что «труд Лызлова давно уже писателями Российской истории похвален и уважаем». Он включил имя историка в свой «Опыт исторического словаря о российских писателях» (СПб., 1772, с. 132).

На рубеже XVIII и XIX вв. «Скифской историей» заинтересовался собиратель рукописей граф Н. П. Румянцев. О книге Лызлова он вел переписку с Н. А. Мурзакевичем — историком Смоленска. Последний подверг сомнению сведения Н. И. Новикова о Лызлове, приведенные издателем в предисловии к «Скифской истории». Воронежский историк Е. Болховитинов, также поддерживавший контакт с Н. П. Руманцевым, внес в литературу ошибочное утверждение Мурзакевича о том, что Лызлов был смоленским священником, и неверную дату составления книги (1698 гг.). Эти ошибки повторили А. Старчевский, Г. Геннади и др. 32

Во 2-й пол. XIX — нач. XX в. сочинение Лызлова упоминалось в библиографических указателях и некоторых капитальных исследованиях, а также в краеведческой литературе.

Археолог-любитель полковник А. А. Мартынов в 1842—1847 гг. составил «Записки о местностях в Войске Донском и вещественностях, там открытых» («Дон». Новочеркасск, 1887. № 7—9, 12), в которых пытался толковать отдельные места «Скифской истории» в плане исторической географии.

Первым более подробным описанием одного из списков «Скифской истории» был обзор П. А. Преображенского, помещенный за подписью «П. П.» в «Приложении к Отчету Самарского городского публичного музея за 1902—1903 гг.» 33. Автор сообщает о приобретении списка «Скифской истории», ссылается на упоминание о ней в библиографических справочниках и делает попытку оценить положительные и отрицательные стороны книги А. И. Лызлова. Он отмечает описание в ней стран, прилегающих к Азовскому и Черному морям, подчеркивает ценность этнографических сведе-{388}ний в «Скифской истории», приведение автором «живых и ярких» военных деталей.

Вместе с тем автор обзора упрекает Лызлова в излишней зависимости от источников, изложении мистических преданий о происхождении народов, приведении чудес и знамений и заключает, что «Скифская история» — образец «нашей первобытной, наивной и некритической историографии».

Дискуссия о материалах книги и ее авторе, разгоревшаяся на страницах журнала «Книжных магазинов товарищества М. О. Вольфа известия по литературе, наукам и библиографии» (СПб., 1902, № 12; 1903, № 1—7), свидетельствует о том, что и в нач. XX в. трудом Лызлова интересовались многие любители истории.

В советское время к книге Лызлова неоднократно обращаются туркологи, историографы, источниковеды и др. 34 Так, С. А. Семенов-Зусер считает, что это произведение, хотя и «пестрит неточностями, тем не менее представляет значительный интерес как первая попытка систематизировать материалы и источники о древнейшем периоде истории России» 35.

На роль «Скифской истории» в русской ориенталистике неоднократно указывал в своих исследованиях Н. А. Смирнов (Россия и Турция в XVI—XVII вв., с. 47; Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954 и др.).

Итак, в кон. XVII в., светская идеология проникала не только в литературу и искусство, но нашла свое отражение ив историографии, хотя прежний провиденциалистский подход к фактам, как мы видели, не сразу уступил свои позиции.

«Скифская история» имеет все атрибуты научной монографии: деление на части и главы, ссылки на исторические источники, автор делает первые шаги по пути их сравнения, своеобразно трактует исторические события. Археографический обзор списков «Скифской истории» позволил выявить их большое количество, что свидетельствует о широком распространении книги.

В русской историографии до Лызлова не было труда, подобного «Скифской истории» по своим хронологическим рамкам и тематическому профилю. Это была специальная работа по международным отношениям в средние века.

Лызлов неоднократно высказывался о возможности мирного сосуществования христианских и мусульманских государств. {389} Он стоял за соблюдение международных договоров, порицал их нарушителей и предателей. В этом отношении он продолжил и углубил мысли о международном праве известного дипломата и государственного деятеля России XVII в. А. Л. Ордина-Нащокина, проводника идеи международного сотрудничества.

Много внимания автор уделил военной истории; это проявилось при описании военных операций, анализе тактики противника, внимании к технической оснащенности армий и т. д. «Скифская история» заканчивается призывом выйти из неволи объединенными силами. Историк ставит свой труд на службу патриотической цели освобождения Причерноморья и соседних стран от «тяжкого ярма». «Скифская история» была первым трудом русского историка, посвященным народам Востока. Однако автор, используя многочисленные источники, не всегда критически подходил к ним: поэтому в «Скифской истории» встречается много фактических ошибок, противоречивых и путаных суждений. Лызлов не раскрыл тяжелых условий жизни самого турецкого народа в XIV—XVI вв. и его мужественной борьбы.

Книга Лызлова не была исключительным явлением в русской историографии кон. XVII в. Она была близка к историческим сочинениям, появившимся в тот же период. Так, например, с автором «Исторического учения» А. И. Лызлова объединяло понимание роли истории и использование ее в назидательных целях, с «Сибирскими летописями» С. У. Ремезова — разнообразие использованных источников, с «Созерцанием кратким» Сильвестра Медведева — публицистическая заостренность, с «Синопсисом», изданный Иннокентием Гизелем — широта освещения исторических проблем.

Среди названных трудов «Скифская история» занимает видное место. Этот труд подготовил почву для научного понимания истории. {390}

А. П. БОГДАНОВ

РАБОТА А. И. ЛЫЗЛОВА

НАД РУССКИМИ И ИНОСТРАННЫМИ

ИСТОЧНИКАМИ

«Скифская история» стала важным этапом в становлении научного источниковедения в России. Опираясь на современный ему уровень работы с историческими материалами многих отечественных (русских, украинских, белорусских) авторов, А. И. Лызлов выработал и реализовал в своем исследовании новые для того времени представления об историческом источнике и приемах работы с ним.

Прежде всего, автор счел необходимым подчеркнуть значение исторического источника. В самом заглавии «Скифской истории», перед именем автора и датой, указывалось, что книга написана «от разных иностранных историков, паче же от российских верных историй и повестей» (л. 1). Подобные отсылки встречались в отдельных русских сочинениях. Уже заглавие использованного в «Скифской истории» Русского хронографа 1512 г. гласило:

«Прилог, сиречь собрание от многих летописец, от Бытьи о сотворении мира, и от прочих книг Моисеевых, и от Исуса Наввина, и Судей июдейских, и от четырех Царств, и от асирийских царей, и от Александриа, и от римских царей, еллин же и благочестивых, и от русских летописец, и серпских, и болгарских». Одним из популярнейших памятников краткого летописания XVII в. был «Летописец, написан выбором из старых летописцов, что учинилося в Московском государстве и во всей Руской земле в нынешняя последняя времена»; в его названии, как видим, сочетались стремление указать на древность источников приводимых сведений и желание сделать содержание более актуальным, довести изложение до современности (что и происходило в многочисленных редакциях памятника). Еще одно популярнейшее в последней четверти XVII в. сочинение называлось «Синопсис, или краткое собрание от различных летописцев о начале славенороссийскаго народа» и т. д. В заглавии знаменитого «Слова воинству» Игнатия Римского-Корсакова говорилось, что оно «собрано смиренным Игнатием... от божественных писаний и от царственных летописцев». В то же время десятки современных Лызлову историографов не придавали своим источникам столь большого значения, чтобы ссылаться на них в заглавии сочинения или даже в тексте.

Автор «Скифской истории» пошел дальше своих предшественников. Помимо краткого упоминания об источниках в заглавии, он довольно точно перечислил их сразу после оглавления: «Книги историй, от них же сия История сочинися и написася: Степенная, {391}

Хронограф, Синопсис, Летописец, Историа, Жития святых. Бороний, Плиниус, Курций Квинт, Длугош, Меховский, Кромер, Стрийковский, Бельской, Гвагнин, Ботер» (л. 4). Шестнадцать упомянутых здесь крупных произведений русских, украинских, польско-литовских и итальянских авторов составляют солидную источниковую базу, значительную даже для более поздних исторических монографий.

Не ограничиваясь общими указаниями, Лызлов снабдил текст системой ссылок на источники. Форма ссылки с указанием автора, названия произведения (если используется несколько работ одного автора), раздела и страниц печатного текста была развита в более ранней зарубежной историографии, в том числе широко употреблялась в глубоко проработанных Лызловым сочинениях Ц. Барония, М. Стрыйковского, А. Гваньини и др. Немало таких ссылок русский читатель видел в «Синопсисе», изданном типографией Киево-Печерской лавры в 1674, 1678 и дважды в 1680 гг.: «Стрийк<овский>, книга 1, лист 30»; «Бель<ский>, век 2, лис<т> 6»; «Ботер, книг<а> 1, часть 4, лис<т> 132 и кн<ига> 2, часть 1, лис<т> 65»; «Мехов<ский>, лист... глава...» и т. п. Однако автор «Синопсиса» часто давал и глухие отсылки, например: «Мехов<ский> и Кром<ер>»; «Кром<ер>, книга...»; «Длугош, Стрийк<овский>»,— которых Лызлов старательно избегает.

Ссылки на печатные источники «Скифской истории» сделаны полно и точно. Даже когда источник упоминается в тексте, на полях следует пометка о части и страницах произведения, например: «...яко о том пишет летописец полский Александр Гвагнин в Кронице полской» (на поле: «Лист 60»); «той же летописец Гвагнин на ином месте пишет» (на поле: «О венгрех, лист 40»); «его же Ботер поведает быти на реке Яике» (на поле: «Часть 1, лист 166»); «Сего Азбека Стрийковский (на поле: «Лист 416») называет сыном Батыевым, такожде и Гвагнин, о татарех пишущи» (на поле: «Лист 6»); «Тело же его скверное отвезено и погребено бысть в земле татарской, ю же Ботер (на поле: «Часть 1, лист 167») называет Загадай, во граде Самаркандии, который Гвагнин (на поле: «О татарех, лист 18») называет столицею всех градов татарских» (л. 19, 21об., 22, 24, 30).

В отличие от многих европейских историков XV—XVII вв., в том числе Бельского, Гваньини, Стрыйковского и др., А. И. Лызлов не допускает так называемых «ложных отсылок» на памятники, использованные опосредованно, в передаче других авторов, делавшихся с целью преувеличения числа использованных книг и придания сочинению более солидного вида. В то же время, ссылаясь на свой действительный источник, автор «Скифской истории» часто указывает, откуда его автор заимствовал сведения. Упоминая имена Вергилия и Гомера (л. 5—5об.), Геродота (л. 6 об.) и Овидия (л. 130 об., 131), А. И. Лызлов отнюдь не старался сделать вид, будто использовал их непосредственно и, {392} соответственно, не дает на них ссылок. Напротив, он стремился не допустить приписывания себе, например, любопытного мнения М. Ю. Юстина (л. 3) или красноречивого высказывания пророка Иеремии (л. 14об.), отметил, со ссылками на Ц. Барония, принадлежность других мнений Дамаскину и Евлогию (л.172—172об., 174об.). Точные ссылки отмечают, что сведения «ордынских повествований», Птолемея и Плиния были заимствованы из сочинения Гваньини (л. 12об., 14), а Длугоша — из книги М. Кромера (л. 18 об.).

Имена авторов, чьи сочинения не являлись непосредственным источником «Скифской истории», приводятся обычно с целью более глубокого анализа исторических сведений. Так, Диодор Сицилийский упоминается в связи с тем, что его мнение было отлично от мнений многих других авторов, но, на взгляд Лызлова, заслуживало внимания; ссылка на полях отмечала источник сведений о Диодоре («Гвагнин, О татарех, лист 1»; л. 1), к которым автор «Скифской истории» прибавил, что это был «историк вельми старовечный, иже писал книги о деяниях разных народов во времена кесаря Августа» 1. Со ссылкой на примечание к л. 263 в Хронике Стрыйковского Лызлов приводит мнение М. Меховского, противоречившее сообщению М, Бельского (л. 9об.); в другом случае он упоминает М. Меховского и Я. Длугоша в составе аргумента М. Кромера о единодушии авторитетных авторов при определении даты нашествия татаро-монголов на Польшу (л. 18об.). Приводя, по Гваньини, сообщение Герберштейна, автор «Скифской истории» отмечает, что тот, в свою очередь, «приводит на свидетельство Мефодия епископа Патавского» (л. 8—8об.); в другом месте Лызлов указал, что «свидетельством» Стрыйковского является сочинение Б. Ваповского (л. 13).

Автор считает важным выяснить происхождение используемых им сведений, авторитетность источников, подчеркнуть согласие или противоречия между разными историками. Его источниковедческий подход к упоминанию опосредованных источников заметно отличается от традиционного. Особенно ярко это проявляется в достоверности ссылок. Все непосредственные источники, в том числе, например, книга Квинта Курция Руфа, процитированная с точной ссылкой трижды (л. 3, 4, 5об.), отмечены в списке источников «Скифской истории». Но в случаях, когда сведения такого источника привлекались Лызловым в контексте чужого повествования, ссылка давалась на последний текст.

Этого правила Лызлов придерживался и тогда, когда приводил мнения широко использовавшихся им в оригинале сочинений М. Бельскиго или М. Кромера по Хронике Стрыйковского, и тогда, {393} когда обращался к малозначительным для «Скифской истории» книгам: например, Плиния Старшего (на которую имеется только одна точная ссылка и одно упоминание со ссылкой на Гваньини, л. 184об., 14) или М. Меховского (использованную дважды по сочинениям Стрыйковского и Кромера и только один раз цитированную по оригиналу: «Книга 3, глава 36, лист 120» — л. 13об.).

Если форму ссылок на печатные издания А. И. Лызлов получил в готовом виде и лишь углубил их источниковедческое значение, то в описании рукописных сочинений ему пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Автора «Скифской истории» не могли удовлетворить глухие указания польско-литовских и белорусских сочинений на некие «русские летописи», летописцы или хроники. Все русские источники «Скифской истории» были рукописными, и перед автором встала принципиальная задача их атрибуции.

Некоторый опыт ссылок на рукописные сочинения имелся в русской историографии. Довольно обычным было указание на рукопись, в которой читатель может найти более подробные сведения. Например, в использованной А. И. Лызловым «Истории о великом князе Московском»» А. М. Курбского (далее: ИАК) говорилось: «...сие оставляю, краткости ради Истории, ибо широце в летописной руской книзе о том писано» 2. В 1680-х гг. автор Мазуринского летописца писал, что «подлинно обо всем ево (Батыя.— А. Б.) похождении и о войне писано в другом летописце, в моем же, Сидора Сназина» 3. Составитель Новгородской 3-й летописи в рассказе о Кирилле Новоезерском отмечал, что «в Прологе пророчество его о Русской земли» 4. В одно время с Сидором Сназиным множество ссылок на рукописи делалось в черновом автографе Новгородской Забелинской летописи: «И о сем писано есть инде пространнее, о недоставшем злате, о строении монастыря»; «о сем пространнее пишет в житии его» (т. е. Александра Свирского); «и о сем писано в книге Страннике подробну»; «и о сем есть и гистория»; «и о сем есть истолкование с немецкого на русский язык, чего ради сие знамение бысть и что ему толк»; «писано о том в ином месте, на листе» (лист не указан) 5.

По ссылкам в русских исторических сочинениях на рукописи легче всего устанавливаются грамоты, приказные документы и памятники агиографии. В ссылке на житие указывался обычно его персонаж, а иногда и дата, под которой оно помещалось в книгах, построенных соответственно церковному году. Описание грамоты подразумевало упоминание адресата, отправителя и даты. В ссылке на документ, помимо даты, часто упоминалось о подписи; в «Созерцании кратком», написанном Сильвестром Медведевым около 1688 г., в ряде случаев назывался также {394} приказ-изготовитель документа и место хранения отпуска 6.

Исторические же рукописи описывались чаще всего просто как «летописи», «летописцы», «книги» без дальнейших уточнений. В Новгородской Забелинской летописи, например, есть выписки из «харатейного летописца»; «из подлинника Лустина Семена»; из «летописца о руской земли»; из различных источников, означенных весьма неопределенно: «...сия написашася до зде, колико возмогох о сем обрести, толи и написаша»; «выписано из ыного летописца»; «из ыной книги» 7. В патриаршем летописном своде с Летописцем 1686 г. на полях против компилятивной повести «О зачале царствующего великаго града Москвы» было отмечено, что «сия повесть свожена где у ково сия повесть услышитца или увидитца, и брано, и свожено, и сходило — толко зде справлено речи мало нечто; а сводил не с одново переводу» 8.

Создавая в последней четверти XVII в. свой оригинальный исторический сборник, суздальский сын боярский Иван Нестерович Кичигин делал гораздо более точные ссылки на название и место хранения рукописи: «Выписано из Степенной новгородской книги 9 Софейскаго дому, из Рюриковой степени»; «выписано из новгородъского летописца Антоновского монастыря книги»; «списывано в Новегороде, в Лисе монастыре» 10. Подобные ссылки предназначались преимущественно для самих составителей.

Автор «Синопсиса», ориентированного на более широкого читателя, последовал западной традиции, склонной опираться на имена авторов. Так, на Повесть временных лет он ссылался как на «Летопись препод<обного> Нест<ора> Печер<ского>»; «Препод<обного> Нестор<а> Летопись российс<кую>»; а безавторские рукописные сочинения отмечал традиционно: «рус<ская> летопис<ь>»; «от рус<ского> летопис<ца>»; «в рус<ской> летоп<иси>»; и т. п.

Значительный шаг в атрибуции рукописных исторических сочинений сделал Игнатий Римский-Корсаков. В «Слове воинству» он пополнил свои точные ссылки на библейские книги указаниями на степени и главы: «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень II»; «Степень 14»; «Степень 17»; «Степень 12»; «Степень 10»; «Степень 1, глава 74»; «Степень 6, глава 50»; «Степень 10, главы 2 и 4»; «Степень 13, глава 24»; «Степень 4, глава 50»; «Степень 14, гла-{395}ва 18» 11. На степени и главы текст делился в большой группе русских исторических рукописей, представлявших, как нам теперь известно, один литературный памятник — Степенную книгу. Но Игнатий не сделал такого вывода, называя свой источник «царственными летописцами».

Для современного читателя может показаться странным, что, отсылая к разделам вполне определенного произведения, Римский-Корсаков не называет его «по имени», хотя заглавие «Книга Степенная царского родословия...» красовалось буквально в каждом из сотен его списков. Более того, с точного заглавия часто начинались компиляции и сокращенные выписки как из Степенной книги, так и из других памятников.

Например, уже упоминавшийся И. Н. Кичигин написал перед текстом одной из своих выписок: «Избрание вкратце из книги глаголемыя Космографии, еже глаголется описание света, изыскана и написана от древних философ и преведена с римъскаго языка на словенский в лето... 1665 году, от Создания жь мира 7173 году». Однако переписывая отдельную статью из «Синопсиса», тот же книгописец указал: «Выписано ис Киевские истории о зачале Велика <го> Новаграда», хотя название «Синопсис» было крупно написано на титульном листе источника 12. На печатный текст «Синопсиса» часто ссылались и составители Новгородской Забелинской летописи. Они различали даже издания этого памятника и тем не менее называли его по-разному, например: «Летописец с печатного полского (нового) <7>182 году»; «выписано с печатного киевского 7182 с летописца»; «выписано с печатного летописца полскаго, а печатан в лето 7182 в Печерской Киевской обители Инокентием Гизелем»; «сие выписано ис печатного летописца, печати в лето 7188 году»; и т. п. 13

Очевидно, заглавия исторических сочинений рассматривались во времена Лызлова как часть текста (и пользовались бережным отношением переписчиков), но не служили еще названиями, знаком определенного памятника. Само представление о памятнике, конкретном сочинении, существовало еще в основном для библейских книг. Твердо установленные названия книг для церковно-служебных надобностей отражали в сознании читателя не конкретный памятник в нашем понимании, а книгу определенного функционального назначения и, соответственно, ссылки на «псалтирь», «триодь», «минею», «служебник», «канонник» и пр. к концу XVII в. все чаще сопровождались определениями и уточнениями.

Например, в пространной редакции Новгородской 3-й летописи вместо указания на Житие св. равноап. Кирилла-Константина {396} (14 февраля) отмечалось: «В святцах в четверть, печати московской 7167-го году напечатано, месяца февраля в 14 день» 14. Используя житие св. чудотворца Петра митрополита московского (24 августа), составители Новгородской Забелинской летописи отмечали, что оно «выписано ис подлинника с Печатной Псалтири»; «выписано ис Печатного Анфологион, сииречь цветослов или трефолог, напечатан в лето 7159, в десть, от жития Петра митрополита московскаго» 15.

В отличие от актовых источников, повествовательные памятники в целом не нашли еще своего «лица», определенности в сознании читателей и книжников, хотя некоторые успехи уже были намечены в описаниях книжных собраний, особенно в «Оглавлении книг, кто их сложил» — первом опыте ученой славяно-русской библиографии. Для развития источниковедческой мысли эта неопределенность была серьезнейшим препятствием.

А. И. Лызлов преодолел его, ссылаясь в «Скифской истории» не на безымянные «летописи» и «книги истории» или на конкретные рукописи, а на четко выделенные им исторические памятники. Более 60 ссылок сделано в «Скифской истории» на Степенную книгу (далее: СК). Это одно из крупнейших русских исторических сочинений, написанное в 1560—1563 гг. в Чудовском монастыре под руководством царского духовника Афанасия, к концу XVII в. бытовало в сотнях списков. Судя по сохранившимся рукописям (а их не менее ста), текст СК был очень устойчив.

Выделялось это сочинение и оригинальной литературной формой: повествование велось здесь не по «летам», как в летописях и хронографах, а по степеням (иначе — граням), которые были посвящены определенным этапам политической и церковной истории Руси, представлявшим, по мысли составителя, «ступени» становления и расцвета московского «богоутвержденного скипетродержавства». Степени в свою очередь делились на главы, а некоторые большие главы — на «титла» (подразделы).

Пользуясь указаниями Лызлова на степени и главы, читатель мог легко проверить использованное в «Скифской истории» сообщение по любому списку СК. Но Лызлов не только отмечает, вслед за Римским-Корсаковым, номера степений и глав (на л. 28об. указано даже титло). Он вводит в историографию название памятника, которым мы ныне пользуемся — «Степенная книга», вместо длинного заглавия, с незначительными вариантами приводившегося в рукописях 16. {397}

 Важно отметить, что Лызлов придерживается выбранного названия весьма пунктуально. Наименовав в перечне источников «Скифской истории» использованную им книгу «Степенной», автор один раз говорит в тексте о «Степенной Российской книге» (л. 12) и далее в подавляющем большинстве случаев отмечает на полях: «Степенная книга (реже — «Степенная»), степень... (реже, в основном в конце сочинения, — «грань»), глава...». Лишь при близком повторении ссылок автор позволял себе сокращенные указания типа: «Степень та же, глава...»; «та же степень и глава» — аналогично тому, как он ссылался на четко определенные иноязычные авторские сочинения.

Почти 30 ссылок сделаны в «Скифской истории» на Хронограф. В русской историографии XVII в. это слово применялось весьма широко и могло обозначать практически любой памятник с погодным изложением, посвященный (в отличие от летописи) описанию событий не только русской, но и всемирной истории. Говоря о «Хронографе Российском» (л. 186, на поле: «глава 100»), А. И. Лызлов выделял из множества «книг, глаголемых Хронографы» (или — «Гранографы»), памятник, известный в современной научной литературе как «Хронограф Русский» (далее: ХР).

Это популярнейшее произведение даже в наше время насчитывает несколько сотен списков, а в эпоху Лызлова было, по-видимому, наиболее распространенным в России историческим сочинением. Однако его текст был значительно более вариативен, чем СК. Источником «Скифской истории» (думаю, не случайно) стала наиболее ранняя редакция ХР (1512 г.), в которой русская история впервые рассматривалась как важная часть мировой истории, а Русской государство — как наследник великих держав прошлого, «Третий Рим», оплот православия перед лицом турецкой агрессии и католической экспансии.

Выделив ХР как самостоятельный памятник, автор «Скифской истории» столкнулся с принципиальными трудностями при оформлении на него ссылок. Во всех случаях Лызлов отмечал: «Хронограф, глава» (лишь три раза он не упоминает о главе),— но сообщить номер главы ему удалось лишь в 16 случаях; 10 раз в «Скифской истории» здесь был оставлен пробел. Предположения, что автор мог приводить использованные им детальные сведения ХР по памяти или, выявив в источнике множество включенных в самый различный контекст сведений, не мог потом найти эти главы, равно неприемлемы.

Остается заключить, что Лызлов обнаружил хорошо известное сейчас несовпадение нумерации глав в различных редакциях ХР {398} и даже в пределах редакции 1512 г. 17 Объяснить и тем более преодолеть это разногласие автор «Скифской истории» так и не смог — серьезное научное исследование редакций ХР появилось почти через 200 лет, использованная им редакция была издана еще позже 18; изучение же и публикация других редакций памятника не завершены по сей день. Лызлову ничего не оставалось, как опустить отдельные номера глав, которые мы условно восстанавливаем в издании в соответствии с основным текстом Полного собрания русских летописей.

Десять ссылок «Скифской истории» сделаны на неизвестный в оригинале исторический памятник. Он характеризуется Лызловым также весьма единообразно: «Летописец» (в списке источников, л. 4); «Засек<ин> летопис<ец>» (л. 30об.); «Летописец Засекин» (л. 31 об.); «Засекин летописец» (л. 33); «Затоп Засекин» (л. 36); «До сих Засекин» (л. 37об.); «Засек<ин> летоп<исец>» (л. 55об., дважды); «Засекин летоп<исец>» (л. 56); «Засекин летоп<исец>» (л. 65об.); «Засек<ин> летописец» (л. 69).

Ссылки в начале и в конце текста на л. 36—37об. позволяют определить, что в «Скифской истории» использовался авторский летописец Затопа Засекина (ср. аналогичные ссылки на иностранных авторов). Следуя западной традиции ссылок на авторские произведения, А. И. Лызлов мог в данном случае указать лишь фамилию автора, но поскольку сочинение Засекина не было широко известно, прибавил к ней определение жанра памятника. Характерно, что в «Скифской истории» не сделано попытки уточнить разделы, годы или листы рукописи, к которой читателю трудно было обратиться.

Указание листов было уместно при ссылке на печатное издание, правильно названное в «Скифской истории» «Синопсисом». Лызлов сделал три ссылки на «Синопсис, лист...»; две на «Синопсис киевской, лист...» и упомянул о сведениях «в Синопсисе печатном Киево-Печерском, лист 124 и дале» (л. 27). И в данном случае из длинного заглавия книги, автор которой не указан, А. И. Лызлов выбрал слова, ставшие ее научным названием.

Всего дважды ссылался автор «Скифской истории» на «Жития святых, октября в 13 день, лист 922»; «Жития святых, тамо же» (л. 238). Но это указание отличается источниковедческой точностью: по дате празднования памяти читатель мог найти нужный текст в самых различных книгах, а указание на лист облегчало поиск текста в непосредственном источнике — издании Государева печатного двора.

В «Скифской истории» была правильно атрибутирована «История о великом князе Московском», написанная в Литве знаменитым полководцем и публицистом князем Андреем Михайловичем {399} Курбским, вероятно, в 1573 г., но попавшая в Россию значительно позже. В ссылке она обозначена как «Кур<бского> Историа», а в списке источников как «Историа» (л. 153об., 4) 19. Следует отметить, что А. И. Лызлов не только знал автора «Истории», но при использовании его сведений везде заменял личные местоимения на полное именование князя и его товарищей. Однако приведенная ссылка на «Историю» Андрея Курбского (далее: ИАК) осталась единственной. Возможным объяснением такого отступления от принятой в «Скифской истории» системы ссылок служит узкое, элитарное распространение ИАК во времена Лызлова.

Наиболее ранняя из известных русских рукописей ИАК, согласно переданной в списке с нее записи, была создана в 1677 г.: «<7> 185-го генваря в 22 день писана сия книга в дому боярина князя Василья Васильевича Голицына, глаголемая сия книга История» (речь шла о сборнике сочинений и переводов А. М. Курбского). Сделанный тогда же список сборника включал переводы повести Андрея Тарановского «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань» в 1569 г. (ставшей в составе Хроники М. Стрыйковского одним из источников «Скифской истории») и отрывка из Хроники А. Гваньини, а также поэму Симеона Полоцкого на смерть царя Алексея Михайловича (1676).

Судя по тому, что этот список остался на Украине (и ныне хранится в ЦНБ Харьковского государственного университета, № 168), он был сделан с голицынской рукописи во время Чигиринского похода 1677 г. Последующие списки включавшего ИАК сборника принадлежали известным государственным деятелям: боярину и дворецкому Б. М. Хитрово (1679), Ф. П. Поликарпову (ок. 1684), С. Б. Ловчикову (1680-е гг.), патриарху Иоакиму (?); одна рукопись начала 1680-х гг. не имеет владельческой записи 20.

К А. И. Лызлову «сборник Курбского» попал не случайно. Стольник А. И. Лызлов участвовал в Чигиринских походах 1677 и 1678 гг. в свите В. В. Голицына, к которому был по личной просьбе переведен из полка боярина князя Г. Г. Ромодановского 21. А уже в списке сборника начала 1680-х гг. появилась новая статья — {400} перевод 2-й главы 1-й книги и 1—3-й глав 4-й книги Хроники М. Стрыйковского с указанием: «Ныне же переведено от славенопольского языка во славенороссийский язык труды и тщанием Андрея Лызлова, стольника его царского пресветлого величества, лета от Сотворения мира 7190, от воплощения же Слова божия 1682, месяца марта» 22. К 4 августа 1690 г. список этого сборника получил стольник Ф. И. Дивов; рукописи с дополнением Лызлова заняли заметное место среди «сборников Курбского» 23.

Узкое распространение ИАК подсказывает два возможных объяснения почти полного отсутствия ссылок на нее в «Скифской истории». Возможно, что А. И. Лызлов, писавший об Иване Грозном с преувеличенным пиететом, не желал привлекать всеобщее внимание к обличительным сочинениям Курбского. Возможно также, что автор «Скифской истории» считал бессмысленным отсылать широкого читателя к малоизвестной рукописи, в которой нельзя было, к тому же, точно указать разделов. Так, ссылки на Летописец Затопа Засекина (далее: ЛЗЗ) по мере продвижения работы появлялись в «Скифской истории» все реже и к моменту привлечения ИАК совсем исчезли, хотя, как показывает исследование, материалы ЛЗЗ еще использовались.

Последний из своих рукописных источников — «Историю о Казанском царстве», написанную во второй половине XVI в. и бытовавшую во множестве списков,— Лызлов не смог выделить из общей летописной традиции. Он использовал этот памятник в пространной редакции, известной под названием Казанского летописца (далее: КЛ) и действительно по своей форме довольно близкой к летописанию. «От российских же летописцов о Казанском царствии и границах его сице изъявляется»,— начинает Лызлов изложение уникальных сведений КЛ (л. 52об. и далее), на который в «Скифской истории» нет ссылок.

Автор не мог пройти мимо произведения, непосредственно посвященного интересующей его теме. В то же время А. И. Лызлов уклонялся от использования известной ему летописной традиции. «О котором убо Козельцу старые летописцы московские пишут, не вемы»,— говорит автор «Скифской истории» (л. 17об.); «Яко о том свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях»,— говорит он о чудесах под Казанью (л. 95об.) и высказывает сомнение в достоверности сообщений о взятии Казани крымским ханом «того ради, яко болтая часть летописцев о том умолчаша, но точию являют, яко казанцы, отступивше от Московского государства, взяша в Казань на царство из Крыма царевича Сафа-Гирея» (л. 144об.). Очевидно, знания Лызлова в области русского летописания были шире источниковой базы «Скифской истории», но он не включил в свою {401} работу сообщений русских летописей, которые позволяли значительно уточнить и расширить рассказ 24.

Изложение в «Скифской истории» было основано на наиболее известных, широко распространенных русских и иностранных исторических сочинениях. За исключением вынужденного обращения к КЛ, Лызлов использовал только конкретные, выделенные им из исторической традиции памятники. Это позволяло в каждом случае сопоставлять не абстрактно взятые сведения, а сообщения определенных источников. Практика исследования путем сопоставления не была открытием Лызлова. Многие летописцы, особенно сотрудники новгородского митрополичьего и московского патриаршего скрипториев, делали заключения о бóльшей или мéньшей достоверности противоречивых сообщений, ориентируясь главным образом на «древность» рукописи (но не сочинения). Развитие такого подхода было в значительной мере связано с религиозной полемикой второй половины XVII в., с расколом.

В России, как и в других странах Европы, становление источниковедения проходило под влиянием и в связи с изучением церковных памятников (хотя отдельные приемы будущих вспомогательных исторических дисциплин были выработаны в следственной практике). Именно в 1680-е гг., в связи с полемикой о пресуществлении св. Даров, появились фундаментальные книги Сильвестра Медведева с обоснованием рационалистических критериев критики текста 25. Казнь Медведева в 1691 г. не остановила распространения его идей, проникавших и в историографию.

В то время как А. И. Лызлов работал над «Скифской историей», патриаршие летописцы начали создавать историко-хронологический Справочник от Сотворения мира до современности 26, выявляя противоречия во всех доступных им церковно-исторических сочинениях начиная с Библии. Они отмечали, например, что в Книге судей о «Емегаре» говорилось, будто он «бысть судия по Самсоне, а во иных летописцах и в Библии пишет в Бытии, яко по Самсоне не бысть судия во Израили лет 40, и быша в самовластии, никим водими, яко овцы без пастыря» (л. 2 по современной пагинации, т. к. начало рукописи утрачено). Составители получили целые ряды противоречивых датировок: «по сему летописцу», «по старым летописцам», «а в старых перечнях летописных пишут... лет... инде лет... инде...» и т. п. (л. 16, 16об., 22об., 23об., 26об., 27 и др.).

Обилие противоречий настоятельно требовало объяснений. Характерно, что при сравнительной оценке достоверности данных патриаршие летописцы часто отдавали предпочтение хронологи-{402}ческим сведениям наиболее древней (из имевшихся у них) исторической рукописи, а не канонических книг. Так, о Самуиле в ней было сказано, что «От Моисеова умертвия до Самуила 520 лет. А по Библии 540 лет. Глаголет же ся в Деяниих апостолских (на поле: «Зачало 32») от Моисеова умертвия до Самуила лет 450; обрящем излишше по сему летописцу лет 70, а по Библии излишше лет 90. Сие же апостолское писание пригреши, но или преписующаго прегрешение бысть: долгаго ради времени пишемая стираются и незнаема бывают» (л. 2об.).

Проделав еще более обширные сопоставления, составители далее внесли поправки в данные самой Библии и «старых перечней» (л. 3—3об., 6об.). Для этого им пришлось выйти далеко за рамки одних только сопоставлений и оценки авторитетности источников. Составители обратились к непротиворечивым в разных источниках соотносительным данным, реконструировав на их основе абсолютную хронологию событий до Рождества Христова. Опираясь на свое представление о действительном ходе исторического времени, они уже довольно легко выявляли внутренние противоречия источников, независимо от их традиционной авторитетности.

Не показания конкретного источника, а результаты историко-хронологического исследования позволяли указывать на ошибки Библии и «старых перечней» в определении даты Сотворения мира относительно Рождества Христова (л. 13), давать уверенные оценки достоверности сообщений, например: «А от начала царства Августова до Рождества Христова 42 лета — то прямо, а от Александра лет 270 — и то разногласие в числах летописных от преписующих бысть, яко же прежде рех от Моисея до Самуила» (л. 13об.); или: «В лето 6023-е паки Зинон второе царствова лет 16 и месяца 2; друзи же описатели Василисково царство в Зиноньево же написаша» (т. е. при указании даты воцарения Василиска попали в период другого царствования) и т. п. (л. 29, ср. л. 30об., 33—33об., 39об.—40, 45об.—46). Но остроумие некоторых источниковедческих наблюдений не может отвлечь наше внимание от того факта, что в русской историографии XVII в. они были эпизодическим явлением.

Первым русским историческим сочинением, целиком основанным на критике исторических источников, стала «Скифская история». Прежде всего А. И. Лызлов тщательно отобрал среди русских и иностранных авторских сочинений и выделил в рукописной традиции наиболее известные, общепризнанные и достоверные для читателей исторические памятники. Система строгих ссылок обеспечивала читателю возможность проверки соответствия фактической основы «Скифской истории» этим источникам. Исключение составили лишь сочинения о борьбе Руси с Казанью, крайне важные для повествования, но по разным причинам неудобные для точных ссылок. Новый справочный аппарат «Скифской истории» со-{403}ответствовал нетрадиционному соотношению ее текста с текстом источника. В публикации читатель найдет немало источниковедческих замечаний Лызлова, но подлинное богатство его творческой лаборатории скрыто за короткими указаниями примечаний. Сделать его доступным помогает лишь полное сравнение текста «Скифской истории» с ее источниками.

Обратимся сначала к русским историческим сочинениям, и прежде всего к наиболее почитаемой Лызловым СК 27. Наше внимание привлекает строгость отбора сведений источника для «Скифской истории». Автор включил туда короткое упоминание о победах русских князей над волжскими болгарами (л. 12) и сослался на маленькую заметочку о крещении в Киеве четырех князей из Волжской Болгарии (л. 12об., с. 112), оставив без внимания такие красочные фрагменты СК, как рассказ о «похвалении» волжскими болгарами перед князем Владимиром «срацынъской веры» (с. 89— 90).

В тексте о хозяйственном освоении ордынцами территории Волжской Болгарии перечисляются построенные ими в Поволжье города. Ссылка приводит нас к перечню городов, пожалованных, согласно включенному в СК обширному Житию св. князя Федора Ростиславича, этому князю ордынским царем (л. 22, с. 309). Необходимые фактические сведения были не только извлечены автором из чужеродного контекста, но обработаны (исключен русский город Чернигов) и дополнены (добавлены названия городов Арпача, Великого Сарая, Чалдая и Астрахани) в соответствии с исследовательской задачей.

Столь же аналитически использована в «Скифской истории» для установления имени преемника Батыя на Сарайском престоле статья СК о «Пленении Неврюеве» (с сообщением о хождении в Орду князя Александра Невского), сведения которой были сверены с Синопсисом (л. 22об., с. 289). В короткой заметке о татарском баскачестве на Руси Лызлов свел воедино фактические сведения СК о «численниках» (с. 290) и о многочисленных восстаниях в русских городах против татарских ставленников в 1262 г. (с. 291), подтвержденные отсылкой к сообщению ХР (л. 23). Последнее было менее информативно, нежели рассказы СК, однако содержало упоминание о том, что «по убиении... Батыеве повелеша князи (здесь и далее выделено мной.— А. Б.) рустии» убивать ханских баскаков, которые не захотели креститься 28. Это утверждение стало источниковым оправданием интерпретации Лызловым стихийных народных городских восстаний 1262 г. (против которых выступила часть князей) как факта организованной борьбы русских {404} князей против татарского ига в целом, что соответствовало социально-политическим взглядам автора «Скифской истории».

Мнение Лызова, как известно, опровергается подробными сообщениями о восстаниях в Московском своде конца XV в. и в Воскресенской летописи 29. С другой стороны, в Никоновской летописи имеется более серьезное, нежели в ХР, подтверждение версии Лызлова. Там сказано: «... князи же русстии, согласившеся межи собою, и изгнаша татар из градов своих»; «и тако князи русстии изгнаша татар, а иных избиша, а инии от них крестишася» 30. Очевидно, использование в данном случае Хронографа с большой вероятностью свидетельствует о незнании автором текста Никоновской летописи; но относительно Воскресенской и других крупных летописных памятников можно в принципе предположить и сознательное умолчание противоречащих свидетельств. Дальнейшее сравнение текстов, однако, снимает с Лызлова это обвинение.

В рассказе о ханах Золотой Орды «по Батые» Лызлов продолжил использовать СК как источник фактических сведений. Так, в 10-й главе 8-й степени (с. 291—292) рассказывается, что «диявол... наостри бежбожных татар нудити христианом, да воиньствуют с ними», но поездка князя Александра Невского в Орду отвела от русских князей «нужду» участвовать в завоевательных ордынских походах. Лызлов же начинает текст конкретным сообщением, что «лета 6770-го умре царь Сартак сын Батыев, по нем же облада Ордою царь имянем Беркай. Сей злочестивый присла послов... к в. к. Александру Ярославичу, понуждающи его и прочих князей российских с воинствы их ходити на войну с собою» (л. 23).

Это сообщение не имеет аналогий в источниках и является результатом самостоятельных размышлений автора «Скифской истории». Ход их таков. Имя хана Берке упоминается в тексте СК ниже — именно его «умолил» Александр Невский отменить (свое?) распоряжение об участии русских войск в татарских походах. Было это перед тем, как по сообщению ХР князь умер при своем возвращении из Орды в 6771 г. (с. 48), т. е., по расчету Лызлова, в 6770 г. или в начале 6771 г. Но восстание 6770 г., рассуждал далее Лызлов, произошло против баскаков, поставленных Батыем и Сартаком, т. е. при жизни последнего,— следовательно, смена ханов (Сартака на Берке) датируется 6770 г. Для нас важно отметить не только значение использованного Лызловым приема исторической реконструкции, но и то, что в «Скифской истории» не использованы важные для рассуждения о правлении Сартака и его отношениях с Русью сведения Московского свода конца XV в., Воскресенской и Никоновской летописей 31.

Имя следующего хана — Менгутемира — Лызлов выявил в главе СК о мучении в Орде князя Романа Ольговича (л. 23об., {405} с. 300—301). Далее, в использованном уже Лызловым Житии св. князя Федора Ростиславича, СК упоминала некоего татарского царя, но кого именно? В ХР Лызлов обнаружил сведения о том, что в 6790 г. против вел. кн. Дмитрия Александровича выступила татарская рать Туратемира и Алына, но это, по определению автора «Скифской истории», были лишь «мурзы». Далее же ХР сообщал, что в том же году вел. кн. Дмитрий «поиде в Орду к царю Ногую (Ногаю)» (с. 48). Заключение, что с 6790 г. в Золотой Орде правил Ногай и именно он послал на Русь «мурз», Лызлов дополнил указанием Стрыйковского о походе Ногая на Польшу в 6796-м г.

Время смерти «царя» Ногая в «Скифской истории» устанавливалось по сообщению, что за 9 лет до нашествия на Русь Кавдыгая в 6823 г. в Орде уже царствовал Азбяк: «И посему умре царь Нагой 6815-го лета» 32. Согласно Житию, князь Федор Ростиславич умер в 6807 г. и, следовательно, облагодетельствовавшим его «царем» был Ногай (л. 23об.). Разрешив этот вопрос, Лызлов смог уже в хронологической последовательности изложить имевшиеся у него сведения о правлении Ногая.

Немало страниц спустя, в повести о мучении князя Михаила Ярославича Тверского, СК упоминала о принятии ханом Азбяком «срачиньской веры» (по определению «Скифской истории», хан «прелестника Махомета учение прият») 33. Наиболее раннее событие, связанное с правлением этого хана, упоминалось в ХР (с. 46 — поездка в Орду князя Юрия Даниловича и убийство Михаила Ярославича под 6826 г.). Далее, Азбяк был назван в сочинениях М. Стрыйковского и А. Гваньини «сыном Батыевым», но Лызлов опроверг это утверждение, поскольку между известной ему датой смерти Батыя и вычисленной выше датой воцарения Азбяка (6815) прошло 59 лет — слишком много, чтобы поверить в прямое родство этих ханов (л. 24).

Суммировав известные ему сведения об Азбяке, Лызлов пропустил еще немало страниц СК и остановился на статье о страдании митрополита Феогноста. Под 6848 г. здесь упоминался золото-ордынский хан «Заннибек, или Жаннибек» (с. 345—346, ср. с. 344). Согласно 7му титлу Жития св. митрополита Алексия он был «сын Озбяков» (с. 353), что подтверждала и Хроника М. Стрыйковского. Установив, таким образом, происхождение и наиболее раннюю дату правления хана Жаннибека, Лызлов передал сообщение Стрыйковского об убийстве ханом своих братьев и тут вспомнил аналогичное указание ХР, которое могло бы уточнить его сообщение о воцарении Жаннибека: «В лето 6849 умре Озбяк царь Ординьскый, а Жанибек седе на царство, а братию изби» (с. 53). {406} Здесь же в ХР говорилось, что князь Симеон Иванович вышел из Орды в 6848 г., т. е. еще при царе Азбяке. Но Лызлов, то ли больше доверяя СК, то ли утомившись предыдущими рассуждениями, не исправил написанное ранее о воцарении Жаннибека и просто продолжил рассказ о хане сведениями ХР: о море в Орде, заселении татарами Крыма и завоевании Жаннибеком «Царства Тавризского», справку о котором автор дал по сочинению Ботеро (л. 24—24об.).

Из Жития св. митрополита Алексия в СК Лызлов извлек краткое упоминание об исцелении митрополитом «царицы Тандулы» и убийстве Жаннибека сыном его Бердибеком, уточнив, что произошло это (согласно ХР, с. 55) «того же лета по взятии Тевризе» (л. 24об.). В том же Житии, в статье «Потребление Ординьских царей», Лызлов нашел подтверждение ХР (на который автор не сослался), Стрыйковским и Гваньини сведения о последовательных погибелях сначала самого Бердибека «и немилостиваго его советника Товлубия», затем их убийцы хана «Акулпы», от хана «Наруса», убийцы последнего Хидырая, убийцы Хидырая Темироссы, о воцарении ставленника Мамая хана Овдула и коротком правлении хана Килдибека, о хане Амурате (л. 25—25об.; СК, с. 355—357; ХР, с. 55—56).

Факты, приведенные в СК и ХР, образуют один из стержней повествования «Скифской истории». Рассматривая эти памятники как общеизвестные и широко доступные, А. И. Лызлов не стремился максимально включить их сведения в повествование. Так, говоря о Тимуре (Тамерлане), автор просто указывает на соответствующую главу ХР и отсылает «неленостного благохотного читателя летописцев» к СК, где тот может «обрести довольную повесть» (л. 28—28об.; ХР, с. 64—66; СК, с. 429—440). СК не служила автору «Скифской истории» простым материалом для выписок. А. И. Лызлов довольно последовательно извлекал из нее не цитаты, а фактические сведения, которые в сочетании со сведениями других источников позволяли реконструировать ход интересующих историка событий.

Лызлов извлек из СК сведения о походе хана Улу-Махмета на Москву, выбрал факты о войнах хана Седахмета и его орды против Руси и Польши, изложив их с дополнениями по сочинениям Гваньини и Кромера (л. 32об.— 33, с. 460, 472). Продолжая начатый по иностранным источникам и КЛ рассказ о хане Ахмате и освобождении Руси от ордынской дани, автор «Скифской истории» выбрал и весьма точно изложил основные факты из сообщения СК о набеге хана на г. Алексин и отказе великого князя ехать в Орду (л. 35об., с. 555—556). С дополнениями по Стрыйковскому и Ботеро Лызлов привлек сведения СК о победе крымского хана Менди-Гирея над ханом Большой Орды Ахмедом (л. 51).

Фактический материал из СК часто использовался для дополнений и исправлений сведений КЛ, ИАК и иностранных авторов {407} (см. ниже). Отсюда Лызлов почерпнул немало материалов для истории борьбы Руси с Казанским ханством, в частности: о набеге Улу-Махмета на Нижний Новгород и Муром и пленении великого князя московского Василия II Темного (л. 55—55об., с. 463—464); о набеге ордынцев хана Момотека (л. 56, с. 471); о капитуляци хана Ибраима (л. 56об., с. 530).

Довольно точно воспроизводит «Скифская история» последовательность сообщений СК в рассказе о казанских ханах после Алехама (л. 58—59, с. 566); Лызлов лишь вычислил точную (а не относительную) дату воцарения Махмет-Аминя и избиения в Казани русских купцов, а затем на основании приведенных в КЛ фактов уточнил, что это произошло 24 июня, «в день рождества... Иоанна Предтечи» как в Казани, так и «во областех казанских»; день этот был избран ханом потому, что тогда бывала «по вся годы в Казани ярманка знаменитая и зело людная, идеже приезжаху купцы от разных многих стран, паче же от Московских» (л. 58об).

Также без ссылки рассказ СК был дополнен сведениями КЛ об обогащении Махмет-Аминя и участии в его походе на Нижний Новгород двадцатитысячного ногайского воинства (л. 59—59об.) 34. В свою очередь, глухое упоминание КЛ о смерти Ивана III и вокняжении Василия III (КЛ, с. 232—233; КИ, с. 61) Лызлов заменил более точными сведениями СК (л. 60—60об., с. 578); там же он нашел указание на день пришествия рати Д. И. Жилки к Казани (с. 583).

Дополнения из СК сыграли важную роль в описании Астраханского взятия, сделанного в основном по ИАК с подтверждением отдельных фактов Хроникой М. Стрыйковского (л. 118—121; СК, с. 653—654; ИАК, с. 237—238). По разрядам А. И. Лызлов уточнил здесь отчество первого русского воеводы похода: «князя Юрья Ивановича Шемякина-Пронского», не упомянутое ни в ИАК, ни в СК (л. 120) 35.

Широко использованы сведения СК в рассказе «Скифской истории» о крымских делах. Ссылка на СК приведена в подтверждение сообщений иностранных источников о взятии Кафы и обложении крымского населения налогом турецким султаном (л. 138об., с. 580 — из 30-й главы 15-й степени). Из 17-й (в «Скифской истории» ошибочно — 19-й) главы той же степени Лызлов привел в пересказе известие, что «тогда же (выше указано «лето 6991».— А. Б.) советом и повелением великого князя Перекопьский царь Мин-Гирей взял град Киев и огнем зжег и землю Киевскую пусту учини, понеже король приводил царя (Ахмата.—А. Б.) со всеми силами на великого князя» (с. 565). Автор мотивировал этот союз, {408} добавив, что «с сим ханом примирися великий князь Иван Васильевич», и привел имя хана в более правильной транскрипции — Менди-Гирей (т. е. Менгли-Гирей; л. 141об.).

В 10-й главе 16-й степени Лызлов нашел подробный рассказ об инспирированном польским королем Сигизмундом I набеге крымских татар на Русь и разгроме этой орды русскими воеводами В. В. Одоевским и И. М. Воротынским. В пересказе «Скифской истории» прояснен смысл военных действий сторон и указана дата событий (для вычисления которой в СК не было необходимых указаний; л. 143—143об., с. 592).

Из следующей главы СК Лызлов извлек сведения о победе воеводы В. И. Шемячича над крымскими татарами за р. Сулой (л. 143об., с. 595), объяснив читателю причину этого набега. Описание посольства от хана Махмет-Гирея в Москву и последующего похода орды на Литву было основано на 16-й главе 16-й степени СК, с небольшими фактическими дополнениями по Стрыйковскому и Гваньини, точной датой и утверждением, что великий князь послал татар в набег с целью испытать верность хана московскому договору (л. 143об. — 144, с. 297—298). Здесь Лызлов прервал повествование по 16-й главе СК, чтобы дополнить рассказ о крымском хане Махмет-Гирее по иностранным источникам и ХР (л. 144—144об.). Продолжая затем переложение сведений 16-й главы СК об этом хане (с отдельными деталями из Хроник Гваньини и Стрыйковского), автор «Скифской истории» сократил легендарные сведения о «чудесах», а митрополита всея Руси Варлаама, видимо, утомившись, назвал Макарием (л. 144об. — 148об., с. 599—603).

Критической обработке подверглись и многие другие сведения СК. Так, рассказывая о русской службе и измене крымского царевича Ислама (в СК это «Ислам-царь».— А. Б.), Лызлов приводит его имя в транскрипции А. Гваньини — «Аслам-Салтан» (л. 149об., с. 610). Значительное исследование было связано с лаконичным сообщением 5-й главы 17-й степени (в «Скифской истории» — 16-й степени) о победе воевод князей С. Пенкова и И. Татя над татарами при р. Проне. Уточнив географическое расположение реки, вычислив точную дату (в СК было сказано, что событие произошло в первый год княжения Ивана IV) и отождествив сообщение СК с рассказом Гваньини, А. И. Лызлов смог подробно сообщить об этом эпизоде русско-крымских отношений: «Сет-Гирей, угождающи полскому кралю... лета 7040-го посла татар своих воевати... в Рязанских областех» — и т. д. (л. 150, с. 631). С уточненной датой и дополнением из Хроники А. Гваньини приведены в «Скифской истории» сведения СК о крымском набеге 7041 г. (л. 150об., без ссылки; с. 631). В свою очередь, известия 17-й главы 17-й степени были использованы для расширения сведений, почерпнутых в ИАК (л. 151—153, с. 654—655).

СК выступает основным источником сведений Лызлова о пере-{409}говорах и военных действиях Московского государства с крымским ханом в 7064 г.; из ее обширного текста для «Скифской истории» были выбраны важнейшие факты (л. 153—153об., с. 662—663). Вместе с сочинениями А. М. Курбского и А. Гваньини СК использована при описании крымских походов русских войск и князя Дмитрия Вишневецкого (л. 153об.— 155об.). В другой главе СК Лызлов нашел сведения о действиях против Крыма пятигорских : черкас; установив (на этот раз ошибочно.— А. Б.) имя крымского хана и точную дату, автор описал по СК набег царевича Махмет-Гирея, победу Вишневецкого при р. Айдаре и В. Бутурлина под Пронском, поход Д. Ф. Адашева на Очаков и в Крым 36, ответный поход крымского хана и его набег на Тульские места, действия храбрых казаков, сведениями о которых завершался текст СК (л. 155об.— 157, с. 672—675).

В повествовании об Оттоманской Порте А. И. Лызлов привел сообщение СК о посольстве византийского императора Мануила и константинопольского патриарха к великому князю Василию Дмитриевичу и митрополиту Киприану (л. 200об., с. 420). Семь вставок фактического характера, по подсчету М. Н. Сперанского, было сделано по СК в повествование «Скифской истории», основанное на «Повести о Царьграде» Нестора Искандера (по ХР) 37.

Не менее интересная работа была произведена А. И. Лызловым с хронографическим материалом. В ХР, например, был приведен обширный рассказ о начале ордынского нашествия на Русь: «В лето 6745 нашествие безбожнаго царя Батыя на Рускую землю. <...> Сей убо безбожный — молниина стрела — с безчисленным множеством агарян безвести прииде лесом, и сташа на Онозе, и взяша ея пленом, и вся истребиша, яко не остатися ни единому живущему. Посла ко князем рязанским, просяще у них во всем десятое: в князех, и людех, и во всяком животе. Князь же Юрьи Ингаревич, да брат его Олег, и муромстии, и пронстии князи отвещаша: „Коли нас не будет, тогда все ваше будет“. Посла же рязанстии князи к великому князю Юрью володимерскому, да поидет с ними противу безбожных агарян. Он же сам не поиде и силы не посла, занеже страх нападе на всех и трепет, являя божий гнев, и сего ради поглащена бысть премудрость могущих строити ратныя дела, и крепких сердца в слабость женскую преложишася, и сего ради ни един же от князей рускых не поиде друг к другу на помощ, не совокупишася вси, ни поидоша противу безбожных. Безбожнии же, не имуще многи противники, на кождо отечество приходяще, грады приимаху, князи и люди мечю и огню предаваху. Рязанстии же князи затворишася во граде, и много ратоваше, и не возмогоша. Сквер-{410} нии же град взяша декабря 21, и князя Юрья убиша, и вся люди изсекоша, жены же и инокиня оскверняху и девица пред всем народом, церкви и монастыри огневи предаваху. Епископ же тогда не бе ту» (ХР, с. 39).

В «Скифской истории» вместо слов о «безчисленном множестве агарян» приведено сообщение А. Гваньини о 600-тысячной численности монголо-татарского войска. Ситуация в «Резанских пределах» охарактеризована не только значительно короче, но и точнее с военной точки зрения: «В лето же от Сотворения света 6745, а от воплощения Слова божия 1237-го воздвигшися (Батый.— А. Б.) и яко молниина стрела безвестно притече чрез лесы к Резанским пределом. И посла ко князем резанским, прося себе послушания и дани. Они же ниже дани дати хотяху, ниже брани сотворити можаху, затворишася во граде. Нечестивии же, пришедше ко граду, многим воинством приступивши, взяша его декемвриа в 21 день, идеже князи и вси люди избиени быша и град до основания опустошен» (л. 15—15об.).

Используя приведенные в ХР факты, А. И. Лызлов по-своему осмыслял и строил на их основе аналитическое изложение хода событий. В ХР далее следовала статья: «О взятии Москвы. Потом же поидоша к Коломне. Князь же великий Юрьи посла сына своего Всеволода противу их, и князя Романа Ингворовича со всею силою, да воеводу Еремея Глебовича в Сторожевом полку. И ступишася у Коломны, и бысть сеча зла, и одолеша безбожнии, убиша князя Романа и многи ины избиша, а Всеволод в мале дружине убежа в Володимер» (с. 39—40). Рассказ «Скифской истории», сообщающий не только факты источника, но и авторскую реконструкцию логики событий, выглядит гораздо яснее: «По сем погании поидоша к Коломне. Великий же князь Юрье Всеволодичь московский, слышав такое бедство и видев себе не могуща брани составити с ними, неравности ради множества поганых, отъиде во град Владимир со княгинею и с чады. Старейшаго же сына своего Владимира на Москве остави, заповедав крепце бранитися с погаными. Воинства же, елико возможе собрати, собрав посла противо татаром. С ними же посла сына своего Всеволода, да князя Романа Иновороговича, да воеводу Еремиа Глебовича. Тии же шедше к Коломне и тамо учиниша велию брань с погаными. Всяко же от множества их побеждени быша христиане и толико избиени, яко едва сам князь Всеволод в мале дружине убежа во Владимир» (л. 15об.).

Работа с этим материалом отразила не только логические, но и концепционные установки Лызлова. В ХР, хотя статья и называлась «О взятии Москвы», само это событие занимало мало места: «Татарове же пришедше взяша Москву и великого князя Юрья сына Владимеря руками яша, а воеводу Филиппа Нянка убиша и вся люди иссекоша и поплениша». В «Скифской истории» сожжение татарами небольшой деревянной крепости приведено «в соответ-{411}ствие» с будущим значением Москвы в истории Российского государства: «Окаянный же Батый со многим воинством прииде под Москву и облеже ею, начат крепко ратовати. Сущии же во граде христиане много противишася им, биющеся исходя из града, обаче не могоша отбитися им до конца. Взяша град погании и великаго князя Юрья сына Владимера плениша, а воеводу имянем Филиппа. Нянка и прочий народ посекоша. И пролияся кровь их яко вода по стогнам града; и град пуст оставльше отъидоша ко Владимеру граду» (л. 15об.— 16).

Аналогичная работа была проведена и с дальнейшим текстом источника. Нетрудно заметить, что часть материала трансформировалась в пересказе Лызлова под влиянием чисто литературных требований. Так, описание битвы на р. Сити, начиная с «плача» о бедствовании Российской земли и кончая деталями сражения («падают трупи убиенных семо и овамо... идеже ужас бе видети дерзновения обоих воинств...»; «плещи вдав бегати начаша; погании же поле обретают, усты меча гонят» и проч., «и тако прият победы венец прекрасный...»), есть своеобразный компендиум излюбленных выражений русских историков-публицистов 1-й пол. XVII в. (л. 16об.— 17об.) 38.

Здесь мы видим и влияние более новой, не книжной, но ораторской публицистики: «Погании бишася славы и богатств обрести хотяще. Христиане же хотяще оборонити любимое Отечество, дерзновенно в густыя полки поганых впадающе, множество их побиваху»,— пишет Лызлов, как бы припоминая речь блестящего политического оратора предпетровского времени Игнатия Римского-Корсакова, обращенную к полкам русской рати (вместе с которыми А. И. Лызлов выступал в поход на Крым): «Сии татарове грядут к нам во множестве клятвы беззакония, еже расторгнути нас, и жены нашя, и чада нашя, еже покорыстоваться нами. Мы бо христианское российское воинство ополчаемся за святыя божия церкви, и за православную веру, и за пресветлых наших царей... и за все государство...» — и т. д.

Но и здесь заимствование Лызлова не слепое, не безоговорочное. Так, архимандрит Новоспасского монастыря Игнатий мог забыть свое боевое прошлое и в поэтическом взлете предать забвению военные реалии, доказывая, что «несть разньства пред Богом небесным, спасти во мнозе и в мале, яко не во множестве вой одоления брани есть, но от небесе крепость!» 39. Тут Лызлов должен был остановиться в своем «последовании», отметив решающую роль численного перевеса в битве: «Но убо погании пременяющеся бишася, христиане же едини, и того ради вельми утрудишася»; правда, он не идет на прямую полемику со старшим единомышленником {412} и приписывает «поганым» явно фантастический перевес: «... яко на единаго христианина по сту бяше поганых!» (л. 17).

Продолжая повествование рассказом о походе Батыя на Новгород, А. И. Лызлов «божественное спасение» города принимает как некое мнение: «И оттуду восхоте поити к Новугороду Великому, но возбранен, глаголют, от пути того грозным воеводою архистратигом небесных сил Михаилом». В ХР вмешательство архангела Михаила тоже трактуется как версия: «Глаголют же, яко (Батый.— А. Б.) виде архаггела стояща со оружием и возбраняюща ему» — но это версия лишь постольку, поскольку выше составитель ХР прямо утверждал, будто путь Батыя заступила провиденциальная сила: «...заступи бо его Бог и святая Богородица» (с. 42). Неслучайность осторожного подхода Лызлова к провиденциальному объяснению причин исторических событий в источниках «Скифской истории» подтверждается последовательным исключением многочисленных сообщений ХР о событиях церковной жизни и деяниях церковных деятелей, святых, имевших касательство к русско-ордынским отношениям и весьма известных, как, например, Михаил Черниговский (с. 43—44 и далее).

С другой стороны, рассказы ХР дополняются более важными, с точки зрения автора, сведениями. Так, «Скифская история» уточняет маршрут похода Батыя по русским землям, для чего автору понадобилось изучить вопрос об атрибуции летописного Козельска. На основе «Синопсиса» А. И. Лызлов расширяет описание штурма Киева. По Хронике М. Стрыйковского автор дополняет описание похода Батыя в Центральную Европу (л. 18об.—20об., с. 43). Для подтверждения рассказа ХР «О убиении Батыя» Лызлов ссылается на «Синопсис» и трактат А. Гваньини «О татарах» (л. 21—21об.).

Весь материал ХР, послуживший источником рассмотренного до сих пор текста Лызлова, присутствует также в Воскресенской летописи 40, однако текст «Скифской истории» отличается от нее более, чем от ХР. Еще заметнее различия между текстом «Скифской истории» и пространной редакции «Повести об убиении Батыя» 41; рассказ этот, впервые появившийся в Венгрии в XV в. и попавший в Московский летописный свод конца XV в. 42, был полностью легендарным но, судя по его распространенности, не вызывал сомнений у историографов XVI—XVII вв., в том числе и у А. Гваньини, когда тот писал о татарах. Однако А. И. Лызлов счел нужным проверить его, обратившись к специальной работе А. Гваньини по истории венгров, где сообщалось, вопреки «Повести об убиении Батыя», не о поражении татаро-монголов от легендарного короля Владислава, а об их победе над историческим коро-{413}лем Белой (л. 21об.); сам А. Гваньини не обратил внимания на противоречивость приведенных им версий 43.

Столь же вдумчивой и целесообразной обработке подвергнуты другие использованные в «Скифской истории» сообщения ХР: о названии Золотой Орды (л. 22); о восстании против баскаков (л. 23); о времени кончины князя Александра Невского, начала правления и смерти хана Ногая (л. 23об.); о ханах Азбяке и Жаннибеке (л. 24); об эпидемии в Орде, заселении татарами Крыма, взятии Тевриза и смерти Жаннибека (л. 24об.); о ханах Бердибеке, Кулпе, Нарусе, Хидыре, Темироссе, темнике Мамае, Килдибеке и Амурате (л. 25).

ХР стал основным источником «Скифской истории» в рассказе о нашествии хана Тохтамыша на Русь в 1382 г. Отбирая факты для этого рассказа, Лызлов опустил сообщения о небесном «знамении», малозначительные сведения о действиях суздальского князя Дмитрия и его сыновей, о распрях великого князя московского с князьями, подробности обороны и разорения Москвы, восстановил более верный хронологический порядок изложения. Заключение рассказа — о падении Тохтамыша и бегстве его к великому князю литовскому Витовту — было основано на другой главе ХР и подтверждено сообщением М. Стрыйковского (л. 27об.—28, с. 59—60).

Ряд сведений ХР А. И. Лызлов использовал в рассказе о Тимуре (л. 28, 29); оттуда он извлек основные сообщения (подтвержденные по СК) о ханах Жанибеке и Булат-Салтане (л. 30об.). В сочетании с материалами СК, рассказы ХР легли в основу текста «Скифской истории» о хане Улу-Махмете (как Лызлов, в соответствии с ЛЗЗ, называет Улуг-Мухаммада, именовавшегося в ХР и СК Махметом), о пленении его сыновьями Момотеком и Егупом великого князя Василия II Темного (об освобождении которого сообщается по Стрыйковскому). Любопытно, что, заимствуя часть сведений из СК, Лызлов отказался в целом использовать здесь ее обширное повествование, не дававшее указания на годы этих событий и сообщавшее явно недостоверные, особенно для военного человека, сведения вроде того, что тяжело раненный в голову и обе руки великий князь Василий сразил своей рукой 100 татарских воинов, и о прочих чудесах (л. 33, с. 83).

В сочетании с рассказами иностранных историков, ХР дал Лызлову важные сведения для истории турецких завоеваний. Здесь он нашел сообщения, легшие в основу текста «Скифской истории» о войнах султана Амурата во Фракии, Болгарии, Сербии и Македонии (л. 197об.— 199). С дополнениями по Хронике М. Стрыйковского ХР использован в рассказах о Лазаре, деспоте сербском, и битве на Косовом поле; с дополнениями по сочинению М. Бельского — о войнах султана Баозита в Македонии и Греции, его от-{414}ношениях со Стефаном Лазаревичем и осаде турками Константинополя (л. 200—200об.).

В свою очередь, сведения ХР послужили для расширения и уточнения рассказов Бельского, Кромера и Стрыйковского о войне султана Баозита с Тимуром, взаимоотношениях византийского императора с претендентами на султанский трон Мусолманом и Месией (л. 202—203). Большое значение сведениям ХР А. И. Лызлов придавал в рассмотрении вопросов о взаимоотношениях Стефана Сербского с детьми султана Махомета, о султанах Амурате и Мустафе (л. 204об.—205), о наследниках Стефана (л. 206об.).

Помимо основной, автор «Скифской истории» располагал и некоей особой редакцией ХР, но пользовался ею весьма ограниченно и осторожно. Так, изложив рассказ своего источника о походе Махмет-Гирея на Казань и взятии города, предшествовавшем воцарению там ханского брата Сафа-Гирея (л. 144—144об.) 44 Лызлов отметил, что это сообщение не подтверждается «большей частью летописцев» и потому не использовано им в изложении политической истории Казанского ханства; с другой стороны, оно могло представлять интерес для характеристики политики крымских ханов.

Особенности работы А. И. Лызлова с источниками хорошо подчеркиваются сделанными М. Н. Сперанским наблюдениями над использованием в «Скифской истории» «Повести о Царьграде» Нестора Искандера. Текст этой повести в ХР соответствовал задаче Лызлова, детально описывая заключительный этап борьбы османских завоевателей против Византийской империи. В данном случае автору не было необходимости извлекать из ХР отдельные сведения и, сопоставляя их с материалами других источников, создавать собственное повествование. Тем не менее, приводя в тексте «Скифской истории» хронографическую повесть, А. И. Лызлов не ограничился сокращениями и поновлением ее языка.

Прежде всего, автор последовательно очистил текст от благочестивых размышлений Нестора по поводу предрешенной свыше неминуемости гибели Царьграда, а также и от многочисленных молитв. Одновременно Лызлов усилил эмоциональную направленность повествования, подчеркнул наиболее драматические эпизоды вооруженной борьбы за город. Он дополнил текст множеством фактических подробностей из СК и иностранных источников, рассуждениями о роли флота и артиллерии в осаде города, о низкой боеспособности византийской армии, сведениями о казни турками перебежавшего к ним знатного византийского Гертука (Луки Нотары), имевшими явно назидательное значение, дидактическим замечанием А. Гваньини о «сокровищах», которые, не будучи потра-{415}чены на оборону, все равно достанутся врагу, и т. п. 45 «Повесть о Царьграде» в «Скифской истории» стала ярким и содержательным военно-политическим трактатом, органически включенным в оригинальный текст.

Популярнейший во времена А. И. Лызлова «Синопсис» занял среди источников «Скифской истории» незначительное место, очевидно, в связи с его сравнительно небольшой информативностью. В дополнение к другим источникам, автор извлек отсюда сведения о поразившем венгров князе Мстиславе Мстиславиче галицком (л. 10), о походах батыевых татар на Киев и политической ситуации в городе (л. 18—18об.), использовал некоторые факты главы «О княжении киевском под лютым игом татарским» в рассказе о венгерском походе Батыя (л. 21—21об.), наконец, на одном листе изложил важнейшие сведения из огромной главы «Синопсиса» о борьбе Дмитрия Донского с Мамаем и Куликовской битве (л. 27); здесь же он почерпнул указание на обстоятельства гибели Мамая в Кафе 46.

Одним из важнейших источников «Скифской истории» стала История о Казанском ханстве в редакции КЛ. Как и в случае с повестью Нестора Искандера, А. И. Лызлов имел возможность во многом следовать тексту КЛ, но использовал эту возможность весьма умеренно. Первое обращение автора к КЛ отразилось в обширном рассказе об изгнании ордынского хана Улу-Махмета Едигеем, сражении первого с русскими воеводами «в Белевских местех» и «обновлении» им г. Казани (л. 31об.— 32об.) 47. Сообщая далее близко к тексту КЛ о воцарении Ахмата, «Скифская история» утверждает, что его предшественником был Седахмат, а не Зелед-Салтан, которого КЛ называет отцом Ахмата, но вновь возвращается к тексту КЛ, сообщая об отказе Василия III от ордынской дани и казни татарских послов в Москве (л. 35об., с. 200).

Восходят к КЛ, но значительно более четко изложены в «Скифской истории» сведения о местоположении Казанского ханства и первоначальной истории Казани в составе юрта Саина, сына Батыева (которого Лызлов отождествляет с Сартаком; л. 52об.— 53об.; КЛ, с. 206—210; КИ, с. 44—48). В этом же источнике автор нашел значительную часть сведений о казанских ханах и их войнах с Русью. Но Лызлов не доверился целиком этому вполне соответствующему его теме источнику, и постоянно уточнял и дополнял его данными других сочинений. В СК он нашел более точные сведения о набеге царевича Ектяка на Муром и походе князя Юрия Дмитриевича «воевати град Казань» в 6904 г. (в КЛ — 6903 г., в КИ — 6900 г.), которыми дополнил соответствующий {416} рассказ КЛ, исключив из того упоминание, что поход был совершен «по совету крымского царя Азигирея» (л. 53об.; КЛ, с. 211; КИ, с. 48—49). Далее автору пришлось отказаться от использования КЛ при вычислении даты смерти хана Зелед-Салтана. Согласно «Скифской истории», она произошла в 6929 г., через 14 лет (по КЛ — через 40 лет, по КИ — через 30 лет) после упомянутого взятия Казани князем Юрием Дмитриевичем, или за 10 лет до бегства хана Улу-Махмета от Едигея, которое произошло, по вычислению Лызлова, в 6939 г. (в 6-е лето княжения Василия Васильевича, начавшего править, по ХР, в 6933 г.; л. 54об.; КЛ, с. 211—212; КИ, с. 49).

Сравнение текстов показывает, что, работая с КЛ, так же как и с другими источниками, содержавшими подходящий по теме отрывок, А. И. Лызлов не просто сокращает текст, а именно извлекает из него факты для собственного рассказа. Текстологические параллели прослеживаются в случаях, когда речь идет об оценках и определениях, которые автор «Скифской истории» мог рассматривать с фактической стороны. Например:


КЛ(с. 221); КИ (с. 53).

«И тот царь Улуахмет велию воздвиже брань и мятеж в Руской земли, паче всех первых царей казанских, от Саина царя бывших, понеже бе многокознен человек, и огнен дерзостию, и велик телесем, и силен велми: отвсюду собра к себе воинственную силу, и многи грады руския оступи, и всяко им озлобление тяжко наведе. И до самаго доиде града Москвы, на другое лето Белевского побоища, июля в 3 день пожже около Москвы великия посады, и християнского люду иссече, и в плен сведе. Града же не взя, токмо дань на воя своя взяша, и прочь отиде. И умре в Казани...»

«Скифская история»(л. 55).

«Ибо той злочестивый царь Улумахмет велия воздвиже брани на землю Российскую, паче всех царей, бывших последи царя Саина в Казани, понеже злокознен и огнедыхателен яростию и дерзновением бяше, телом же велик и силен. И отъвсюду собрав воинственную силу, в третие лето по Белевской брани, иже имать быти 6947, устремися на пленение Российскаго царствия. Великий же князь не успе собратися с воинством, уклонися за Волгу, на Москве же остави воеводу князя Юрья Патрекеевича со множеством народа. Царь же пришед под Москву июня в 3 день и стояв десять дней, посады пожегши, возвратися в Казань» 48 (далее Лызлов сообщает о походе Улу-Махмета под Нижний Новгород и Муром и о набегах его сыновей на Русь).


Но примеры даже столь небольшой текстологической близости не часты.

На основании сведений КЛ, расположенных в более правильной хронологической последовательности, Лызлов сообщил о воцарении Алехама, переходе его братьев Махмет-Аминя и Абдельатифа на русскую службу, о наделении их городами и их совете Василию III послать воинство на Казань, о взятии Казани ратью князей Д. Холмского, А. Оболенского и С. Ряполовского, о заточении Алехама с семьей и смерти хана. Относительные даты источ-{417}ника заменены в «Скифской истории» на абсолютные. К последней статье добавлено, что причиной заточения Алехама было его нежелание принять крещение (л. 57—58, с. 226—227).

Загадочным остается источник дополнений, сделанных Лызловым при использовании сообщения КЛ о крещении, женитьбе и кончине младшего сына Алехама — царевича Петра. В СК автор мог обрести сведения о его татарском имени (Кудайлук, т. е. Худай-кул) и имени его супруги, великокняжеской сестры Евдокии (с. 583), но в СК также отмечалось, что царевич прижил с Евдокией двух дочерей, участвовал в походах на Новгород и Псков, а согласно «Скифской истории» Кудайлук-Петр умер уже через год после крещения или женитьбы. Указание на детей и год смерти Кудайлука отсутствует и в Никоновской летописи, но ничто не указывает на ее использование Лызловым.

КЛ использовался Лызловым то как основной источник (в рассказе о злой жене Махмет-Аминя, л. 58об., с. 227—229), то как дополнительный материал (например, к СК, л. 58об.—59об.). По КЛ рассказывалось в «Скифской истории» о казанском походе князей Д. И. Жилки угличского и И. Ф. Бельского (л. 59об.— 64), имя последнего и точная дата прихода русских войск к Казани были найдены автором в СК, а дата смерти хана заимствована из особого источника (возможно, из ЛЗЗ) 49. Фактический материал КЛ лег в основу третьей и четвертой глав 3-й части «Скифской истории», повествующих о событиях XVI в., предшествовавших решительному походу русских войск на Казань в 1552 г.

А. И. Лызлов отдает явное предпочтение этому источнику перед СК, в которой имелись отличные от КЛ сведения (с. 596—597 и др.), поскольку сообщения СК не передавали последовательности, взаимосвязи событий, и сами по себе были бы непонятны. Лызлов лишь исправляет по СК и другим источникам имена ханов, упоминая Махмет-Гирея вместо Менди-Гирея в КЛ, Сафа-Гирея вместо Сапкирея, Сапа-Гирея вместо Махмет-Гирея, Эналея вместо Геналея, а русского воеводу правильно называет Семеном Микулинском вместо «Семиона Никулинскаго». Относительные даты источника в «Скифской истории» повсеместно заменены точными указаниями годов. Еще одним свидетельством использования Лызловым именно КЛ, а не иной редакции Истории о Казанском царствии, является упоминание о бегстве Шигалея в сопровождении всего двух слуг, а не трехсот воинов, о которых сообщалось в КИ (КЛ, с. 243; КИ, с. 65).

В то же время ряд сведений «Скифской истории» не восходит ни к КЛ, ни к иному известному источнику. Так, Лызлов сообщает о «двух татаринах нагайских», выведших Шигалея на Русь (л. 62; в КЛ — просто ногайцы, в КИ не упомянуто); о количестве русских рыбаков, бежавших с Волги вместе с Шигалеем — «до тысящи», {418} тогда как в Истории о Казанском царствии названа цифра в 10 000 (л. 62об.; КЛ, с. 244; КИ, с. 66). Говоря о результатах сражения под Казанью, Лызлов пишет, что убитых татар было «вящше четыредесяти тысящ» (в КЛ близко: 42 000) и добавляет: «Князей же и мурз честных тогда убиено бысть тридесять седьм человек, и болшаго их мурзу именем Алуча взяша и к Москве жива приведоша» (л. 63; нет в КЛ, с. 250—251). Если первые дополнительные сведения могли быть результатом размышлений Лызлова, то последнее, сообщение (отсутствующее и в Разрядной книге 50) восходит, наиболее вероятно, к несохранившемуся летописному сочинению Засекина.

Критически подходил А. И. Лызлов и к оценкам своего источника. Так, он не согласился с тезисом о «боязни» русских воевод, но подчеркнул бегло отмеченную в КЛ занятость московских войск длительной войной с Польско-Литовским государством (л. 62 об.; КЛ, с. 246—247; КИ, с. 67). В подтверждение этому в «Скифской истории» указано, что поход на Казань великий князь организовал «ни мало коснев», сразу после перемирия с польским королем (заключенного «чрез посредство... цесаря Максимилиана», уточняет Лызлов глухое упоминание КЛ на основании СК). Шестилетнюю передышку в борьбе с Казанью автор «Скифской истории» объясняет не тем, что великий князь «возложи на Бога упование свое», а необходимостью «опочинути утружденному... воинству», подчеркивает решительный характер похода 7038 г. (л. 63; КЛ, с. 251; КИ, с. 68).

В росписи воевод этого похода А. И. Лызлов произвольно 51 опускает имя «Михаила Суздальского Кислого» (т. е. М. В. Кислого-Горбатого), заменяя его более знаменитым Иваном Хабаром-Симским (Образцов) (л. 63об.—64; КЛ, с. 252; КИ, с. 68—69). Вместо слов КЛ о 60 тыс. убитых при штурме города казанцах, историк осторожно отмечает: «до 60 000 поведают быти»; он значительно «ускромняет» и полуфантастическое сообщение о мужестве татарского богатыря Аталыка; дата решительного штурма Казани в «Скифской истории» соответствует КЛ (16 июня), а не КИ (15 число; ср. л. 64—64об.; КЛ, с. 255; КИ, с. 70).

Уточняя сообщение источника, Лызлов называет Василия Пенкова князем ярославским (генеалогически вполне точно, л. 64об.); он хотел, но не смог установить дату восстания казанцев против хана Сафа-Гирея (в КЛ и КИ — Сапакирея и Сапкирея); не принял обвинения казанцев в желании взять на царство Шигалея с целью «уморити его» (л. 66; КЛ, с. 283; КИ, с. 79). Интересные дополнения к рассказу КЛ были сделаны по ЛЗЗ (см. ниже). Как и в работе с другими источниками, Лызлов выбирал и обширного и многословного повествования КЛ лишь наиболее важные сведения, располагая их в собственном порядке. {419}

Некоторые уточнения А. И. Лызлов делал по памяти, используя свои генеалогические знания. Так, в рассказе о строительстве Свияжска он правильно называет Василия и Петра Серебряных-Оболенских Семеновичами; отчество Петра Ивановича Шуйского автор не смог вспомнить (в тексте: «вич»), а «Данила Романов» стал в его сочинении «Даниилом Романовичем Юрьевым» (л. 68об.— 69; КЛ, с. 305—306; КИ, с. 86—87). Именование царицы-регентши Сеюнбук и малолетнего казанского хана в КЛ Лызлов использует только как вариант к более точному, с его точки зрения, сообщению ЛЗЗ (л. 69; КЛ, с. 319—320; КИ, с. 92). По СК дополнен в «Скифской истории» рассказ КЛ о лишении их царства и восстановлении Шигалея (л. 70 об.).

В КЛ Лызлов нашел любопытные сказания о казанских мучениках Иване и Петре, бытовавшие в рукописной традиции с 30-х гг. XVI в. (л. 72—72об.; с. 261—263, 488—490, 372—373, 492— 493). В особый небольшой раздел «Скифской истории» была выделена любопытная подборка «чудес» и прорицаний о взятии Казани, составленная на основе переработанного текста СК и продолженная по КЛ (л. 73об.—75об.; СК, с. 639—641; КЛ, с. 326—329).

КЛ послужил важным источником «Скифской истории» в рассказе о казанском взятии. Лызлов почерпнул отсюда сведения об обстоятельствах выступления Ивана IV из Москвы 16 июня 1552 г., князе Юрии Васильевиче и боярах, оставленных для защиты столицы от «яковаго нечаяннаго неприятеля» (л. 78—78об., с. 396 и далее). К КЛ наиболее близка роспись воеводам, которым, согласно «Скифской истории», был назначен сбор в г. Острове: она значительно отличается не только от вымышленного разряда КИ (с. 123—124, ср. с. 186—188), но и от помещенного в Никоновской летописи и «Царственной книге» Летописца начала царства, от «Древнейшей разрядной книги» и Разрядной книги 1475—1605 гг. (пространной редакции), в которых речь идет о разряде полков под Коломной и под Казанью 52. Согласно КЛ, А. И. Лызлов назвал в Большом полку И. М. Микулинского и Ю. А. Оболенского-Пенинского вместо М. И. Воротынского, а в Левой руке Д. И. Микулинского и Д. М. Плещеева вместо Д. И. Плещеева (л. 78—78об., с. 408—409). В то же время к фамилии И. М. Пронского автор справедливо прибавил прозвище «Турунтай» (как в Разрядной книге), а в Сторожевом полку указал вторым воеводой князя Д. Ф. Палецкого.

Из КЛ в «Скифской истории» заимствованы сведения об однодневном пребывании Ивана IV в Троице-Сергиеве монастыре по пути в Коломну, о наличии в войске крымского хана Девлет-Гирея под Тулой пушек и янычар, «присланных ему в помощь от турец-{420}каго султана» (л. 78 об.) 53, о том, что митрополит Макарий, обеспокоенный трудностями похода, «советовавше со... царицею», просил царя вернуться (л. 80—80об., с. 405).

Последний рассказ принципиально отличается от изложенной в Никоновской летописи переписки Макария с царем; не восходит к Никоновской летописи и описание царского похода на Казань (в частности, выступление из Коломны датировано в КЛ 4 числом июля — у Лызлова ошибочно «4 июня», а не 3 июля, как в Никоновской) 54. При описании казанского похода сведения КЛ постоянно перекликаются в «Скифской истории» с ИАК, но это не мозаика цитат, как с помощью двух примеров пытался показать в полемике с Э. Кинаном А. И. Гладкий 55, а творческое использование автором материалов обоих источников, часто переосмысленных и дополненных.

Так, встреча армии Ивана IV под Свияжском датирована Лызловым 12 августа, а не 13, как в КЛ, на котором основывалось описание встречи (л. 82—83, с. 409—411). Вместо краткого сообщения КЛ о переговорах с казанцами, в «Скифской истории» рассказано о посылке Иваном IV в Казань «многих языков пленных... такожде... многих своих сиклитов» уговаривать осажденных сдаться или покинуть город (л. 88об.— 89; КЛ, с. 441 — без указания содержания переговоров, о котором сообщает КИ на с. 128—129). Остановившись на рассказе КЛ о «чудесах» под Казанью, А. И. Лызлов ввел в повествование восходящий к неизвестному источнику текст о чуде в казанской «храмине»-землянке (л. 95об.— 96).

Отметив, что о чудесах «свидетельство неложное положено есть во многих верных российских историях», автор заимствовал из СК сведения о видениях нижегородскому пономарю, Тихону и «воину нижегородцу», а также «чудо» о звоне в Казани (с. 643— 646). Три последних имелись также в КЛ, где указывалось, помимо них, что «тогда же бысть иное чудо, явление преподобнаго Даниила Переславъскаго некоему презвитеру, иже тогда в Руском воинстве бывшу, сему же подобно». Полный текст этого «явления» в «Скифской истории» свидетельствует, что Лызлов привлек еще один источник 56, если не располагал более полным и более ранним текстом КЛ (л. 96—98, с. 422—427). Еще большим дополнениям и поправкам подвергся использованный в описании Казанского взятия материал ИАК (см. ниже).

В то же время работа с КЛ имела особенности. В ряде случаев Лызлов использовал прямое цитирование, ограничиваясь лишь {421} расположением отрывков текста источника в более правильном хронологическом порядке. Уподобляясь летописцу, автор «Скифской истории» в разделе о праздновании Казанского взятия, единственным источником которого стал КЛ (л. 110—118), не только приводит обширные цитаты источника, но и произвольно расширяет, перетолковывает текст, создавая как бы новую летописную повесть (ср. с. 461—478).

Помимо развернутых сцен с речами Ивана IV к воинству и славословия от воинства государю, написанных «по мотивам» КЛ, Лызлов делает вставку о заслугах М. И. Воротынского, вытекавшую, впрочем, из всего текста КЛ (л. 111), добавляет статью об отпуске из Казани русских пленных и лишний раз констатирует «благочинное» устроение Казани (л. 115—115об.).

Столь же логично было изменение именования Александра Борисовича Горбатого на А. Б. Шуйского (л. 115об., с. 271), «царевича Дмитрия» на «царевича и великого князя Дмитриа Иоанновича» (л. 116, с. 473), святой Анастасии, при имени которой было указано число памяти, на Анастасию Римлянину (л. 116об., с. 475); в сообщении о молитве царя у раки св. митрополита Петра естественно появилось добавление «и Ионы» (л. 117, с. 477), в сообщении о молебне во Владимире добавлено: «у гроба сродника своего великаго князя Александра Невскаго» (л. 116—116об., с. 473— 474).

Подобные «вольности» не допускались А. И. Лызловым относительно другого важнейшего источника повествования о Казанском взятии — ИАК, однако между использованием КЛ и ИАК есть немало общего. Прежде всего, учитывая малодоступность памятника, автор «Скифской истории» часто предпочитал не извлекать из него отдельные сведения, а приводить довольно близкие к тексту источника выдержки, как правило отлично вписанные в контекст книги. А. И. Лызлов органично соединил тексты КЛ и ИАК в описании похода русских войск к Туле (л. 79—80об., ИАК с. 175—176) и к Казани: из сочинения Курбского он заимствовал отрывок о походе 13-тысячного полка от Мурома к Свияжску по диким полям (л. 80—82, с. 177—179), о изобилии в Свияжске (л. 83, с. 179), о затаившихся при подходе русской армии жителях Казани и о «крепости» города (л. 84—84об., с. 180—181).

В то же время работа автора не сводилась к компилированию. В заимствованном из ИАК описании боя Ертоула (т. е. авангардного полка) с вылазкой казанцев вместо слов: «княжа Пронский Юрей и княжа Феодор Львов, юноши зело храбрые» 57 — справедливо исправлено: «князь Юрье Пронской и князь Федор Троекуров, юноши зело храбрые» (л. 85, с. 181). При описании расположения русских полков во время осады указание Курбского: «мне же тогда со другим моим товарищем» — столь же точно раскры-{422}то: «Правая рука, в нем же бяху воеводы: князь Петр Михайлович Щенятев, князь Андрей Михайлович Курбский» (л. 85об., с. 182) 58. После слов ИАК «нашим прискоряшеся» Лызлов вставил типичное для литературы XVII в. украшение: «И Божиим пособием нечестивии побеждени быша, и плещи своя обратив, друг друга топчуще, во град бежаша» (л. 86об., с. 184).

Смена источников проводилась Лызловым часто весьма остроумно. Так, вместо фразы ИАК об инженерных «хитростях» русских: «сие оставляю, краткости ради истории, бо широце в летописной руской книзе о том писано» (с. 193), в «Скифской истории» был помещен обширный и подробный текст, составленный из сведений КЛ и самой ИАК (л. 94—95об.). Сделав отступление по неизвестному нам источнику о переговорах Ивана IV с казанцами, Лызлов продолжил повествование ИАК с того места, где остановился (л. 88об.— 89, с. 186: «при делех. ...А кто бы поведал...»). Другое добавление сделано было в рассказе ИАК о непрерывных набегах полевой рати казанцев на русские шанцы, после слов: «и из града исходили», «непрестанныя брани составляюще,— пишет Лызлов,— с Арскаго же поля и из прочих мест многое замещение творяху, ни малаго покоя дающе христианскому воинству» (л. 90, ср. с. 187).

Характерной чертой работы Лызлова было уточнение сведений источника. Так, вместо «княжа суздальского Александра, нареченнаго Горбатаго» (с. 187, ср. КЛ, с. 417: «посла... князя Александра Борисовича Горбатого да князя Семена Ивановича Микулинъского»), в «Скифской истории» точнее назван этот знаменитый русский воевода: «князь Александр Борисович Шуйской-Горбатой» (л. 90) 59. Далее Лызлов счел нужным назвать воеводу из рода, занимавшего в его время царский престол: «...и Данило Романов, соплемянен сущи самому царю, муж многоразумный и богатырь свидетельствованный; и иные мнози воеводы, ведомыя всякого бусурманскаго коварства и ухищрения» (л. 90об.) 60.

Уточнения не всегда основывались на дополнительном материале. Представляя себе по приведенным в источниках описаниям русские укрепления под Казанью, Лызлов к сообщению ИАК «уступити до шанцев» прибавил: «иже под градом». Вместо «гетман» он написал: «оный князь Александр Борисович», вместо «Семена Микулинского» — «Семена Ивановича Микулинскаго» (л. 90об.—91об., с. 188—189). Добавления литературного характера были сделаны в «Скифской истории» при описании штурма Казани, основанного на фактическом материале ИАК и КЛ {423} (л. 103—110; ИАК, с. 194—202; КЛ, с. 459—461), причем часть этих литературных реминисценций явно восходит к «Слову воинству» Игнатия Римского-Корсакова («бусурмане биются» и далее, л. 104—104об.).

Сравнительно широко используя в описании Казанского взятия исправленные и дополненные цитаты ИАК и КЛ, А. И. Лызлов нередко обращался и к своему основному приему работы с источниками, привлекая сведения ИАК и КЛ для создания целиком оригинального текста. Например, говоря о начале штурма Казани, автор описывает приготовления по КЛ, а время, прошедшее с начала осады, указывает по ИАК; и наоборот: в рассказе о грабежах сведения ИАК расширяются по КЛ (л. 95об., 105об.; ИАК, с. 153; КЛ, с. 459—460); башня, на которую, согласно ИАК, казанцы вывели своего хана, названа, в соответствии с КЛ, «Збоиливые ворота», а сдачу хана, вновь по КЛ, принимает полк князя Дмитрия Палецкого (л. 108—108об.; КЛ, с. 461). Наконец, как в цитатах из ИАК, так и в основанных на этом источнике оригинальных текстах «Скифской истории», Лызлов последовательно переводит на русский счет меры расстояния (мили на версты) и денег (аспры на копейки).

Тщательность работы А. И. Лызлова с источниками в рассказе о Казанском взятии ввела в заблуждение Э. Кинана (см. выше), решившего, что столь серьезный текст, как в «Скифской истории», не мог быть основан на ИАК, скорее уж ИАК нужно считать производным от сочинения А. И. Лызлова или его неизвестного и особо богатого источника. У Кинана было тем больше оснований для этого ошибочного заключения, что он сравнивал «Скифскую историю» с источниками только в рассказе о Казани и вместо КЛ привлек для сравнения менее информативный текст КИ. В результате к «источнику» ИАК пришлось отнести отсутствующие в КИ сведения, например: о подготовке штурма (л. 95об.), об «ужасах» решительной битвы (л. 104—104об.), о молитве Ивана IV (л. 105), некоторые сведения о грабежах и т. п. (л. 105об., 108—108об.).

Американский профессор легко избежал бы этой ошибки, обратившись к исследованию Е. В. Чистяковой, ясно показавшей, что источником «Скифской истории» (в сочетании с ИАК) был именно КЛ, а не КИ 61. На фундаментальную работу Чистяковой не обратил внимания и полемизировавший с Э. Кинаном Р. Г. Скрынников, отметивший, что «в книге Э. Кинана мы не найдем никаких попыток исследовать обстоятельства составления „Скифской истории“, выявить источники этого произведения, авторские приемы Андрея Лызлова и т. д.» 62. Никаких подобных попыток мы не найдем и в книге Р. Г. Скрынникова, как не найдем в ней упоминаний о существовании таких попыток в историографии. Лишь сравни-{424}тельно недавно А. И. Гладкий обратил внимание на то, что предложенное Е. В. Чистяковой обращение к КЛ позволяет легко опровергнуть мнение Э. Кинана.

Впрочем, и А. И. Гладкий не обратил внимания на указание Е. В. Чистяковой, что ИАК использована Лызловым не только при описании Казанского взятия. На основании фактов, изложенных в ИАК и дополненных по СК, в «Скифской истории» был составлен обширный рассказ о походе русского войска на Крым и сече при Судьбищах (л. 151—153; ИАК, с. 220—225; СК, с. 654— 655) 63. Из отличившихся воевод в ИАК назывался «гетман» «Иоанн Шереметев», в СК — Иван Шереметев, Лев Салтыков и Алексей Басманов. Уточнив их отчества, Лызлов описал подвиги Ивана Васильевича Шереметева-Большого, Льва Андреевича Салтыкова и Алексея Даниловича Басманова. Далее, используя рассказ ИАК об эпидемии в Ногайской орде, автор дает прямую ссылку на источник: «Кур<бского> Историа».

Наконец, ИАК использована в «Скифской истории» не только в сочетании с КЛ и СК, но и с иностранными сочинениями. Ее сведения, дополненные по СК (с. 663), трактатам А. Гваньини «О татарах» и «О Руси», легли в основу рассказа Лызлова о замыслах Ивана IV и действиях Дмитрия Вишневецкого с русскими войсками против Крыма (л. 153об.— 154об.; с. 238—240). В ИАК нашел автор и дополнительный материал к повествованию о Молодинской битве (л. 161 об., с. 286—287). В «Скифской истории» оно ведется по «Повести о бою московских воевод с неверным ханом» 64, расширенной и уточненной также по Хронике М. Стрыйковского. Этот факт был указан еще Н. М. Карамзиным: «Лызлов в своей Скифской истории подробно описывает нашествие хана, взяв иное из Курбского, иное из Стрийковского... а главные обстоятельства из Повести о бою воевод московских с неверным ханом, которую нашел я в Книге о древностях Российского государства в Синодальной библиотеке № 52, т. 1, л. 98» 65. Свой рассказ (л. 158— 161 об.) Лызлов пояснил также вставкой об истории рынд у царского трона (л. 158), сделанной на основе личного знакомства с придворным церемониалом.

Неизвестный в подлиннике Летописец Затопа Засекина, судя по авторским ссылкам и текстологическим сопоставлениям, использовался А. И. Лызловым главным образом как источник уни-{425} кальных сведений. Указанное автором «Скифской истории» прозвище не упоминается в исследованных нами многочисленных документах XVI—XVII вв. о службах Засекиных. В то же время документы свидетельствуют о том, что члены этого древнего княжеского рода, ведущего начало через удельных князей ярославских от Рюрика 66, часто получали прозвища самые «заковыристые»: «Бородатый дурак», «Солнце», «Жировой», «Черный Совка», «Сосун», «Чулок», «Ногавица-Пестрый», «Зубок», «Селеха» и т. п., причем эти прозвища отражались далеко не во всех документах.

Уникальные сведения ЛЗЗ о войнах Московского государства с Казанью могли опираться на опыт казанских служб Засекиных. Согласно Разрядной книге, князь П. В. Ногавица-Пестрый Засекин еще в 1536 г. погиб в бою с казанцами. Многие Засекины участвовали в казанских походах Ивана IV, а А. И. Засекин-Сосун не только служил в 1564—1565 гг. казанским воеводой, но и получил поместья под Казанью. Показательна также приближенность Засекиных ко двору Симеона Бекбулатовича в конце 1570-х гг.: в его свите мы видим сразу князей Г. О., Н. И. и С. И. Засекиных, В. Д. и В. В. Солнцевых-Засекиных и И. Ф. Засекина-Жирового 67.

Составить представление о времени создания ЛЗЗ можно лишь на основе его содержания. Впервые Лызлов обратился к его тексту, когда, описывая на основе СК и ХР воцарение хана Булат-Салтана, нашел в ЛЗЗ упоминание, что тот был сыном хана Тохтамыша (л. 30об.). Из ХР автору был известен упомянутый под 6920 г. «царь Зелени-Салтан Тактамышевич» (с. 70), которого Стрыйковский отождествил с Булат-Салтаном; следовательно, первая проверка уникального сообщения ЛЗЗ показала его достоверность. Поэтому вскоре, проверяя Стрыйковского «российскими летописцами», Лызлов приводит в первую очередь сообщение ЛЗЗ под 6929 г. о хане «Улумахмете, сыне Зелед-Салтанове», добавив, что «в Степенной имя ему Махмет» (л. 31 об.; СК, с. 460).

Со ссылкой на ЛЗЗ приведена в «Скифской истории» обширная статья об убийстве хана Улу-Махмета и царевича Эгупа их сыном и братом Момотеком, выезде царевичей Касима «да другаго Эгупа» на русскую службу и о завещании Едигея своим сыновьям (л. 33—34). Сообщение об убийстве Улу-Махмета и Эгупа имелось также в КЛ (с. 221—222), а сведения о выезде {426} к великому князю Василию II «Маахметевых детей Казима и Ягупа» дважды подтверждала СК (с. 468), но Лызлов не счел необходимым ссылаться на этот дополнительный материал, признавая, по-видимому, высокую достоверность ЛЗЗ.

На ЛЗЗ основывает Лызлов интереснейший рассказ о борьбе Московского государства с ханом Ахматом, о стоянии на Угре (л. 36—37об.). Отдавая предпочтение ЛЗЗ, автор отказался от более обширного и менее ясного с военной точки зрения текста СК (с. 556—565). При этом в использовании ЛЗЗ можно предполагать если не текстовую, то смысловую близость «Скифской истории» к источнику: достаточно сравнить логичную, и вместе с тем эмоциональную, насыщенную прямой речью манеру изложения в основанных на нем отрывках со стилистически нивелированными рассказами Лызлова, ведущимися по иным источникам. Вероятно, манера изложения ЛЗЗ была близка и приятна автору «Скифской истории».

Близость фактической основы рассказов об Ахмате в «Скифской истории» и КЛ наводит на мысль, что ЛЗЗ был списком или неизвестной нам редакцией КЛ 68. Вместе с тем между рассказами есть немало различий. Так, по «Скифской истории» «согласником» хану был польский король; при известии о походе Ахмата великий князь послал воинство в города по Оке; стоя на Угре, хан ожидал прихода польского короля, о чем не сообщает КЛ. Далее, в отличие от КЛ, Лызлов мало пишет о кровопролитных сражениях на Угре, но указывает, что ордынцы не могли найти в ней бродов; вместо «Василия Ноздреватого Звенигорьского» (в КИ — «Василия Ноздреватаго Звенигороцкаго») называет воеводу «Гвоздева Звенигородского». Обляз назван Лызловым мурзой, а не уланом, как в КЛ, а Ямгурчей — мурзой Яртемиром. Далее в этом тексте, заимствованном, согласно ссылке, из ЛЗЗ, приводятся отсутствующие в КЛ сведения о возвращении русских войск в Москву и пленении ногайцами царских (т. е. ханских) жен (КЛ, с. 201—203; КИ, с. 56—57). Таким образом, правомочно говорить о связи текстов ЛЗЗ и КЛ (а также КИ), но отождествлять эти произведения нельзя.

Рассказ ЛЗЗ об убийстве Ахмата противоречил, по наблюдению А. И. Лызлова, указанию СК, что хан был сражен только через два года «ногайским царем Иван имянем, иже... Ордою облада» (с. 564). Отметив это, автор заключил, что в конечном итоге это разногласие не вредит достоверности всего рассказа ЛЗЗ: «...или сице, или тако, обаче от сего времяни прииде Орда в конечное запустение».

Аналогию в КЛ (но не в КИ) имеют использованные в «Скифской истории» со ссылками на ЛЗЗ сведения о приведении пленного великого князя Василия II Темного в Казань и его «искупле-{427}нии» оттуда, а также обличение «онаго змия» хана Момотека, однако в КЛ не сказано о набегах последнего на русские княжества (л. 55об.— 56, с. 222). Соответствует рассказу КЛ и обширное повествование о воцарении хана Ибраима и походах на него русских воевод в 6976, 6977 и 6978 гг. (л. 56—56об., с. 223—225). Этот текст также дополнен в конце сообщением СК (л. 56об., с. 529).

Вместе с СК сведения ЛЗЗ использованы для установления факта женитьбы беглого казанского царя Сафа-Гирея на дочери ногайского князя «Сеюнбук, или Сумвек» (л. 65об.). Эта вставка сделана в повествование, ведущееся по КЛ, где жены Сафа-Гирея упоминаются гораздо позже: сначала Нагаяныня (с. 294), а затем Сумвек с царевичем Мамшкиреем (с. 319—320, ср. КИ, с. 92). Таким образом, ссылка на ЛЗЗ может относиться к имени Сеюнбук (подтверждая текст СК) или к выявленному автором в последующем повествовании КЛ имени Сумвек, подтверждая последнее.

В случае совпадения ЛЗЗ и КЛ нам было бы трудно понять, зачем автор ссылается на ЛЗЗ. Однако далее (л. 67об.), рассказывая по КЛ о смерти хана, Лызлов без ссылки отмечает: «По нем же остася царица его имянем Сеюнбук, яже от нагай бяше, имущи у себя царевича имянем Утемиш-Гирей». Этот материал не мог быть заимствован ни из КЛ, ни из СК (ср. с. 640) и его логично отнести именно к ЛЗЗ. Упоминая позже царицу и царевича (уже без имен), Лызлов сослался на ЛЗЗ и специально отметил его отличие от КЛ, добавив: «...ей же имя по иным летописцам Сумвек, царевичу же имя Маткирей» (л. 69). Поскольку повествование в этом разделе велось по КЛ, в случае сходства текстов ЛЗЗ и КЛ такое противопоставление было бы бессмысленным.

В «Скифской истории» не дано больше ссылок на ЛЗЗ, но приводится целый ряд летописных сведений о борьбе Московского государства с татарами, не восходящих к известным нам источникам. Помимо мелких уточнений, автор приводит интересный рассказ о событиях, непосредственно предшествовавших решительному походу Ивана IV на Казань (л. 75об.— 77об.). Он начинается с сообщения о посольстве от казанского князя Чапкуна и других мурз к астраханскому хану Касим-Салтану и призвании на казанский престол его сына Эди-Гирея. Рассказ о борьбе казанцев и Эди-Гирея с русскими воеводами в Свияжске свидетельствовал о том, что в Казани верх взяла антимосковская группировка — и существовавшая еще недавно возможность мирного решения вопроса о взаимоотношениях между Казанью и Москвой отошла в прошлое.

Следствием этого, согласно тексту Лызлова, было расширенное совещание в Золотой палате Ивана IV и его «братии» (князей Юрия Васильевича и Владимира Андреевича) с Боярской думой, вельможами, митрополитом Макарием, всем освященным собором «со архиереи, прилучившимися тогда в царствующем граде». В описании Лызлова совещание сходно с земским собором. {428}

В Истории о Казанском царстве это событие было описано лишь как «совет з боляры своими царя и великого князя»; «братья» Ивана IV названы там без отчеств; участие в заседании митрополита Макария и других духовных особ не отмечено. Однако и здесь говорилось о том, что на совещании присутствовали «вся князя местныя, и вся великия воеводы, и вся благородныя... велможи» (КЛ, с. 379—386; КИ, с. 113—116). Согласно КЛ и КИ, Иван IV сразу заявил собравшимся, что хочет во второй раз самолично совершить поход на Казань, и произнес об этом длинную речь (переданную от первого лица), в завершение которой вопросил присутствующих: «...что ми о сем мыслите и речете?».

При такой постановке вопроса единственный ответ царю был: «Сердце царево в руце Божий, тако же и мы Божиею милостию в твоей царской воли, государя нашего, и твоя царская дума, и совет твой, иже к нам изрекл еси, благ и мудр; а ми раби твои готови» и т. п. (КЛ, с. 385; выделено мной.— А. Б.); или: «Дерзай и не бойся... не супротивимся тебе, ни вопреки что глаголем, и воля твоя, и ни в чем же у тебя не отнимаем, и твори, еже хощеши» (КИ, с. 116). Таким образом, «совет» в Истории о Казанском царстве описан для демонстрации силы и авторитета единодержавной власти. Решение о грандиозном военном походе мотивировалось в этом сочинении лишь тем, что казанцы после бегства Шигалея в отчаянии «град затвориша» перед русскими воеводами.

Вместе с тем некоторые наблюдения показывают, что знания составителей и редакторов Истории о Казанском царствии об описанном совещании несколько отличались от представления, которое они хотели создать у читателя. В следующей статье КЛ говорилось, что царь «начат советовати с митрополитом, и з братиею, и з боляры, дабы свободити христианство», и вспоминается история русско-казанских отношений с начала царствования Ивана IV, которая и должна была, по традиции решения международных вопросов, обсуждаться на совещании.

В КИ, в конце рассказа об этом событии, приводится речь Ивана IV, в которой тот благодарит присутствующих за «совет» (какой?). Именно выслушав совет, царь «познахом, яко будет на ползу вам и мне», и добавляет: «Вопросиши бо, рече, отца твоего, и возвестит тебе, и старца твоя, и поведают ти» (с. 116). Употребление этой цитаты Святого писания было бы значительно уместнее в присутствии митрополита, на которое указывает А. И. Лызлов.

Рассказ «Скифской истории» выглядит логичнее и в других аспектах (л. 76—77об.). Перед представительным собранием в Золотой палате царь обоснованно поставил вопрос: «...како бы <он> возмог поганым таковое их свирепство возразити?». Участники совещания «седше начаша советовати», оценивая многие несчастия, приносимые Крымским ханством Руси. Затем в своей «продолжительной речи» Иван IV выразил готовность последовать {429} примеру славных предков и «подвигнутися сам и со всеми своими воинствы государств Российских на исконных своих врагов поганых казанских татар», отметив, в соответствии с проведенным обсуждением: «...зело бо стужают и досаждают мне погании».

Это намерение было поддержано «всеми», и затем не Иван IV единолично, а участники совещания «многоразумным советом утвердиша таковое дело, еже неотложно быти ево государеву шествию на Казанское царство». Однако прежде организации столь дорогостоящего мероприятия в Казань были посланы «милостивые граматы» с предложением «прощения» казанцам всех «вин» при условии их подчинения России по прежним договорам. Лишь получив отрицательный ответ из Казани, «царь... начат совокупляти премногое воинство».

Описанный в «Скифской истории» ход событий косвенно подтверждается отдельной статьей КЛ «О сугубом шествии» Ивана IV на Казань. Здесь помещено отступление о том, что с начала своего правления «благосердный же царь... всячески хотяше кровопролитие утолити: овогда грамоты своя посылаша в Казань, овогда же воинство свое посылаше на них». Накануне же похода 1552 г. казанцы «не хотеша под игом царствия Рускаго быти, не требоваху прежняго присягания к царю и великому князю», но активно воевали с русскими (с. 388—389). Это сообщение подразумевает русскую посылку с предложением Казани вернуться в «иго» (по Лызлову — «легкое иго») и отказ казанцев, ставший причиной похода Ивана IV.

Интересный рассказ «Скифской истории» о посольстве в Казань объясняет необходимость царского похода против ханства. Никоновская летопись подтверждает, что казанцы воевали в районе Свияжска в марте 1552 г. и усилили свои действия в апреле; они серьезно потеснили русских воевод и перебили христианских пленников, показав свою склонность к решительному сопротивлению 69. Там же имеется неизвестный Лызлову рассказ о совещании Ивана IV с боярами и воеводами в апреле 1552 г., происходивший, очевидно, после принятия решения о военном походе. На этом совете «бяше много различьных слов, яже бы государю не самому быти, но послати» (воевод), указывалось на опасность сосредоточения всех сил против Казанского ханства при угрозе со стороны Крыма и ногаев.

Речь Ивана IV в Никоновской летописи отличается от переданной в «Скифской истории», КЛ и КИ: если ранее царь выражал готовность пострадать «до последняго издыхания», то здесь выразил уверенность в победе. Видя твердую решимость царя участвовать в походе, советники приступили к обсуждению стратегического плана военных действий, приняли решение о сборе походных запасов и войск. Материал Никоновской летописи подтверждает, {430} что обсуждение вопроса о войне с Казанью весной 1552 г., во-первых, было связано с реальным обменом мнениями, а не ограничивалось декларацией царской воли (как описано в Истории о Казанском царстве), во-вторых, находилось в связи с конкретными действиями казанцев.

Именно отмеченной в «Скифской истории» надеждой царской думы на сравнительно мирное урегулирование конфликта можно объяснить тот факт, что решение о царском походе состоялось только в апреле 1552 г. Разряд похода был составлен в мае, а затем последовало еще одно совещание, при участии специально вызванного Шигалея, на котором шла речь о перенесении похода на зиму. И только отправленные уже суда с запасами и артиллерией заставили Ивана IV поспешить с выступлением к Казани 70.

Текст «Скифской истории» о подготовке Казанского похода восходит к неназванному источнику, близкому к КЛ и КИ, и в то же время заметно отличавшемуся от них, то есть к ЛЗЗ. Помимо мелких уточнений в последующем тексте, к этому же источнику можно, со значительной долей уверенности, отнести и описание составления плана штурма Казани (л. 99—99об.). Редакции Истории о Казанском царстве и Никоновская летопись сообщают об этом мероприятии, как единоличном распоряжении Ивана IV 71, в то время как в «Скифской истории» оно раскрыто иначе: план был составлен представительным военным советом, что более соответствует нашим представлениям о правлении Ивана IV до разгона Избранной рады. Склонность Затопа Засекина к описанию совещаний царя с подданными позволяет датировать сочинение 2-й пол. 50-х — нач. 60-х гг. XVI в. Разумеется, это предположение не может использоваться как аргумент в дальнейших построениях.

Нельзя исключить и предположения, что к ЛЗЗ или, по крайней мере, к той же рукописи восходят летописные сведения за 2-ю пол. 1570-х — 1-ю пол. 1590-х гг., привлеченные Лызловым для описания борьбы Московского государства с Крымской ордой. К известным источникам «Скифской истории» не восходят описания похода хана Девлет-Гирея на Болхов и победы И. Д. Бельского (л. 161 об.), похода хана на рязанские места и победы Б. В. Серебряного в Печерниках, под г. Михайловом (л. 162), набега Девлет-Гирея на Белев, Козельск и другие города и победы М. А. Безнина под слободой Монастырской (л. 162—162об.). Сюда же следует отнести сообщения о выезде на русскую службу царевичей Мурат- и Кумы-Гиреев, о посылке их в Астрахань с Р. М. Пивовым и М. И. Бурцовым, о набегах крымских людей на Пятницу Столпину и Крапивну (л. 162об.— 163), большую статью о разгроме Казы-Гирея под Москвой в 1591 г. (л. 163об.— 167) и заметку о его {431} набеге на рязанские и тульские места «на другое по том лето» (л. 167—167об.), наконец, сведения о знаменитом городовом строении конца XVI в. (л. 168).

В исследовании Е. В. Чистяковой, впервые поставившей задачу полного выявления источников «Скифской истории», помимо перечисленных, назван еще ряд сочинений, предположительно использовавшихся в работе А. И. Лызлова: «Автор, по-видимому, знакомился с Никоновской, Воскресенской, Архангелогородской летописями. Новым летописцем, Московским летописным сводом и др.», а также с «Повестью об убиении Батыя», сказаниями о Тимуре, Густынской летописью и Хроникой Феодосия Сафоновича. Две последние, по наблюдению Е. В. Чистяковой, имеют сходство со «Скифской историей»: одна — по «системе изложения и оформлению ссылок», вторая — «по содержанию глав, касающихся Турции». В исследовании отмечено, что «в указанных трудах украинских историков и в „Скифской истории“ использованы одинаковые польские и латинские источники. Поскольку упомянутые исторические труды возникли раньше «Скифской истории», есть основание полагать, что через них автор знакомился с произведениями западноевропейской, в частности польской, историографии» 72.

Проведенное в ходе подготовки к изданию «Скифской истории» А. И. Лызлова полное сравнение ее текста с источниками, позволяет отказаться от этих предположений. Весь использованный авторов фактический материал восходит к сочинениям, перечисленным им в оглавлении и отраженным в примечаниях. Никоновская, Воскресенская и иные летописи не использовались в «Скифской истории», хотя содержали важные для Лызлова сведения. Все повести и сказания (за исключением житий, на которые сделана ссылка) привлекались автором в составе его основных источников (СК, ХР и т. д.). В «Скифской истории» нет следов использования Густынской летописи и Хроники Сафоновича, что дает нам возможность наметить интересные параллели в развитии историософских, политических и источниковедческих идей в России и на Украине.

Сложнее обстоит дело с предположением о привлечении в качестве источников «Скифской истории» «документальных материалов приказного делопроизводства»: разрядных и посольских книг 73. Первые А. И. Лызлов знал несомненно, однако мы не можем с уверенностью утверждать, использовались ли им официальные или фамильные разряды. В ряде случаев чрезвычайно трудно установить, опирался автор на разрядные книги или местнические дела, использовал составленные во второй половине 1680-х гг. «сказки» о службе дворянских, боярских и княжеских родов или {432} собственные, усвоенные при дворе генеалогические представления. Обращение автора к посольским книгам по тексту «Скифской истории» не прослеживается.

Важно отметить, что разрядные книги или иные источники для уточнения состава и именования русских воевод не привлекались Лызловым самостоятельно, отдельно от исторических сочинений и, по-видимому, еще не рассматривались им как исторический источник: это была для автора современная, не требующая ссылок справочная документация.

Не менее серьезная работа была проведена А. И. Лызловым с иностранными источниками «Скифской истории». Прежде всего необходимо отметить, что их выбор был не случаен. Лызловым были привлечены наиболее популярные и авторитетные исторические труды, широко распространенные в Восточной Европе благодаря многочисленным  изданиям.  Популярность использованных в «Скифской истории» сочинений во многом определялась тем, что они содержали в себе немало сведений об истории героической борьбы славянских народов против турецко-татарской агрессии, т. е. истории, особенно актуальной в последней четверти XVII в. в связи с новым турецким наступлением в Восточной Европе. В то же время эти исторические сочинения выделялись блестящими литературными достоинствами.

Хроники Гваньини, Стрыйковского, Ботеро и Бельского читались современниками как захватывающий роман на историческую тему. Читателей привлекала четкая композиция хроник, их универсальный характер, насыщенность ярким и актуальным материалом, квалифицированное описание войн и битв, обилие легенд и экзотических подробностей. Немаловажную роль играл образный язык, хорошее оформление изданий, наличие в книгах иллюстраций и карт. Духу времени соответствовало освещение в книгах событий с позиций прагматизма, внимание авторов к лучшим образцам античной историографии.

Обращение к этим книгам свидетельствует о серьезной подготовительной работе, предшествовавшей написанию «Скифской истории». Лызлов сумел отобрать не только наиболее популярные, но и наиболее важные труды зарубежных авторов по истории Османской империи и Крыма, открывавшие наилучшие возможности для претворения в жизнь его творческих замыслов.

Одним из основных источников «Скифской истории» стала «Хроника Сарматии Европейской» (Краков, 1611). Под таким заглавием известный публицист и переводчик Мартин Пашковский издал польский перевод книги «Sarmatiae Europae descriptio» Александра Гваньини (1538—1614), итальянца, долго служившего Речи Посполитой и оставшегося навсегда в этой стране. Хроника Матвея Стрыйковского (1547—1593), видного польского политического деятеля, историка, поэта и художника, была, как свидетель-{433}ствуют точные ссылки в «Скифской истории», использована Лызловым по кенигсбергскому изданию 1582 г. 75

«Универсальные реляции» Джованни Ботеро (1533—1617), одного из крупнейших итальянских писателей-гуманистов XVI— XVII вв., впервые изданные в Риме в 1591—1592 гг., впоследствии неоднократно публиковались на многих языках Восточной Европы. Автор «Скифской истории» опирался на первое издание польского перевода «Le relationi universali» (Краков, 1609, ср. издания 1613 и 1659 гг.) 76. С 1588 г. стали публиковаться тома «Церковных хроник» видного итальянского церковного деятеля и историка Цезаря Барония (1538—1607). Уже в 1588—1600 гг. отдельные тома «Хроник» стали переводиться на польский язык иезуитами из Калиша, стремившимися использовать антипротестантское сочинение в католической пропаганде на украинских и белорусских землях. Этот перевод был завершен в 1600—1603 гг. известным польским политическим, церковным и культурным деятелем Петром Скаргой 77. Выборка наиболее интересных материалов из 10 томов «Церковных хроник» была издана Скаргой в одной книге в 1603 г. Более полное второе издание включало материалы из 12 томов «Хроник» 78. Оно и было использовано в работе А. И. Лызлова.

Часть интересующих его материалов А. И. Лызлов нашел в польских сочинениях Бельского и Кромера, оказавших немалое влияние уже на работы Гваньини и Стрыйковского. «Хроника всего света» видного хрониста, поэта и переводчика Мартина Бельского была издана в 1551 г. 79 В первой книге автор рассказал о «четырех древних монархиях», во второй излагалась история папства, императоров Римской, Византийской и «Священной Римской империй», в третьей описывалось правление императора Карла V. Остальные семь книг были посвящены истории отдельных европейских стран, а также Нового Света. Внимательно проштудировав десятитомник, автор «Скифской истории» нашел интересующие его материалы в самых различных частях сочинения. Сочинение Мартина Кромера «О начале и истории польского народа» издавалось на латинском языке неоднократно (в 1555, 1558, 1568, 1589 гг. и др.). Под названием «Польская хроника в 30 книгах» в 1611 г. {434}  вышел и ее польский перевод, выполненный Мартином Блажовским 80. Он и был использован Лызловым.

Проставленные на полях «Скифской истории» ссылки достаточно точно характеризуют использование автором печатных изданий (учитывая охарактеризованные выше заимствования из русских источников, сделанные без ссылок, к которым из иностранных сочинений были сделаны отдельные уточнения и дополнения). Важно подчеркнуть, что сама система ссылок, учитывающая источники используемого сочинения, свидетельствует о пристальном внимании А. И. Лызлова к вопросу о происхождении исторических сведений.

В самом тексте «Скифской истории» имеется немало примеров этого внимания, проявляющихся, как правило, в сложных случаях, когда, по мнению автора, ссылки было недостаточно. Например, говоря о значении победы Руси на Куликовом поле, Лызлов подчеркивает, что свидетельство международного признания этого значения принадлежало весьма авторитетному и знающему человеку — Сигизмунду Герберштейну, крупному имперскому дипломату, дважды побывавшему в Московском государстве,— и было изложено в его книге «О Московском государстве». На полях «Скифской истории» отмечено, что эти сведения были собраны на разных страницах польской хроники: «О сем Стрийковский, лист 749, лето 1516, лист 748» (л. 27—27об.).

Об авторе «Универсальных реляций» Лызлов отзывался лаконично: Ботеро — «итальянин, всего света описатель». Однако далее, приводя сведения Ботеро о взятии Казани Василием III, историк объясняет их происхождением источника: «...знать в то время писал Ботер книгу свою, егда была Казань под Московскою державою, ибо (русские.—А. Б.) многажды отступоваху и одолеваеми бываху» (л. 51 об.).

Нашествие монголо-татар на Польшу Лызлов датирует 1241 г., согласно книге «О начале и истории польского народа» М. Кромера, который приводил в свое «свидетельство» также сочинения Длугоша и Меховского («книга 8, лист 184»). Это мнение подтверждено также ссылкой на Стрыйковского. Но А. Гваньини в трактате «О Польше» писал, что нашествие произошло при короле Болеславе Пудике, а его воцарение относил, как выяснил Лызлов, к 1243 г.: «...и по сему свидетельству прибыло два лета приходу татарскому; обаче,— заключает автор „Скифской истории,— не довлеет един он в свидетельство против трех вышеимянованных старых летописцов» (л. 18об.— 19). Таким образом, опровержение датировки Гваньини строится на значительно более ранних исторических сочинениях, а Хронику Стрыйковского Лызлов не учитывает, имея в виду то, что она писалась примерно в одно время с трактатами Гваньини. {435}

Оценка источника по его происхождению заметно проявляется и в предпочтениях, которые автор делает для русских сочинений относительно иностранных. Такие предпочтения имеют и логическое обоснование. Например, используя материалы Стрыйковского, Лызлов счел необходимым объяснить сообщение, будто хан Седахмет разорил Подолие, а затем, разгромленный крымским ханом, «бежал в Литву, яко к своим приятелям». Согласно «Скифской истории», поляки подозревали, что набег хана на Подолие был инспирирован Литвой. Если это так, то понятно, почему Седахмет бежал в Литву, где был схвачен властями, желавшими опровергнуть польские подозрения, и «уморен» в угоду более сильному соседу — Крымскому ханству. Впрочем, Лызлов отдавал себе отчет в том, что объяснение этой истории строится на предположениях, и предпочел опереться на сообщение СК, согласно которому Седахмет был побежден Эди-Гиреем (как союзник Литвы) во время своего похода на Россию (л. 34об.—35).

Проигрывал в сравнении с русским источником (ЛЗЗ) и рассказ Стрыйковского о сражениях на Угре. Он был наполнен сообщениями, будто хан Большой Орды был почти что слугой польского короля (а тот, в свою очередь, боялся русского войска), будто великий князь московский избавился от Ахмата только подкупом и т. д. Лызлов привел этот рассказ после изложения по ЛЗЗ, в качестве одной из менее вероятных версий, подчеркнув при этом, что «сия суть истинныя словеса вышеимянованнаго летописца» (л. 38—38об.). В дополнение к тексту, основанному на русских источниках, приведен в «Скифской истории» и рассказ Гваньини о казанском хане Ибраиме (л. 56об.—57). Цитируя трактат Гваньини, Лызлов имя хана Machmedi передает в транскрипции, соответствующей русским источникам, т. е.— Махмет-Аминь (л. 57; ХСЕ, ч. 8, с. 13), и т. д.

Весьма интересно доказательство ошибки Стрыйковского в датировке битвы у Синих Вод 1333-им г. «Имать быти 1361-го»,— пишет Лызлов, учитывая ошибку, сделанную польским хронистом в датировке другого мероприятия Олгерда,— «ибо Стрийковский пишет сего князя Олгерда имуща брань с великим князем московским Димитрием Ивановичем лета 1332, его же государствование началося по известным российским летописцем лет 1362-го» (л. 26). Очевидно, в русских летописях княжение Дмитрия Донского датировалось правильнее. Неясно лишь, почему Лызлов указал 1361 г., а не 1363 г. (учтя ошибку Стрыйковского ровно в 30 лет). Возможно, обоснованием послужило то обстоятельство, что о битве с татарами Стрыйковский рассказал прежде, чем о войне Олгерда с Дмитрием, и Лызлов сделал вывод, что битва произошла перед вокняжением Дмитрия.

Внимание к происхождению сведений вытекало из самой основы исторических взглядов А. И. Лызлова. Вся «Скифская история» должна была дать ответ на вопрос о происхождении сложившейся {436} к XVII в. ситуации ожесточенного противоборства славянского, христианского, оседлого мира с огромной Османской империей и агрессивными причерноморскими ордами. Слагаемыми проблемы были вопросы о генезисе многих народов, о развитии конкретных политических ситуаций, происхождении государственных образований.

Идея развития, по наблюдениям Е. В. Чистяковой, отчетливо прослеживается в работе Лызлова с топонимами. Автор не только привлекает сведения многих источников для точной локализации историко-географических пунктов (Мингрелии, Бенгалии, Калки, Козельска, различных Белградов, Дамаска, Каира и многих других), но внимательно следит за происхождением и изменением названий. «Где бы сия страна Арсатер обреталася, различно о том списатели домышляются,— указывает Лызлов.— Неции утверждают, яко то была страна колхийская, яже ныне завется Мингрелиа» (л. 6об.). Султан Баозит взял «град Килию, иже от древних греков Лифостротон назван мнят неции быти; такожде Монкаструм, иже и Белъград Волосский называется, стоящий на устиах Днестра реки» (л. 248об.) 81. В тексте таких примеров немало.

Глубокое исследование проблем этногенеза и генеалогии сопровождалось в «Скифской истории» интересом к происхождению имен политических деятелей. Говоря о Тамерлане, Лызлов указывает, что это и есть Темир-Аксак русских летописей, что «сего всесветнаго страшила летописцы называли Темир-Кутлуем, а татарове Темир-Кутлу, т. е. Счастливое Железо; латинския же списатели называли его лютым Темерланом, яко же и непрелстишася в том» (л. 29—29об.) 82. Изыскания о происхождении имен служат для атрибуции сведений. В названиях народов Лызлов видел и источник для их изучения. «Так, приведя путаные объяснения польских хронистов о происхождении половцев и готов, от которых якобы идут литва (ятвяги) и пруссы, он вполне реалистически пытается объяснить название половцев: живших в полях, занимавшихся ловлей зверя, „полеванием и „полоном“ — грабежом» (л. 14) 83.

Вслед за авторами иностранных источников «Скифской истории» А. И. Лызлов пришел к пониманию значения не только лингвистических, но и этнографических материалов. Среди его рассуждений нередки, например, такие: «Начало народа турецкаго вышеписанными и иными многими свидетельствы утверждается быти от скифийского, то есть татарского народа, еже показует единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный; аще в наречии и разнство имеют, то невеликое, яко московское от полскаго» (л. 185об.). Опыт зарубежных историков подсказал Лызлову {437} и значение археологических памятников, отмеченное в «Скифской истории» 84.

Наиболее важной формой использования иностранных источников в книге А. И. Лызлова был анализ их фактического содержания с целью создания собственного исторического повествования, максимально (по возможностям того времени) приближенного к объективной реальности. Тщательность, с которой А. И. Лызлов стремился собрать воедино все имеющие отношения к описываемым событиям факты, заслуживает высокой оценки. От взгляда русского историка не ускользали и противоречия, допущенные его маститыми предшественниками.

Читатель «Скифской истории» не раз встретит в ней замечания, подобные высказанному в полемике с М. Бельским: «Паче же и сам той историк противится сему (своему мнению.—А. Б.), приводящи на свидетельство инаго историка» (л. 193об.). Рациональный ум и источниковедческое чутье А. И. Лызлова позволяли ему демонстрировать на страницах «Скифской истории» целые клубки противоречивых мнений, оценок, сведений, выявленных в сочинениях 2, 3, 4, 5-ти и более авторов, а затем аргументированно разрешать эти противоречия, разматывая их клубки в стройное повествование.

В ряде случаев А. И. Лызлов использовал обширные пересказы и приводил близкие к тексту переводы своих источников. Точные цитаты были, безусловно, важны при сопоставлении различных мнений. В этих случаях приемы Лызлова соответствуют принятым в современной нам исторической науке. Широко используется ныне и пересказ сообщения предшественника об определенных событиях, не противоречащий другим сочинениям и нашим собственным представлениям. Вместе с тем сравнение текста «Скифской истории» с ее иностранными источниками свидетельствует, что А. И. Лызлов часто реализовал свой критический подход к сочинениям предшественников 85 путем изменений используемого текста, не отраженных в примечаниях и не оговоренных в тексте «Скифской истории».

Среди критериев, определявших отбор материалов, на первом месте стояла научная целесообразность. В изменениях же, вносимых в приводимые тексты, отчетливо прослеживается влияние историко-патриотических взглядов Лызлова. «Скифская история» пробуждала у читателя гордость за героическое прошлое России, чувство единства со всеми славянскими народами, воспитывала на традициях борьбы с чужеземными поработителями. За пределами книги оставались те сообщения иностранных источников, в которых тенденциозно освещалось историческое прошлое России, {438} начиная с Киевской Руси, история восточнославянских народов XIV—XVI вв., очернялась внешняя политика русского правительства, история православной церкви.

Тенденциозно переданные в иностранных источниках сообщения о событиях политической истории, как легко заметить при чтении книги, часто оспаривались Лызловым открыто, но в ряде случаев они подвергались и не оговоренной переделке. Так, используя рассказ А. Гваньини о поражении русских войск на р. Оке от татарской орды Аслам-салтана, Лызлов представляет сражение победным для русских (л. 150; вероятно, поправка была внесена на основе сообщения русской летописи.— А. Б.). В другом месте автор расширяет сообщение о борьбе донских и запорожских казаков с татарами, усмотрев в лаконичном известии Гваньини замалчивание роли казачества (л. 129об.; ХСЕ, ч. 8, с. 8).

Передавая свидетельства о завоевателе Константинополя султане Махмете II, который «един сам хотящи всего света обладателем быти, не хотящи никого слышати обладателя или равнаго себе», Лызлов добавляет, что султан «с московским же великим государем князем Иоанном Васильевичем дружбу хотящи имети, слышащи о великой славе его, и мужестве, и победах над окрестными супостаты, лет 6990-го посла к нему послов своих о мире и любви с подарки немалыми» (л. 246). Если польские хронисты оправдывали действия короля Александра, заточившего в темницу своего союзника хана Шахмата, то в «Скифской истории» этот момент представлен как акт предательства польского короля (л. 30об.—51; Стрыйковский, т. 2, с. 324; и др.).

Более непримиримо относился Лызлов к религиозным оценкам. Православие русского историка и военного было связано не только с духовными, но и с политическими убеждениями. Религиозное объединение православного славянства и его политическое воссоединение под крылом «Московского орла» в XVII в. было двумя сторонами одной медали, а потребность в союзе с католической Польшей и империей Габсбургов для освобождения стонущего под османским игом славянства не заслоняла в глазах восточнославянских публицистов и политиков наступления католической реакции на Правобережной Украине и в Белоруссии. В «Скифской истории», например, отсутствуют всякие упоминания о бывшем киевском митрополите Исидоре, подписавшем в 1439 г. Флорентийскую унию церквей, несмотря на то что Исидор играл видную роль в обороне Константинополя от турецких завоевателей, о чем подробно рассказывал М. Стрыйковский (т. 2, с. 205, 235) и некоторые другие хронисты.

В «Хронике всего света» М. Бельского было презрительно сказано, что во время осады Константинополя султаном Баозитом II посольство императора Мануила прибыло в Рим и во Францию «źebrac pomocy», выпрашивать помощи, словно нищие (Указ. соч., л. 177). Лызлов, напротив, был склонен защитить православного {439} императора и обвинить католическую сторону: «Царь же Мануил, видев таковое бедство, принудися сам ити из Константинополя во Италию, в Рим к папе, и во Францию, просящи помощи ко избавлению Константинополя. Но ничтоже от них обрете помощи»,— заключает автор, вопреки тому, что именно действия западноевропейских государств воспрепятствовали тогда падению Царьграда (л. 200об.) 86. Зато, продолжает «Скифская история» на основе известия СК, денежную помощь единоверцам оказал великий князь московский Василий Дмитриевич, и московский митрополит Киприан, «и многи князи уделныя, и чин духовный».

Передавая рассказ М. Кромера о судьбе претендента на стамбульский престол Джема, скончавшегося в Италии, возможно, вследствие отравления его римским папой Александром VI Борджиа, Лызлов нисколько не сомневается, что именно папа приказал отравить Джема, приписывает это преступление Иннокентию VIII (л. 248) и, вольно толкуя известие М. Бельского, подчеркивает, что убийство произошло в папской резиденции.

В соответствии со своими взглядами А. И. Лызлов заостряет антитурецкую и антимусульманскую направленность источников. Пополняя заимствованные у разных авторов характеристики турецких султанов, он называет Махмета II «кровопийственным зверем», а Баозита II — «хитрым лисом», язвительно замечает, что «зело возгорде Амурат» (л. 213, 249, 211) и т. п. Турецких завоевателей Лызлов упорно называет «нечестивыми безверниками», а пророка Мухаммеда именует «проклятым прелестником диавольским». Имея в виду разорение Руси монголо-татарскими завоевателями, он говорит о них как о «мучительном народе». Нейтральное наименование «tatarowie» из хроники А. Гваньини в «Скифской истории» нередко переводится как «нечестивые». Примером усиления обличительной направленности текста является характеристика Батыя в рассказе о походе монголо-татар в Центральную Европу: «... нечестивый Батый не удоволися толикими безчисленными христианскими кровми, яко кровопийственный зверь, дыша убийством христиан верных... иде в Венгерскую землю» (л. 18об.).

А. И. Лызлов использовал в своем труде и точно переведенные цитаты, и даже сообщения от первого лица в случае, если они соответствовали его задачам и взглядам. Он разделял, например, склонность некоторых хронистов к рациональному объяснению «загадочных» явлений. «Мню, яко некою водкою учинено» 87,— писал Лызлов об изображении имени Мухаммеда на груди одного из мусульманских фанатиков, передавая слова Ботеро: «wodka jakai mocna rozumiem, abo czym innym podobnym» (л. 178; Д. Ботеро, ч. 4, с. 147—148). {440}

В цитировании автор «Скифской истории» стремился выделить главное, удалив второстепенное. Если А. Гваньини писал, что «кони татарские, которых они зовут лошаками, невелики», то Лызлов переводил: «...кони татарския невелики суть» (л. 131 об.; ХСЕ, ч. 8, с. 11). Описание образа жизни и обычаев татар, заимствованное из хроники Гваньини, является типичным примером использования Лызловым иностранного источника близко к тексту (л. 129—135; ХСЕ, ч. 8, с. 8—12). В то же время помещенные в хронике Гваньини и «Скифской истории» стихотворные отрывки из сочинений Публия Овидия Назона, как показывает современное исследование, заимствованы не из этого, «ближайшего» в данном случае источника, а из Хроники Стрыйковского.

Переводы «Скорбных элегий» и «Писем с Понта» в «Скифской истории» составляют исключение в практике Лызлова, обращавшего внимание лишь на наиболее существенное с исторической точки зрения содержание источника. Не только содержание, но и форма произведений Овидия бережно перенесена автором в русский текст. Это объясняется той славой «первого славянского поэта», которую великий римлянин получил в русской литературе XVII в. с легкой руки М. Стрыйковского. Для нас важно отметить, что среди многих русских переводов Овидия в XVII в. перевод А. И. Лызлова — лучший. «Отрывки в „Скифской истории“ Андрея Лызлова оказались наиболее плодотворными в исторической перспективе, и в дальнейшем практика стихотворного перевода развивала, как раз те принципы соответствий, которые воплотил он. Для конца XVII века его переводы могут быть названы адекватными 88».

Лызлов пользовался не только письменными материалами, но и собственными, довольно обширными знаниями. Приведенное им описание днепровских порогов и их окрестностей отражает личное знакомство автора с местностью. Оно отличается от множества подобных описаний, начиная с Константина Багрянородного 89. Специальные знания военного проявились в описаниях Очакова, Шах-Кермена и других турецких городов, крепостей, прикрывавших Азов. Лызлов еще не видел их, но явно готовился к новым (Азовским) походам (л. 139—140об.).

Краткими известиями топографического характера дополнены в «Скифской истории» сведения иностранных источников о Бахчисарае и Перекопе, подробнее перечислены города Крыма, сделан ряд мелких историко-географических дополнений. Так, рассказывая легенду Гваньини о змее, жившем в Крыму под некоей скалой, Лызлов точно указывает, где — «в горах» (л. 125—126, 127; ХСЕ, ч. 8, с. 27) и т. д. {441}

 Лызлов учитывал, что историко-географическая информация его источников частично устарела. Например, Гваньини при описании границ «Татарии» отмечал, что на севере они соприкасаются «с землей русской польского короля» (ХСЕ, ч. 8, с. 29). После воссоединения Украины с Россией и особенно Вечного мира 1686 г. Лызлов должен был написать, что границы «полагаются с полунощныя страны — области московских великих государей, Малороссийское и прочие... от запада, мало от полунощи наклоняяся — земля русская, иже под областию кралевства Полскаго» (л. 127об.). К упоминанию о Черкассах автор добавляет: «... город малороссийский» и т. д.

Поновления требовали и другие иностранные сведения. Так, Гваньини, совершенно справедливо для XVI в., писал о неупотреблении хлеба татарами, за исключением живших на тогдашнем пограничье с украинскими землями (ХСЕ, ч. 8, с. 11—12). Лызлов же отметил, что татары «прежде мало хлеба знали. Ныне, обаче, паче же крымские, от пленников российских зело изучишася земледелству. Сами обаче не пашут, но пленники их. Идеже хлеба ...зело много родится. Сих же пленников употребляют они ко всякому домостройству» (л. 134об.). Достоверность этой информации подтверждается свидетельством шведского дипломата И. Майзера, побывавшего в Крыму в 1651 г., и другими источниками 90. Используя дополнительные сведения, Лызлов указал, что белгородские и очаковские татары «домостройство имеют лучше крымских», сообщил о вывозимых из Приазовья в Стамбул продуктах питания (л. 125об.).

Оригинальны приведенные в «Скифской истории» свидетельства о мужестве татар в бою (л. 133об., «мужественны обаче и смелы об за собою неприятеля взяти»); об их обычае кланяться, не снимая шапок (л. 134, «и не снемлющи их ¥ без шапки кланятися безчестно»); о способе форсирования рек вплавь (л. 132— 132об.) 91; об отличной выучке татарских коней (л. 132, «иныя же от них ¥ в самом тесном месте»). Сознанием дела А. И. Лызлов пишет о тяжких обозах турок и «легкости» татарских войск, окружающих обычно эти обозы (л. 141). Представляет ценность сообщение «Скифской истории» о совместной борьбе донских и запорожских казаков с татарскими набегами (л. 129об. и др.).

Важным элементом работы Лызлова с текстами иностранных источников было приведение всех используемых терминов и понятий в соответствие с принятыми в России второй половины XVII в. При указании расстояний польские мили регулярно переводились автором в московские версты (1 миля = 5 верстам). Автор уверенно пользуется летосчислением как от Рождества Христова (приня-{442}тым на Западе), так и от Сотворения мира, как январским, так и официальным в России сентябрьским годом, но в интересах своих читателей переводит даты на московскую систему. Сохраняя турецкий денежный счет (было бы странно, если бы турки исчисляли деньги по-русски), Лызлов неоднократно поясняет, что одна стамбульская аспра равна «трем деньгам нашим». Турецкий «król» польских хроник в «Скифской истории» правильно именуется султаном, «hetman» — воеводой, «gospodarstwo» — домостройством и т. д. 92 Пояснение дано слову «тимар» и другим специальным терминам 93.

Переводы Лызлова, как правило, очень точны. Тем важнее отметить выявленные нами ошибки «Скифской истории» в переводах. Автор неверно прочитал слова А. Гваньини о численности войска Тимура: цифра в 120 000 превратилась у него в 1 200 000 (л. 29об.; ХСЕ, ч. 8, с. 17). Ближневосточный город Арсарет («Arsaret») назван Лызловым Арсатер (л. 2; Д. Ботеро, Ч. 1, КН. 2, с. 165), а хорошо известное по русским летописям племя хазар — в источнике «gazarowie» — газарами (л. 185; Ц. Бароний, с. 563). Сообщение Гваньини о торговле Крыма «с Москвой, Турцией и прочими татарами» Лызлов переиначил: «...с Москвой и персами» (л. 53об.; ХСЕ, ч. 8, с. 12). Слово «Plinius» в издании Хроники А. Гваньини было приведено с опечаткой — «Phlidius»; в результате вместо Плиния Старшего в «Скифской истории» появился древний ученый Филидий (л. 14; ХСЕ, ч. 8, с. 5—6).

Помимо польской и итальянской историографии, Лызлов обращался в своем труде к античным сочинениям. Он использовал тексты «Истории греко-персидских войн» Геродота и «Истории Александра Великого» Квинта Курция. Однако в целом греко-римская историография оказала влияние на «Скифскую историю» через посредство польских авторов. В литературе указывалось, что и вошедшую в ХР «Повесть о Махмете» А. И. Лызлов привлек в польском, а не отечественном варианте. Об этом свидетельствует более полный, нежели в ХР 94, текст славянской песни о турецкой неволе (л. 300—301 об.) 95. Речь идет, как показывает сравнение, о стихотворении Варшевицкого, помещенном в Хронике Гваньини 96, откуда и заимствован переработанный в «Скифской истории» текст «Повести».

В разделе о турках Лызлов использовал также повесть «Туркия, или Тракия, или Сарацинея», причем привлек более полный, чем в ХР, текст, восходящий к польской литературе 97. Наконец, отражение князем П. С. Серебрянным-Оболенским похода турец-{443}ких войск на Астрахань в 1569 г. описано автором на основе сочинения польского посла к Оттоманской Порте Андрея Тарановского Белины «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань», текст которого был полностью включен в Хронику другого участника посольства — Матвея Стрыйковского 98.

В последней, четвертой, части книги А. И. Лызлов знакомит читателя с собственным переводом знаменитой книги Симона Старовольского «Двор цесаря турецкаго и жительство его в Константинограде». Впервые изданное в Кракове в 1646 г., это сочинение вскоре завоевало широчайшую популярность в Восточной Европе. За полстолетия оно выдержало пять изданий. Уже первое из них немедленно стало известно в России. В реестре № 2 Турецкого двора Посольского приказа за 1646 г. (ЦГАДА) Н. А. Смирнов нашел упоминание о незаконченном переводе первых 16-ти глав книги С. Старовольского. В 1649 г. печатный текст нового издания был привезен в Россию дьяком Г. Кунаковым. А всего во второй половине XVII в. появилось 8 русских переводов книги 99.

Интерес славянского читателя к книге, подробно рассказывающей о Константинополе и его достопримечательностях, укреплениях и торговле, городском и общеимперском бюджете, турецком праве и сословиях, дворцах и всем обиходе турецкого султана, вполне понятен. Знание этих обстоятельств позволяло лучше разобраться в причинах внутриполитических катаклизмов, потрясавших в XVII в. главного неприятеля славян — Османскую империю. В условиях мощного турецкого наступления в Центральной и Восточной Европе первостепенную важность приобрели детальные сообщения Старовольского о турецких арсеналах и цейхгаузах, об организации производства военного снаряжения и мощности судостроительных мастерских. Не меньшую, чем пушки, роль в войнах 2-й пол. XVII-в. играли «золотые солдаты» — драгоценные металлы, монета. Старовольский не из праздного любопытства описывал «утехи» и «милости» султанов, их гарем и шутов, каждый раз отмечая, во что обходится казне то или иное развлечение, даже поломничества в Мекку и церковные праздники. В сочетании с описанием основных доходов, сведения о расходах имели стратегическое значение, характеризуя бюджет империи. Наконец, немаловажное значение имели сведения о традициях, связанные со сменой султанов (когда в Стамбуле обычно разгоралась «смута»), и о мусульманской религии — идеологической основе османской агрессии в Европе.

Перевод книги Старовольского в «Скифской истории» был про-{444}анализирован Е. В. Чистяковой 100. Во многих отношениях он был точен, чем даже работа профессиональных переводчиков, сделанная для царя Федора Алексеевича в 1678 г.

Помимо ряда мелких сокращений текста источника в книге Лызлова, обращает на себя внимание крупный пропуск: 3 листа главы 5 и начало главы 6 в «Скифской истории» опущены, в результате чего после 4-й главы сразу идет 6-я (л. 308об.; ср. ГИМ, Синод, собр., 439, л. 26—29). В отличие от перевода 1678 г., Лызлов часто отходил от текста источника, давая собственные объяснения отдельным фактам, дополнял текст новой информацией и справками.

Уже в первой фразе текста (л. 305) к словам «двор султана турецкаго» Лызлов добавляет: «... с ним же мы, россиане и поляки, ближнее соседство имеем». Свои комментарии автор часто выделяет квадратными скобками, например: «сарай [то есть дом]»; «акведуктум [то есть привод воды подземными трубами]»; «по пяти аспр турецких [аспра — 3 денги российских] » (тут автор не удержался от добавления прямо в текст: «Аспру суть денги серебряныя, подобны денгам Московским»); четыренадесять миль италийских [такожде и верст российских]»; «дыван [то есть общее слушание]»; «цекауз или арсенал султанский [то есть двор различных припасов]»; «цекинов [или червонных золотых]»; «к началнику сарая султанского [или по нашему к казначею двора его] »; и т. п. (л. 305об.—306; 313об., 322об.—333, 338—338об.).

Множество пояснений, отражающих кругозор и исследовательскую работу автора, сделано на полях перевода: «Фонтана — сусуд, из него же вода емлема, нимало убывает»; «Суть то пирамиды яко башни или паче градки деланы над гробами царей Египетских»; «милион — тысяча тысящей»; «копуля (купол.— А. Б.) — свод или сень». Лызлов объясняет слова «фрамуга», «мозаика», «прокуратор», «ковалер», «алхимия», «завой („чалма“)», «библиотека», «латерна», «станца», «перспектива», «миниция» («денежный двор»); автор знает, что «ликтвор» — это «согревательное», а «елексир» — «проносное», что турецкий «алтан» есть «чердак или зрелна», а «яглы» есть «крупы просяны» (л. 306— 307об., 308об.—309об., 320, 321, 322, 324, 326об.—328об., 333, 337 А; ср. л. 314об.). На полях отражены результаты историко-географических разысканий (л. 331, со ссылкой на Ботера, и др.), даны исторические пояснения и поправки (л. 308об.), которые делаются и в тексте (л. 310 и др.). Немало добавлений в тексте имеют антикатолическую направленность (л. 308, 336, 359об. и др.), причем Лызлов приводит в квадратных скобках и все характерные для католической дидактики обличения паствы, сделанные Стрыйковским (л. 359, З60об., 364, 368об., 370об. и др.).

Суммируя наблюдения над использованием в «Скифской исто-{445}рии» российских и иностранных исторических сочинений, мы прежде всего отметим глубину черты, отделяющей авторский текст от его источников, последовательную работу Лызлова по обозначению происхождения используемых сведений в тексте и сносках, его стремление как можно точнее определить границы самих источников. Рационализм Лызлова проявился не только в сравнительно скептическом отношении к сверхъестественным явлениям и убеждении, что объяснение исторических событий кроется в их взаимосвязи, а не в провиденциальной воле. Пожалуй, более цельно он выразился в критическом подходе автора к историческим сочинениям, проявленным на разных уровнях.

Прежде всего Лызлов широко использовал реконструкцию исторических событий на основании разрозненных, зачастую косвенных сведений различных памятников. В «Скифской истории» немало прямых высказываний, подтверждающих ясное представление автора о границах между исторической реальностью, источником и исследователем. Лызлов сознавал, что многих сведений о событиях русской истории «не обретается в летописцах скудости ради их, браней ради и пленений непрестанных от татар»; отмечал, что некоторые народы остались «потаени и незнаеми греком и латинником» и т. д. 101

Использование приемов исторической реконструкции, основанной на сведениях конкретных памятников (а не на распространенном в историографии XVII в. домысливании), в результате чего фактическая насыщенность «Скифской истории» переросла простую сумму выявленных в источниках сообщений, может рассматриваться как аргумент в пользу отнесения труда А. И. Лызлова к числу первых научных сочинений по истории в России.

Для нас важнее обратить внимание на то, что автор использовал результаты реконструкции для проверки достоверности сведений источников. В ряде случаев Лызлов опровергал даже прямые их сообщения. Следует добавить, что критика факта применялась в «Скифской истории» при любой возможности, а не только в связи с обнаруженными автором противоречивыми сообщениями.

Лызлов не избегает противоречий в рассказах различных авторов, а, напротив, выделяет их, давая в одних случаях обоснование предпочтительности определенной версии, в других — объясняя возможность соотнесения сообщений, в третьих — показывая, что противоречие неразрешимо, но не может повлиять на сделанный им вывод. Располагая сведения различных источников по степени достоверности, автор учитывает их происхождение и обращает особое внимание на взаимное подтверждение рассказов независимых памятников.

Помимо древности, одним из важнейших критериев оценки источников при их подборе и использовании, была широта распространения, известность. Желая основывать свои рассуждения на {446} бесспорных фактах, Лызлов избегал или специально оговаривал использование малоизвестных сообщений, отсутствующих в более популярных сочинениях.

Для того чтобы использовать какие-либо сведения, Лызлову было необходимо убедиться в их правильном понимании. Это касалось и хода исторических событий, и отдельных названий, терминов, географических пунктов, расстояний и мер времени. Текст «Скифской истории» отразил большую работу, проведенную автором по атрибуции имен и названий, установлению и переводу дат, подсчету хронологических периодов, уяснению маршрутов движения и численности войск, наконец, просто по пояснению отдельных слов. Это, в свою очередь, позволяло автору уверенно использовать одни сообщения и учитывать внутреннюю противоречивость других.

Критическим было отношение А. И. Лызлова не только к фактическому содержанию, но и к тексту источников. Значительная часть «Скифской истории» представляет собой оригинальный авторский текст с вкраплением оговоренных и отмеченных сносками цитат. В то же время автор использовал близкий к тексту пересказ и даже цитирование отрывков других памятников. Особенно это касается слабо выделенных им русских исторических сочинений: ЛЗЗ, ИАК и КЛ. Но несмотря на то что последние полностью соответствовали рассматриваемой в этом случае теме борьбы Руси с Казанским ханством, Лызлов не ограничился традиционным компилированием.

Прежде всего при подборе использованных в «Скифской истории» отрывков он ориентировался не на их литературные достоинства, а на возможность с их помощью наиболее ясно объяснить ход событий. Далее Лызлов максимально использует фактическую основу этих сочинений, пополняя цитируемый текст сведениями остальных памятников. Наконец, он тщательно исправляет в используемом тексте фактические ошибки, уточняет имена, даты, обстоятельства событий по всем доступным ему источникам. Критическая работа автора с текстами источников не позволяет подходить к текстологическому исследованию «Скифской истории» с традиционными мерками.

Учитывая эти особенности подхода А. И. Лызлова к источникам, мы должны рассматривать окончание его работы над «Скифской историей» в 1692 г. как важный этап в становлении русской источниковедческой мысли, определившей ее развитие в трудах В. Н. Татищева и других историков XVIII в. {447}



1Государственная публичная библиотека им. В. И. Ленина (далее: ГБЛ). Микрофильм 27 235, 1960. Указан Л. В. Черепниным (список сделан с более древнего экземпляра, судя по поздней скорописи — во 2-й пол. XVIII в.; текст обрывается на л. 263 об.).

2Голицын Н. В. Портфели Г. Ф. Миллера. М., 1899. № 15, 81. Неполный список на немецком языке имеется в архиве АН СССР в Ленинграде (Р IV. Оп. 1. № 216. Ящ. 14).

3Клепиков С. А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII—XX века. М., 1959. № 940, 945.

4 Государственный Исторический музей (далее: ГИМ). Ф. Уваровское собрание. Д. 145, 1762 г.; Клепиков С. А. Филиграни... № 1135; Леонид. Описание рукописей графа А. С. Уварова. М., 1894. Ч. III. С. 21, 22 (под № 1322 автор указывает, что Лызлов был не священником, как пишет Филарет, а стольником).

5Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1892. Т. 1, кн. 2. С. 1152. П. К. Хлебникову посвящено первое издание «Скифской истории». М., 1776. Ч. 1, в 8°.

6 ГИМ, ф. Уваровское собрание, д. 145, в 1°, с. 752.

7 Центральный государственный архив древних актов (далее: ЦГАДА). ф. 181. Д. 56.

8 Там же (датируется 50—60-ми гг. XVIII в.). На л. 1 указано: «История Скифская, перевод Лызловым с польского языка». Переплет из плотной бумаги чешуйчатой раскраски свидетельствует об архивной обработке, во время которой, очевидно, и была сделана неверная надпись о переводе.

9 Там же. Л. 255—258.

10ГИМ. Ф. Музейное собрание. Д. 2368, в 1°, полуустав; судя по водяному знаку: герб Амстердама—АО, датируется 1702—1722 гг. (Клепиков С. А. Филиграни... № 885).

11ГИМ. Ф. Вострякова. Д. 868, в 1°, полуустав; водяной знак: герб Амстердама — DI, датируется 1722 г. (Клепиков С. А. Филиграни... № 973).

12 ГИМ. Ф. Уваровское собрание, в 1°, д. 538. По «Описанию...» Леонида, № 1323.

13 ГИМ. Ф. Хлудова. Д. 227. По «Описанию...» Леонида, № 1307.

14Славяно-русские рукописи В. М. Ундольского: Очерк собрания рукописей В. М. Ундольского. М., 1870. С. 20; ГБЛ. Ф. Ундольского. Д. 783, в 1°. Книга заключена в коричневый кожаный тисненый переплет со следами застежек. Судя по водяным знакам (герб Амстердама, а также щит со львом в двойном круге), датируется 90-ми гг.

15ГИМ, ф. Музейное собрание. Д. 1044. Писан поздней скорописью 2-й пол. XVIII в., обрывается на л. 263 об., гл. 4, ч. IV (по печатному изданию — ч. II, с. 79), как в Парижском списке.

16ГИМ. Ф. Музейное собрание. Д. 3408, в 4°, водяной знак (три лилии — герб Франции — и литеры YM) относится к 1711 г. (см.: Briquet Ch. М. Les filigranes... Vol. 1, N 1734; Клепиков С. А. Филиграни... № 1417).

17 ЦГАДА, ф. 181, д. 57, в 1°, на обложке надпись архивиста, возможно К. М. Оболенского. Такие же списки имеются в собрании Воронцова (ф. 34, ЛОИИ) (дата перевода Лызловым книги С. Старовольского указана неверно: (не 1647, а 1686 г.) и в отделе рукописей Новгородского историко-архитектурного музея-заповедника (№ 11213), куда список попал из библиотеки В. С. Передольского.

18Научная библиотека им. А. М. Горького при МГУ (далее: НБГ). 5. Gh 27; в 4°, скоропись, герб Амстердама — FOUMA; Клепиков С. А. Филиграни... № 1002 (датируется 1720—1724 гг.).

19Шевырев. История императорского Московского университета. М., 1855; Иваск. У. Г. Описание русских книжных знаков. М., 1905.

20Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. М.; Л., 1956. Вып. 1. С. 186; Библиотека Академии наук СССР (далее: БАН). Д. 32.4.27, в 4°, скоропись кон. XVII в.

21 Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. С. 186.

22 БАН. Д. 32. 13. 6, скоропись; водяной знак: Pro patria — HS. Имеются киноварные инициалы и заставка в старопечатном стиле.

23БАН. Д. 32.13.6; ГИМ. Ф. Музейное собрание. Д. 627. Текст статьи «О козарех» опубликован в примечании к кн.: Никифор Адрианович Мурзакевич, историк города Смоленска. СПб., 1877. С. 100, 101.

24Текст неполный, отсутствует гл. 7 части IV; датируется 1719—1726 гг. Список описан неверно И. Ф. Голубевым (см.: Голубев И. Ф. Коллекция рукописей. Калинин, 1960. С. 30, 31, № 187).

25Лукьянов В. В. Краткое описание коллекции рукописей Ярославского областного музея // Краеведческие записки. Ярославль, 1958. Вып. III. С. 29, № 64/291, полуустав.

26 ЦГАДА. Ф. 1361. Д. 279, полуустав, второе десятилетие XVIII в. (указан В. Н. Шумиловым).

27Центральная библиотека АН ЛитССР, д. PKF 286. Подробное описание рукописи содержится в кн.: Добрянский Ф. Описание рукописей Виленской библиотеки церковно-славянских и русских. Вильна, 1882. С. 469—474. У Ф. Добрянского приведена дата составления Лызловым перевода книги С. Старовольского: ноябрь ... означающая 7195, т. е. 1686 г.; в скобках эта дата переведена ошибочно: 1683 г.

28Оглоблин Н. Бытовые черты начала XVIII в.: XIV. Дело об «Истории Скифской» // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1904. Ч. III. Смесь. С. 11 и сл.

29 Самарский городской публичный музей и зал императора Александра II: Отчет за 1902—1903 гг. Самара, 1905. С. 9, 23.

30 ГБЛ. Ф. 233 (Полторацкого, 161), д. 39.

31 ГИМ. Ф. Синодальное собрание, д. 460; Савва. Указатель для обозрения Московской патриаршей библиотеки. М., 1858. С. 199.

32Софинов П. Г. Из истории русской дореволюционной археографии. М., 1957. С. 54, 55.

33ГИМ. Ф. Синодальное собрание. Д. 539 (см.: Памятники древней письменности. СПб., 1883. Т. ХLII). 34 ГИМ. Ф. Синодальное собрание. Д. 460.

35Лызлов А.Скифская история. М., 1787. Тит. л.

36 ГИМ. Ф. Синодальное собрание. Д. 460. Л. 304, 332.

1Родословная Лызловых и их послужной список установлены на основании следующих документов: ЦГАДА. Ф. Герольдмейстерская контора. Д. 241. Л. 358— 359 (указано И. А. Голубцовым); Разряд. Московский стол. Ф. 210. Оп. 9; Боярские списки. Оп. 2; Севский стол. Д. 311. Л. 597; Ф. Дополнительный отдел Разряда. Д. 150. Л. 7; Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1869. Т. I, кн. 15467. Л. 21—45, 75— 85; Т. II, кн. 1062. Л. 74—76; Дворцовые разряды. СПб., 1852. Т. III. С. 1053, 1106, 1122, 1149, 1285; Дополнения к тому III Дворцовых разрядов. СПб., 1854. С. 305; см. также: Чистякова Е. В. Об авторе «Скифской истории» А. И. Лызлове // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: (в честь 70-летия А. А. Новосельского). М., 1961. С. 284—289; Лукичев М. П., Чистякова Е. В. К. биографии автора «Скифской истории» А. И. Лызлова // Археографический ежегодник за 1986 год. М., 1987. С. 289—297.

2 ЦГАДА. Ф. Разряд, Безгласный стол. Д. 150. Л. 8. Впоследствии Сныткины жили гулящими людьми в Путивле.

3 Государственный Исторический музей. Ф. Уваровское собрание. Д. 242/1585 в 1°. Л 182.

4Там же. Синодальное собрание. Д. 460. Л. 376 об. Подробнее см.: Чистякова Е. В. «Скифская история» А. И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1963. Вып. 6. С. 30—32.

5Там же. Синодальное собрание. № 460; ЦГАДА. Рукописный отдел Библиотеки МИД. Ф. 181. Ед. хр. 56, 57.

6 ЦГАДА. Разряд, Белгородский стол. Стб. 1407. Л. 7.

7 Там же. Стб. 1429. Л. 272—298.

8Там же. Л. 486—493.

9 Там же. Стб. 1429. Л. 579—581.

10 Там же. 1465. Л. 35.

11 Лукччев М. П.. Чистякова Е. В. Указ. соч. С. 296—297.

1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 1. С. 153.

2 Плеханов Г. В. Избранные философские произведения. М., 1956. Т. 2. С. 645.

3 Чистякова Е. В., Богданов А. П. Да будет потомкам явлено: Очерки о русских историках второй половины XVII века и их трудах. М., 1988.

4Османская империя и народы Центральной и Юго-Восточной Европы. М., 1984.

5 Смирнов Н. А. Россия и Турция в XVI—XVII вв. //Учен. зап. МГУ. М., 1946. Вып. 94. С. 4.

6 Казанская история. М.; Л., 1954.

7 Полное собрание русских летописей (далее: ПСРЛ). Т. VIII. С. 128—144.

8 Православный палестинский сборник. СПб., 1890. Т. X, вып. 3(30).

9 История Казани. Казань, 1988. Кн. I. С. 14, 26, 340.

10 Худяков М. Мусульманская культура в Среднем Поволжье. Казань, 1922. С. 16.

11 См.: Сафаргалиев И. Г. Распад Золотой орды. Саранск, 1960.

12 В действительности московский протекторат распространялся на Казань в 1487—1521 гг. и в 1532—1536 гг. См.: История Казани. С. 340.

13 Гладкий А. И. История о великом князе Московском А. И. Курбского как источник «Скифской истории» А. И. Лызлова // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1982. Т. XIII. С. 43—50.

14 Этот факт отражен и в современной историографии. См.: Крым: прошлое и настоящее. М., 1988. С. 4—5.

15Это нашло отражение и в советской историографии. См.: Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в XVII в. М.; Л., 1948. С. 14.

16 См.: Смирнов В. Д. Крымское ханство под верховенством Оттаманской Порты до начала XVIII в. СПб., 1887. С. 445.

17 В современной литературе см.: Кретова О. К. Русский город Воронеж. Воронеж, 1986. С. 18—19.

18Мацурек И. Турецкая опасность и Средняя Европа накануне и во время падения Константинополя // Bizantino-Slavica. Prague. Т. XIV. Р. 144.

19Под именем Гертука ученые подразумевают великого дуку Луку Нотару. См.: Франчес Э. Классовая позиция византийских феодалов в период турецкого завоевания // Византийский временник. М., 1959. Т. XV. С. 89.

20Удальцова 3. В. Предательская политика феодальной знати Византии в период турецкого завоевания // Византийский временник. М., 1953. Т. VII. С. 120; Она же. О внутренних причинах падения Византии в XV в. // Вопросы истории. 1953. № 7.

21 См. также: Мацурек И. Турецкая опасность и Средняя Европа накануне и во время падения Константинополя. С. 144—145. О личности и роли И. Гунеада см.: Elekes L. Hunyadi hadsereqex. Budapest, 1951.

22Достян И. С. Борьба сербского народа против турецкого ига (XV — начало XIX в.). М., 1958. С. 63—68.

23 См.: Повесть о Скандербеге. М.; Л., 1957.

24 Зимин А. А. Пересветов и его сочинения // Сочинения И. Пересветова. М.; Л., 1956. С 27.

25Описание рукописного отдела Библиотеки АН СССР. М.; Л., 1971. Т. III. С. 400, 402, 405.

26 Сперанский М. Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 211—224.

27Центральный государственный архив литературы и искусства (далее: ЦГАЛИ). Ф. 439. Оп. 2. Д. 35. Л. 67.

28Пекарский П. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова // Отделение русского языка и словесности Академии наук. СПб., 1867. Т. II. № 1. С. 20.

29 Там же.

30Рычков П. И. Опыт казанской истории древних и средних времен. СПб., 1707. С. 5, 6, 12, 25—27, 68—70.

31 Пекарский П. Указ. соч. С. 79.

32 Митрополит Евгений. Словарь русских светских писателей. М., 1845. Т. II. С. 36—37; Старчевский А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. СПб., 1845. С. 84.

33Самарский городской публичный музей и зал императора Александра II: Отчет за 1902 и 1903 гг. С. 23 и сл.

34Хачатрян Р. Г. Армения и армяне в «Скифской истории» Андрея Лызлова // Вест. общест. наук АН АрмССР. 1978. № 6; Он же. Русская историческая мысль и Армения. М., 1987. С. 259 и сл.; Богданов А. П., Гладкий А. И. Лызлов Андрей Иванович // Тр. отдела древнерусской литературы (далее: ТОДРЛ). Л, 1985, т. XXXIX, с. 80—83; Чистякова Е. В.. Богданов А. П. Да будет потомкам явлено... М., 1988. Гл. 9. С. 120—133.

35Семенов-Зусер С. А. Скифская проблема в отечественной науке. Харьков, 1947. С. 11, 12.

1Ср. «Хронику Сарматии Европейской» А. Гваньини (далее: ХСЕ) в польском переводе М. Пашковского, на которую ссылался А. И. Лызлов: Kronika Sarmatyej Europskiej. Kraków, 1611. Тип. Миколая Лобы. Ч. 8. С. 1. Здесь и далее использованные Лызловым издания установлены Ю. А. Мыцыком.

2 Сочинения князя Курбского. СПб., 1914. Т. I. С. 193.

3 ПСРЛ. М., 1968. Т. 31. С. 68.

4 ГБЛ. Собр. ОИДР, № 127, л. 411 об.

5 ГИМ: Забелина 261. Л. 156, 398, 430 об., 637, 655, 201 об.

6 См.: Прозоровский А. А. Сильвестра Медведева «Созерцание краткое лет 7190, 91 и 92, в них же что содеяся во гражданстве» // Чтение в обществе истории и древностей Российских (далее: ЧОИДР). 1894. Кн. 4. С. 1—197.

7ГИМ. Забелина 261. Л. 169об., 172 об., 356, 486об., 496, 499.

8 ГБЛ. Собр. Румянцева, № 413. Л. 119.

9Выписка И. Н. Кичигина была сделана из списка Степенной книги, находившегося в Новгороде и принятого книгописцем за самостоятельный памятник (Государственная публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (далее: ГПБ). Погодина 1953. Л. 73—86об., ср.: ПСРЛ. СПб., 1908. Т. 21, ч. 1. С. 6 и далее).

10ГПБ. Погодина 1953. Л. 73, 90, 136.

11Памятники общественно-политической мысли в России конца XVII века: Литературные панегирики / Подготовка текста, предисл. и коммент. А. П. Богданова. М., 1983. С. 141—143, 147, 157, 159, 165, 168.

12 ГПБ. Погодина 1953. Л. 2 (компиляция на л. 2—71 об.), 137—142 об.

13 ГИМ. Забелина 261. Л. 11, 125, 220, 267 и др.

14 ГБЛ. Собрание ОИДР.№ 127. Л. 14—14 об.

15 ГИМ. Забелина 261. Л. 219 об., 220.

16«Книга степенна царского родословия, иже в Рустей земли в благочестии просиявших богоутвержденных скипетродержателей, иже бяху от Бога, яко райская древеса насаждени при исходящих вод, и правоверием напаяеми, богоразумием же и благодатию возрастаеми, и божественною славою осияваеми явишася, яко сад доброраслен и красен листвнем и благоцветущ; многоплоден же и зрел и благоухания исполнен, велик же и высокъверх и многочадным рождием, яко светлозрачными ветми расширяем, богоугодными добродетельми приспеваем; и мнози от корени и от ветвей многообразными подвиги, яко златыми степенми на небо восходную лествицу непоколебимо водрузиша, по ней же невозбранен к Богу восход утвердиша себе же и сушим по них».

17 Восходящая к редакции 1512 г. «редакция, не деленная на главы», в «Скифской истории» не использована.

18 ПСРЛ. СПб., 1911. Т. 22, ч. I.

19Ср.: <Скифская история» / Изд. Н. И. Новикова. М., 1787. Ч. II. С. 53. Обратив внимание на эту ссылку, гарвардский профессор Э. Л. Кинан, возможно. не поспешил бы объявить «Историю о великом князе Московском» сочинением конца XVII в., производным от «Скифской истории» или, в лучшем случае, от общего с ней источника. См.: Edward L. Keenan. The Kurbskij-Groznyi Apocrypha: The Seventeenth Century Genesis of the «correspondence» Attribuded to Prince A. М. Kurbskij and Tsar Ivan IV. Cambridge, Mass.. 1971. Р. 62—63, 212; Ibid. Putting Kurbskij in his Plase; or: Observations and Suggestions Concerning the Place of the History of the Moscovity in the History of Moscovite Literary Culture//Forschungen zur Osteuropäische Geschichte. 1978. Bd. 24. S. 131—162.

20 См.: Лурье Я. С., Рыков Ю. Д. Археографический обзор // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л., 1979. С. 277—286.

21ЦГАДА. Ф. 210, Московский стол. Д. 526. Л. 352; Д. 551. Л. 78; Д. 596. Л. 179; Д. 1031. Л. 122.

22 ГИМ. Синодальное 460. Л. 376.

23 Лурье Я. С., Рыков Ю. Д. Указ. соч. С. 282—286.

24 Ср.: Чистякова Е. В. «Скифская история» А. И. Лызлова и вопросы востоковедения // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1963. Сб. 6. С. 43—59.

25 «Книга о Манне хлеба животного» (1687) //Прозоровский А. А. Сильвестр Медведев: (его жизнь и деятельность). М., 1896. С. 454 и далее; Белокуров С. А. «Известие истинное» // ЧОИДР. 1885. Кн. 4 (см. также отд. оттиск — М., 1885).

26 ГИМ. Музейное собр., 1499. Он был начат примерно в 1691 г. и выкладки постепенно доведены до 1696 г.

27 ПСРЛ. СПб., 1908—1913. Т. 21, ч. 1—2. Далее все отсылки к СК в тексте даются на страницы этого издания.

28Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей, внесенных в Хронографы русской редакции. М., 1869. Далее все отсылки к ХР в тексте даются на страницы этого издания.

29 ПСРЛ. М.; Л., 1949. Т. 25. С. 144; СПб., 1856. Т. 7. С. 162—163.

30 ПСРЛ. СПб., 1885. Т. 10. С. 143.

31 ПСРЛ. Т. 25. С. 141; Т. 7. С. 159; Т. 10. С. 137.

32Вероятно, в имевшихся у Лызлова рукописях ХР отсутствовало противоречившее этому рассуждению указание: «В лето 6821 в Орде царь Тохта умре, а Озбяк седе на царство» (с. 46); Тохта в «Скифской истории» не упоминается.

33Степень 10, глава б (с. 334).

34 Ср. редакции Истории о Казанском царстве: Казанский летописец (ПСРЛ, СПб., 1903. Т. 29. С. 229—232); Казанская история (далее: КИ) / Сост. Г. Н. Моисеева. М.; Л., 1954. С. 59—60). Далее все ссылки в тексте даются на страницы этих изданий.

35 Разрядная книга 1475—1605 гг. М., 1978. Т. 1. Ч. III. С. 467—470.

36Имя полководца и дату похода Лызлов восстановил по другим источникам (см.: Разрядная книга 1475—1605 гг. М., 1981. Т. II, ч. 1. С. 46—47, под 7067 г.; ИАК. С. 238—240).

37 Сперанский М. Н. Из истории русско-славянских литературных связей. М., 1960. С. 211—224.

38 Ср., например: Памятники древней русской письменности, относящиеся к Смутному времени//РИБ. СПб., 1909. Т. 13 (3-е изд. Л., 1925).

39 Памятники общественно-политической мысли... С. 158—159 и др.

40 ПСРЛ. Т. 7. С. 139—145, 158; ср. с Никоновской летописью (ПСРЛ. Т. 10. С. 105—113, 115—118, 135—136).

41 Розанов С. П. Повесть об убиении Батыя. Пг., 1916.

42 ПСРЛ. Т. 25. С 139—141.

43 Ср.: ХСЕ. Ч. 1. С. 62 и Ч. 9. С. 40.

44 С помощью князей Сеита, Булата и Кучелея, о которых говорится во второй (по А. Попову) редакции ХР (с. 182).

45 Сперанский М. Н. Указ. соч. С. 217—220; Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 26—27.

46 Ср.: Синопсис. СПб., 1810. С. 120—121, 123—124, 190—193, 129—188.

47 В «Скифской истории» и КЛ (с. 212—220) названы 30 сыновей Едигея от 9 жен, а не 70 сынов от 30 жен, как в КИ (с. 49—53).

48 Дополнительные сведения «Скифской истории» восходят к 4-й главе 14-й степени СК (с. 460).

49КЛ. С. 233 и далее (ср. КИ, в которой отсутствует упомянутая Лызловым фамилия Шеина).

50 Разрядная книга 1475—1605 гг. М., 1977. Т. 1.4. 2. С. 190—191.

51 Ср.: Там же. С. 213—215.

52 ПСРЛ. Т. 13. С. 164, 482; Милюков П. Н. Древнейшая разрядная книга. М., 1901. С. 156; Разрядная книга 1475—1605 гг. М., 1978. Т. I ч. 3 С. 412— 413, ср. с. 422—423.

53 Ср. отличия в ПСРЛ. Т. 13. С. 187—190.

54 Там же. С. 191—199.

55 Гладкий А. И. «История о великом князе Московском» А. М. Курбского как источник «Скифской истории» А. И. Лызлова // Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1982. Т. 13. С. 43—50.

56 Наподобие Милютинской Минеи, см.: ГИМ. Син. 804. Л. 327—328 (см. рассказ «О взятии града Казани и о крещении дву царей»).

57 Речь идет о Федоре Львовиче Троекурове, отчество которого в рассказе Курбского можно принять за фамилию.

58 Ср.: «В Правой руке князь Петр Михайлович Щенятев да князь Ондрей Михайлович Курпской» (Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. I. Ч. 3. С. 418).

59Фамилия «Шуйский» применительно к А. Б. Горбатому была малоупотребительна в разрядных книгах.

60 «Боярин и дворецкой Данило Романович Юрьев» назван в соответствующем месте Разрядной книги (Разрядная книга 1475—1605 гг. М., 1978. Т. I. Ч. 3. С. 425).

61 Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 22—24.

62Скрынников Р. Г. Переписка Грозного и Курбского: Парадоксы Эдварда Кинана. Л., 1973. С. 102 и др.

63Фактический материал «Скифской истории» здесь вновь серьезно отличается от Никоновской летописи (ПСРЛ. Т. 13. С. 256—258). Ср.: Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 26.

64 Найденной Лызловым, по замечанию Е. В. Чистяковой, скорее всего, в разрядных книгах. См.: Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 21; Буганов В. И. Разрядные книги как памятник русской культуры // Вест. мировой культуры. 1959. № 6. С. 109. Однако Н. М. Карамзин отметил, что Лызлов пользовался редакцией «Повести», отличной от редакции разрядных книг (см. ниже).

65Карамзин Н. М. История государства Российского. 5-е изд. СПб., 1843. Кн. 3. Примеч. к т. 9. С. 83—84.

66Родословная книга князей и дворян Российских... / Изд. Н. И. Новикова. М., 1787. Ч. 1—2; Спиридов М. Сокращенное описание служеб благородных российских дворян, расположенное по родам их... М., 1810. Т. 1; Иванов П. Алфавитный указатель фамилий и лиц, упоминаемых в боярских книгах... М., 1853; Долгоруков П. Росийская родословная книга. СПб., 1854. Ч. I; Князья Засекины — ветвь князей Ярославских: Родословие // Всемирная иллюстрация, 1885. Т. 33, № 25 (ср. № 26 — Солнцевы-Засекины); Бобринский А. Дворянские роды... СПб., 1890. Ч. 1—2; Лихачев Н. П. Местнические дела 1563—1605 гг. СПб., 1894. Док. № 3; и др.

67 Разрядная книга 1475—1605 гг. Т. I, ч. 1—3. С. 270, 175, 178, 196—197, 440 и др.

68 Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 25.

69 ПСРЛ. Т. 13. С. 177—179.

70 Там же. С. 177—178, 184.

71 Там же. С. 214—215; КЛ. С. 434; КИ. С. 146—147.

72 Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 21—22 28—29.

73 Там же. С. 28.

75См. переиздание, подготовленное И. Даниловичем: Stryikowski M. Kronica polska, litewska, zmodzka i wszistkiej Rusi. Warszawa, 1846. Т. 1—2. Ранее, в 1575—1579 гг., Стрыйковским был создан стихотворный вариант хроники (изданный недавно Ю. Радзишевской): Stryikowski М. О poczatkach, wywodach, driclosciach, sprawach ricerskich i domowych slawnego narodu litewskiego, zemoidskiego i ruskiego. Warszawa, 1978.

76 См.: Relacie jowszechue... Kraków, 1609.

77 Tarbik I. Piotr Skarga. Warszawa, 1978. S. 113—117.

78 [Baronius С.]. Roczne dzieje kościlne ob warodzenia Pana Boga nasiego Iesusa Cristusa, wybrana f rocznych dricjow kościelnych Cesaria Baroniusia... Kraków, 1607.

79 Второе издание датировано 1554 г., третье — 1564 г. Далее все ссылки на второе издание.

80 См.: Kromer M. Kronika Polska, ksiag XXX. Kraków, 1611.Далее ссылки даются на переиздание хроники в 1857.

81 Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 38.

82Здесь Лызлов вслед за источниками путает имя золотоордынского хана Тимур-Кутлука со среднеазиатским завоевателем Тамерланом (Там же. С. 39—40).

83 Там же. С. 39.

84 Там же. С. 38—39.

85Мы можем говорить, разумеется, лишь о предшественниках в освещении отдельных вопросов, ибо в целом по своей тематике книга Лызлова была и остается уникальной.

86Подробнее см.: Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М., 1983. С. 47—48.

87«Водкой» в XVII в. называли лекарственные настойки и кислоты; водка как алкогольный напиток не имела широкого распространения.

88 Николаев С. И. Овидий в русской литературе XVII века // Русская литература. 1985. № 1. С. 208—210.

89Развитие этнического самосознания славянских народов в эпоху раннего средневековья. М., 1982. С. 272.

90Мыцык Ю. А. Записки иностранцев как источник по истории Украины (вторая половина XVI — середина XVII вв.). Днепропетровск, 1981. С. 27.

91Ср. с сообщением путешественника 30-х гг. XVII в.: Боплан Г. Л. де. Опис України//Жовтень. 1981. № 4. С. 75.

92Ср.: Бельский М. Указ. соч. Л. 196 об.; ХСЕ. Ч. 8. С. 1—2, 8, 12, 29.

93 См. оригинальный текст на л. 279 об. в квадратных скобках.

94 Ср.: ГБЛ. Собр. Румянцева. № 457. Л. 496—503.

95Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 36.

96 ХСЕ. Ч. 9. С 46.

97 Соболевский А. И. Переводная литература Московской Руси XIV—XVII вв. СПб., 1903. С. 88.

98 Чистякова Е. В. «Скифская история»... С. 36—37.

99Шесть из них описаны (см.: Иссерлин Е. М. Лексика русского литературного языка второй половины XVII в.: Автореф. Л., 1961). К ним следует прибавить упомянутый перевод ЦГАДА и перевод краковского издания 1689 г., сделанный князем М. Кропоткиным в Белграде (ГБЛ. Муз. собр. № 608 (Пискарева № 173). Л. 35). Рукописи указаны Е. В. Чистяковой.

100Чистякова Е. В. «Скифская история» А. И. Лызлова и труды польских историков XVI—XVII вв. //ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. XIX. С. 351—352.

101 Там же, с. 29.

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова