Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Эрнест Лависс, Альфред Рамбо

ИСТОРИЯ XIX ВЕКА

К оглавлению

Том 5. Часть 1. Революции и национальные войны. 1848-1870.

ГЛАВА I. РЕВОЛЮЦИЯ 1848 ГОДА И РЕАКЦИЯ ВО ФРАНЦИИ. 1848—1852


I. Февральская революция


Манифестация 22 февраля.

Банкетная кампания в пользу избирательной реформы вызвала во Франции, а в особенности в Париже, политическое возбуждение, которое неожиданно привело к революции. На все требования реформы король и министерство отвечали систематическим отказом; на банкетную кампанию они ответили фразой тронной речи, в которой король предостерегал страну от волнений, “разжигаемых враждебными и слепыми страстями” (28 декабря 1847 г.). Министерское большинство палаты высказалось против реформы в проекте ответного адреса на тронную речь, составленную в том же духе, что и адрес. Проект обсуждался долго и оживленно; оппозиция, состоявшая из левой и левого центра, предлагала поправку, но большинство отвергло ее и приняло адрес (12 февраля 1848 г.). В Париже комитет XII округа (предместье Сен-Марсо) организовал банкет; назначенный на январь, затем отложенный, он был в конце концов запрещен министерством. Во имя свободы собраний оппозиция оспаривала право правительства запретить частный банкет; восемьдесят семь депутатов обещали присутствовать на этом банкете. Банкетная комиссия назначила сбор в полдень 22 февраля в церкви св. Магдалины (Мадлэн); она пригласила национальных гвардейцев явиться в мундирах, но без оружия, для встречи депутатов, которые должны были составить колонну для следования в зал, предназначенный для банкета. Это явилось бы демонстрацией протеста против запрещения собрания.

В ночь с 21 на 22 февраля правительство расклеило воззвание, которым воспрещались как предполагавшееся шествие, так и всякие сборища вообще; протестуя против этого, депутаты заявили, однако, что от участия в банкете они отказываются. Но публика, ожидавшая манифестации, собралась вокруг церкви. Было пасмурно, моросил мелкий дождь. Сначала явились студенты с левого берега Сены, затем рабочие заняли площадь Согласия. Толкались, пели Марсельезу и Песню жирондистов, кричали “Да здравствует реформа!” Драгуны и городская полиция несколько раз атаковали толпу, но не слишком рьяно; с наступлением сумерек толпа начала кое-где строить баррикады, разграбила оружейную лавку, а вечером зажгла в Тюильрийском саду костры из стульев и деревьев.

До сих пор еще нельзя было говорить ни о восстании, ни даже о бунте; это была толпа, собравшаяся для демонстрации; она волновалась, не имея еще ни вождей, ни определенной цели. Старый республиканский штаб, руководивший восстаниями в первые годы царствования Луи-Филиппа, был дезорганизован со времени неудачи, постигшей в 1839 году Барбеса и Бланки. Оставалось только несколько небольших тайных обществ, разучившихся сражаться; главное из них — Общество времен года — насчитывало не более 600 членов. Газета республиканской партии Реформа (La Reforme), редактируемая Флоконом и Ледрю-Ролленом, влачила жалкое существование: у нее не было и 2000 подписчиков. Вечером 21 февраля вожди партии, собравшись в помещении газеты, решили воздержаться от участия в манифестации, чтобы не доставить правительству удобного случая раздавить их; вечером же 22 февраля, после неорганизованного выступления первого дня, они все сошлись на том, что положение дел не таково, чтобы пытаться произвести революцию.


Падение Гизо (23 февраля).

Восстание началось в ночь с 22 на 23 февраля; рабочие старых республиканских кварталов восточной части Парижа (Сен-Мартен, Сен-Дени, Сен-Марсо) построили баррикады и вооружились. Кое-где слышались ружейные выстрелы.

Сначала правительство не хотело пускать в дело войска; оно распорядилось созвать национальную гвардию. Но тогда выяснилось, что с 1840 года парижская буржуазия отвернулась от короля. Национальные гвардейцы собрались, но, за исключением первого легиона, отказались выступить против инсургентов и кричали “Да здравствует реформа!”. Некоторые кричали даже “Долой Гизо!” и мешали движению войск; другие направились к Бурбонскому дворцу, чтобы склонить депутатов потребовать реформы.

Луи-Филипп испугался; он призвал к себе сначала министра внутренних дел Дюшателя, затем Гизо. В результате обсуждения они пришли к выводу, что нужно или распустить национальную гвардию, или согласиться на реформу. Король не хотел прибегнуть к первому средству, Гизо не мог согласиться на второе. Тогда Луи-Филипп решил расстаться с Гизо и пригласил своего личного друга Моле составить министерство. Моле обратился за содействием к Тьеру, который заявил, что “не намерен входить в кабинет, в котором он не был бы первым министром”. После нескольких часов тщетных попыток Моле вечером 23 февраля заявил королю, что ему не удалось составить министерство.

Известие об отставке Гизо, объявленное в полдень в палате депутатов, было встречено бурными приветствиями толпы и национальной гвардии; вечером была иллюминация; казалось, что восстание прекратилось. И префект полиции сказал: “Дадим этому бунту умереть естественной смертью”.


Республиканское восстание (24 февраля).

До этого момента борьба шла лишь между двумя группами роялистов: министерством Гизо и династической оппозицией, которую поддерживала национальная гвардия. Падение Гизо являлось лишь победой партии реформы. Но баррикады еще не были разобраны, а инсургенты еще были вооружены. Республиканская партия воспользовалась волнением, чтобы обратить его против Луи-Филиппа и против монархии.

Вечером 23 февраля толпа, вышедшая из восточных кварталов, двигалась по большим бульварам, распевая песню Плошки (Des lampions!). По дороге в нее влилась группа, манифестировавшая с факелами под окнами Насьоналя. Дойдя до улицы Капуцинов, толпа перед зданием министерства иностранных дел, где жил Гизо, начала кричать: “Долой Гизо!” Здание охранялось отрядом солдат; какой-то неизвестный, находившийся в толпе манифестантов, произвел выстрел по отряду. [Это неверно. Народная демонстрация, под красным флагом проходившая с пением Марсельезы по улицам Парижа, была почти в упор расстреляна с бульвара Капуцинов частью четырнадцатого линейного полка. Легенда о выстреле из толпы была пущена в ход офицерами в целях оправдания массового убийства народа. Точное число жертв этого расстрела неизвестно, но, по всем данным, оно достигало 50 человек. — Прим. ред.] Солдаты ответили залпом в густую толпу; около пятидесяти человек упали, более двадцати оказались убитыми.

Республиканцы, — вероятно, те, что группировались вокруг Насьоналя, — немедленно воспользовались этими трупами, чтобы организовать демонстрацию. Пять трупов были сложены в телегу, запряженную одной лошадью; молодой парень с факелом поместился на сиденье для освещения всего происходящего; какой-то рабочий взобрался на телегу; время от времени он поднимал труп молодой женщины, показывал народу ее шею и грудь, залитые кровью, и кричал: “Мщение! Убивают народ!” Кортеж двигался по бульварам, возбуждая на своем пути публику. Видевшие это разошлись во все стороны, рассказывая всем и каждому, что правительство, обманувшее народ, теперь избивает его.

В ночь с 23 на 24 февраля все восточные кварталы Парижа покрылись баррикадами; с шести часов утра движение по улицам стало невозможным. На этот раз республиканцы выступали открыто; они уже не кричали, как накануне, “Да здравствует реформа!”, но — “Да здравствует республика!”

Около двух часов ночи обеспокоенный Луи-Филипп послал за Тьером. Пробравшись через баррикады, Тьер ночью же прибыл в Тюильри. [Приводимый ниже диалог был опубликован одним англичанином, Нассау Сениором, которому Тьер сам передал содержание этого разговора; записав его, Нассау Сениор дал Тьеру его просмотреть.]

— Ну, — сказал король, —составили ли вы какое-нибудь министерство?

— Составил ли я министерство, государь? Но ведь я явился только за приказаниями вашего величества.

— А, вот как! Вы не желаете служить короне?

— Нет, государь, я не желаю служить в ваше царствование.

— Ну, хорошо, поговорим серьезно. Кого вы можете взять себе в сотрудники?

— Одилона Барро.

— Прекрасно, — ответил король, — Одилон Барро дурак, но хороший человек.

— Господина де Ремюза.

— Идет!

— Дювержье де Горанна.

— О нем я и слышать не хочу.

— Ламорисьера.

— В добрый час! Теперь перейдем к делу.

— Нам необходима парламентская реформа.

— Вздор! Вы получите палату, которая даст нам скверные законы, а быть может и войну.

— Я прошу прибавить только от пятидесяти до ста тысяч новых избирателей и — это не бог весть какая уступка! — распустить палату, действующую в настоящее время.

— Это невозможно! Я не могу расстаться с моим большинством.

— Но если вы отвергаете и меры, которые я предлагаю, и средства, которыми я рассчитываю оперировать, то как могу я вам служить?

— Я дам вам Бюжо в качестве главнокомандующего. Он подавит бунт, а там мы посмотрим.

— Бюжо только усилит раздражение.

— Нет, он внушит страх, а именно в этом мы и нуждаемся.

— Устрашение имеет смысл только тогда, когда за ним стоит достаточная сила. Располагаем ли мы этой силой?

— Вот что, мой дорогой, разыщите Бюжо, поговорите с ним, соберите ваших министров, приходите ко мне в восемь часов утра, а там посмотрим.

— Но пока мы еще не министры.

— Конечно, ни вы, ни я не связаны никакими обязательствами. Но как бы дело ни уладилось, вы должны быть главой... А сейчас нужно объявить в Монитере, что вы и Барро назначены нашими министрами.

— Но мы не министры, мы, может быть, никогда ими и не будем.

— Это не важно — мне нужны ваши имена.

— Мое имя к услугам вашего величества, но я не могу распоряжаться именем Барро.

— Мы и не скажем, что вы приняли сделанное вам предложение, а только — что вам поручено сформировать кабинет.

Луи-Филипп своей рукой набросал заметку, гласившую, что король поручил Тьеру и Одилону Барро составить новый кабинет.

Бюжо, ночью назначенный главнокомандующим армии и национальной гвардии в Париже, прибыл около четырех часов утра в главную квартиру, на площадь Карусели (в то время это место большей частью было занято извилистыми улицами). Сведения относительно количества войск, находившихся в распоряжении главнокомандующего, расходятся: министерство считало, что располагает 40000 человек, Тьер говорит, что их не было и 20000. Солдаты, по словам Бюжо, “были деморализованы, так как простояли в полном вооружении около шестидесяти часов в холодной грязи, не получая ничего, кроме трех рационов сухарей, и оставались пассивными наблюдателями того, как восставшие нападали на городскую полицию, рубили деревья, разбивали уличные фонари и поджигали караульные будки. У большинства солдат было не более десяти патронов... Лошади были измучены, им не давали овса, а люди больше двух суток не слезали с них”. Бюжо добавляет: “Я доставлю себе удовольствие перебить побольше этой сволочи; это что-нибудь да значит”. Он послал три колонны занять Пантеон, Ратушу и Бастилию; третья колонна была остановлена толпой на Монмартрском бульваре.

Тьер объехал своих министров; Барро согласился принять портфель, но протестовал против назначения Бюжо, заявив: “Если мы ставим себе задачей успокоить народ, то не должны обременять себя самым непопулярным человеком в Париже”. На это Тьер возразил: “Нам предстоит, вероятно, выдержать жестокую борьбу; зачем же мы станем лишать себя услуг первого солдата в Европе?” Тьер и Барро пустились в путь; у каждой баррикады они говорили, что министерство сменено и что народу будет дано удовлетворение. Но перестрелка на бульваре Капуцинов оставила в душе народа непобедимое недоверие; толпа отвечала: “Король нас обманывает! Он собирается расстреливать нас картечью”. — “Нет, — возражал Тьер, — мы министры, а не убийцы”. — “А Бюжо?” — кричали ему. Одилон Барро был потрясен. “Бюжо, — сказал он Тьеру, — подходит Гизо, но не нам”.

В Тюильри Тьер нашел короля; тот только что встал с постели и объявил, что принимает всех министров.

— Нужно распустить палату, — сказал Тьер.

— Это невозможно, я не могу расстаться с большинством, которое так хорошо понимает мою политику.

— Необходима реформа.

— Это мы увидим, когда минует кризис. Но не об этих предположениях мне приходится говорить с вами. А вот что нужно сделать сегодня?

— Государь, мы еще не состоим вашими министрами, но если бы мы и были ими, то не могли бы взять на себя проведение политики репрессий. Гизо — еще министр. Он и Бюжо как раз подходят для подавления бунта, а я не имею никакого права давать вам советы.

— Не будем говорить о конституционных глупостях. Вы прекрасно знаете, что о Гизо не может быть и речи. Что же мне делать?

— Прежде всего я полагаю, что Ламорисьер будет более популярным командиром национальной гвардии, чем Бюжо.

Ламорисьер, присутствовавший при этом разговоре, согласился принять на себя командование национальной гвардией под начальством Бюжо, который сохранял звание главнокомандующего. Король послал Бюжо приказ сконцентрировать свои силы у Тюильри. Правительство надеялось склонить на свою сторону национальную гвардию и боялось использовать регулярные войска, ставшие слишком непопулярными. Бюжо, недовольный полученным приказом, передал его войскам, стоявшим на бульваре. Но, возвращаясь обратно по бульварам, войска, шедшие узкой колонной с пушками в арьергарде, были разрезаны бунтовщиками, отделены от своей артиллерии и совершенно деморализованы; некоторые батальоны подняли ружья прикладами вверх и перешли на сторону народа.

Тогда Ламорисьер с Одилоном Барро отправились на бульвары, чтобы попытаться успокоить национальных гвардейцев. Тьер вернулся во дворец, чтобы снова повидаться с королем. Было десять часов. “Волна поднимается, поднимается, — сказал Тьер, — через два часа она поглотит нас всех”. И он предложил королю выехать из Парижа, отправиться в Сен-Клу, призвать армию, а затем взять Париж приступом (тот план, который ему суждено было осуществить впоследствии против Коммуны). Луи-Филипп, удалился, чтобы посоветоваться с королевой и с Гизо. Вместо того чтобы согласиться на предложение Тьера, он решил показаться войскам.


Отречение Луи-Филиппа.

Луи-Филипп выехал верхом; но на площади Карусели национальные гвардейцы встретили его криками “Да здравствует реформа!” и скрестили штыки над его конем. Король ответил: “Она дарована”. Однако этот прием явно его обескуражил; он внезапно остановился и вернулся во дворец. Из окон домов, расположенных на площади Карусели, началась стрельба.

Пока король колебался, не зная, что предпринять, республиканцы перешли в наступление. Тщетно Барро заявлял, что король согласен на уступки, что составлено министерство левого центра, что палата распускается, что отдан приказ прекратить огонь. Толпа отказывалась ему верить. Воззвание, расклеенное деятелями Реформы, гласило: “Луи-Филипп приказал нас убивать, как это сделал Карл X; пусть он и отправляется вслед за Карлом X”. Около десяти часов инсургенты из восточных кварталов заняли Пале-Рояль, защищавшийся двумя ротами солдат; пост Шато-д'О (ныне не существующий) преграждал им дорогу к Тюильри. Между этим постом и инсургентами через площадь Пале-Рояль завязалась продолжительная перестрелка; это было единственное сражение за всю Февральскую революцию; оно задержало движение народа к Тюильри и дало королю время обсудить положение, а затем бежать.

Вернувшись с Тьером в Тюильри, король застал там нескольких оппозиционных депутатов. Вдруг вошел Кремьё: “Я прошел большую часть Парижа, — сказал он. — Еще не все потеряно. Народ не примет Бюжо или Тьера, но министерство Барро, составленное целиком из членов левой, с Жераром в качестве главнокомандующего, будет встречено с восторгом”. — “Ради всего святого, государь, — воскликнул Тьер, — сделайте эту попытку!” Луи-Филипп уступил и подписал назначение Барро и маршала Жерара. Но оповестить об этом народ уже не было времени. Посланный, принесший Тьеру известия о его семье, заявил, что с минуты на минуту можно ждать появления толпы и что осталось одно средство — отречение Луи-Филиппа. Этой ценой удастся, быть может, спасти престол для графа Парижского. Герцог Немурский подошел к королю.

— Слышите, государь, необходима страшная жертва.

— Мое отречение? Я готов передать вам бразды правления.

— Боюсь, — ответил герцог Немурский, — что этой жертвы будет недостаточно. Я еще менее популярен, чем ваше величество. Регентство следует вручить герцогине Орлеанской.

Луи-Филипп поговорил с обоими сыновьями, затем перешел в салон королевы, где собрались королева, герцогини Орлеанская, Немурская, Монпансье, их дети, статс-дамы, Гизо и де Бройль. Сцена слез и вздохов длилась десять минут. Луи-Филипп вернулся, окруженный дамами королевской семьи, и опустился в кресло. Герцогиня Орлеанская воскликнула: “Государь, не отрекайтесь от престола! Корона слишком тяжела для нас, вы один в состоянии ее носить”. Из передних комнат доносились крики: “Отречение! Отречение!” Королева, склонившись к Луи-Филиппу, обняла его со словами: “Они не стоят такого доброго короля”.

Наконец, уступая настояниям присутствующих и герцога Монпансье, Луи-Филипп решился: он подписал отречение от престола, вопреки уговорам королевы и Бюжо. Внук его, граф Парижский, должен был стать королем под именем Луи-Филиппа II, а регентство переходило к матери молодого принца, герцогине Орлеанской. Но уже не оставалось времени объявить об отречении. Инсургенты подожгли казарму поста Шато-д'О и подошли к Тюильри. Луи-Филипп и его семья сели в две закрытые кареты и двинулись по набережным, эскортируемые кирасирами. Войска рассеялись. Толпа, не встречая сопротивления, ворвалась во дворец, разрушила трон и выбросила через окна королевскую мебель, причем ни одна вещь не была украдена.


Образование временного правительства.

Герцогиня Орлеанская по совету своего секретаря удалилась вместе с сыном в Бурбонский дворец. Она явилась в палату депутатов; большинство встретило ее восторженными приветствиями и провозгласило регентшей от имени графа Парижского.

Но вскоре вооруженная толпа заполнила зал заседаний с криками “Низложение!”. Председатель надел шляпу и объявил перерыв заседания. Ледрю-Роллен, единственный депутат социалистической партии [Автор этой главы более, чем многие другие его коллеги, оказывается беспомощным в анализе причин, движущих сил и партийной борьбы во время Февральской революции. Совершенно ошибочно считая Ледрю-Роллена, врага социализма, социалистическим депутатом, автор лишает себя возможности разобраться в действительных причинах поведения этого политика и всей представляемой им широкой мелкобуржуазной демократии. Выступив вместе с рабочим классом и его организациями против монархии Луи-Филиппа, мелкобуржуазная демократия после победы революции поспешила переменить союзника, противопоставив социалистическим стремлениям пролетариата свой блок с крупной буржуазией — с партией “трехцветных” республиканцев. Вместе с последними мелкобуржуазные демократы сражались против пролетариата в июньские дни. Как только победа упрочила буржуазный строй, “трехцветные” республиканцы открыто порвали с демократическими республиканцами, и мелкая буржуазия, лишившись поддержки разбитых ее же руками рабочих, стала жертвой крупного капитала. Ледрю-Роллен был типичным представителем мелкобуржуазной демократии, этой многочисленной категории мелких собственников, колебавшихся между пролетариатом и буржуазией, искавших какой-то “средней” линии между ними и в решительные моменты становившихся на сторону буржуазии. — Прим. ред.], обращаясь к толпе, сказал: “Во имя народа, который вы представляете, я требую молчания”. Он протестовал против регентства, затем предложил составить временное правительство, назначенное не палатой, а самим народом. Ламартин поднялся на трибуну, произнес хвалебную речь “славному народу, который в течение трех дней сражается за низвержение вероломного правительства”, и потребовал назначения временного правительства, “задача которого — немедленно принять необходимые меры для призыва всей страны высказать свое мнение”.

В это время новая толпа вооруженных людей ворвалась в зал с криками “Долой палату! Не нужно депутатов!” Председатель объявил заседание закрытым. Но часть депутатов левой осталась в зале. Ламартин зачитал список имен; толпа отвечала на каждое имя то криками одобрения, то протестами. Так народом был принят список членов временного правительства, заготовленный республиканцами Насьоналя; в него вошли Дюпон де л'Эр, Араго, Ламартин, Ледрю-Роллен, Кремьё, Мари, Гарнье-Пажес — все депутаты.

В то время как в палате составлялось правительство, республиканцы-социалисты [Республиканцами-социалистами автор называет все ту же группу мелкобуржуазных демократов, возглавлявшихся Ледрю-Ролленом и группировавшихся вокруг газеты Реформа. — Прим. ред.], собравшись в редакции газеты Реформа, составляли свой список. Это был тот же список Насьоналя с прибавлением нескольких имен из своих: Флокон, секретарь Реформы; Луи Блан, автор Организации труда; Альбер, рабочий-механик, вождь тайного общества Времена года. Затем, следуя партийной традиции, все отправились в Ратушу и там провозгласили республику; Коссидьер взял на себя префектуру полиции, а Араго — почту.

Как и в 1830 году, в Париже образовалось два революционных правительства; как и в 1830 году, правительство, провозглашенное в Бурбонском дворце, прошло по улицам, наполненным восставшими, направляясь в Ратушу; здесь оно сформировалось, поделив министерские портфели между своими членами. Но оно не посмело, как в 1830 году, отделаться от правительства Ратуши звонкими фразами; оно решилось принять в свой состав деятелей Реформы. Так как министерские портфели были уже распределены, их внесли в список в качестве “секретарей”. И все вместе они остались 13 Ратуше под охраной рабочих. [Временное правительство, возникшее в результате победы революции, по своему составу не могло не отражать того сложного классового соотношения сил, которое сложилось в февральские дни. Огромное большинство правительства состояло из представителей буржуазии. Тот факт, что в состав правительства было введено два лица, считавшихся представителями рабочего класса, и что рабочий класс в результате февральских боев оказался вооруженным, не мог говорить ни о чем другом, как о том, что февральские события являлись прологом к вооруженной борьбе буржуазии о социалистическим пролетариатом. — Прим. ред.]


II. Временное правительство


Первые мероприятия временного правительства.

Обе группы — Насьоналя и Реформы, — действовавшие совместно для низвержения Луи-Филиппа, очутились бок о бок во временном правительстве. Обе эти группы были республиканскими. Они единодушно решили принять название Временного правительства Французской республики — название, которое с 25 февраля стало официальным. Применяя на практике свои общие принципы, временное правительство, помимо отмены дворянских титулов, декретировало свободу печати с отменой гербового сбора, свободу политических собраний, право для всех граждан вступать в национальную гвардию. Эти три меры совершенно изменили условия политической жизни в Париже. Немедленно возникло более сотни дешевых политических газет, продававшихся в розницу; эти газеты распространялись в рабочей среде и создали общественное мнение, благоприятное для социалистов. Почти во всех кварталах основаны были клубы, куда каждый вечер приходили рабочие послушать дебаты по политическим вопросам. Самый деятельный из этих клубов — Права человека — возглавлялся старыми руководителями тайных обществ — Собрие и вышедшим из тюрьмы Бланки. Рабочие массами вступали в национальную гвардию; число национальных гвардейцев Парижа, составлявшее к 1 февраля 56751, к 18 марта достигло цифры 190000. Таким образом, благодаря народным газетам, клубам и национальной гвардии в течение нескольких дней сорганизовалась новая сила, достаточная, чтобы господствовать над Парижем.

В среде временного правительства шли раздоры между двумя разнородными группами, которые совместно совершили революцию. Деятели Насьоналя, парламентские республиканцы, хотели ограничиться политическим переворотом; им хотелось как можно скорее созвать собрание, которое должно было организовать республику; это была партия демократической республики, партия трехцветного знамени. Деятели же Реформы в политическом перевороте видели лишь средство к совершению социальной революции [Это неверно. Группа Реформы и не помышляла о социалистическом перевороте, об отмене права частной собственности или даже о сколько-нибудь глубоких и решительных социальных реформах. Но автор склонен называть “социальной революцией” все, что хоть немного выходит из рамок чисто политических перемен, касающихся парламента, избирательного права, формы правления и т. п. — Прим. ред.]; они хотели воспользоваться своей властью для того, чтобы улучшить положение рабочих, а чтобы иметь достаточно времени для осуществления проектируемых ими реформ, отсрочить насколько возможно созыв Национального собрания; это была партия демократической и социальной республики, фамильярно называемая demos-soc; она приняла знамя тайных обществ — красное знамя. Ледрю-Роллен принадлежал одновременно к обеим группам и держался нерешительной тактики.

В первые дни между этими группами существовала только глухая вражда. Каждая из них проводила меры, согласные с ее собственной политикой; партия Реформы стремилась удовлетворить требования парижских рабочих, партия Насьоналя — успокоить остальную Францию.

В провинции революция была встречена с изумлением, но без противодействия; провозглашение республики принято было в городах без всякого протеста; армия была спокойна, а известнейшие генералы Бюжо и Шангарнье заверили правительство в своей преданности. Буржуа и чиновники боялись слова “республика”, которое в их воображении связывалось с террором; но они выставляли напоказ республиканские чувства, чтобы отвратить от себя преследования, казавшиеся им неизбежными. Правительство для их успокоения отменило смертную казнь за политические преступления. Ледрю-Роллен, министр внутренних дел, отозвал прежних префектов и назначил вместо них правительственных комиссаров, которым поручено было упрочить республику; но в остальных ведомствах служащие остались на своих местах. 25 февраля в Ратушу явилась толпа рабочих, требовавших замены трехцветного знамени красным — символом социальной республики; их принял Ламартин, который спас трехцветное знамя, произнеся свою знаменитую речь: “Красное знамя, которое вы нам предлагаете, побывало только на Марсовом поле, где оно волочилось в крови народа в 91 и 93 годах, тогда как трехцветное знамя обошло весь мир, разнося повсюду имя, славу и свободу отечества”.

Для успокоения Европы Ламартин, занимавший пост министра иностранных дел, разослал дипломатическим агентам Франции за границей циркуляр 2 марта: “Война, ставшая роковой и славной необходимостью в 1792 году, теперь не является принципом Французской республики. Французская республика никому не намерена объявлять войну. Она не будет также вести подпольной зажигательной пропаганды в соседних государствах”.

Партия социальной республики, со своей стороны, принуждала правительство к принятию мер, которых требовали рабочие.

25 февраля вооруженная толпа, ворвавшись в зал, где заседало правительство, заявила, что народу нужны реформы, и Луи Блан с согласия своих коллег тут же набросал декрет, составленный на основе его собственной доктрины: “Правительство Французской республики обязуется гарантировать рабочему его существование трудом. Оно обязуется обеспечить работу для всех граждан. [Требование “права на труд” являлось боевым лозунгом парижского пролетариата, формулой, в которой нашли свое выражение революционные требования пролетариата в революции 1848 года. Право на труд в буржуазном смысле есть бессмыслица, жалкое “благочестивое пожелание” (Маркс), так как оно в капиталистическом обществе не может быть осуществлено. Право на труд могло быть осуществлено только при отмене наемного труда, уничтожении капиталистической частной собственности на средства производства. За “правом на труд” в революции 1848 года стояло июньское восстание парижского пролетариата. Учредительное собрание, поставившее пролетариат вне закона, предало анафеме “право на труд”. Только Великая Октябрьская социалистическая революция, ликвидировавшая капиталистический строй, осуществила “право на труд”, т. е. право каждого гражданина на получение гарантированной работы, закрепила это право в Сталинской Конституции победившего социализма. — Прим. ред.] Оно признает за рабочими право объединяться в союзы для пользования законными плодами своего труда. Временное правительство передает рабочим принадлежащий им миллион, который будет снят с цивильного листа, отныне уничтожаемого”. На следующий день декретом 26 февраля этот принцип проводился в жизнь: “Правительство постановляет немедленное учреждение национальных мастерских”. Это была формула Луи Блана. [Ничего подобного учреждаемым национальным мастерским Луи Блан никогда не предлагал. Его идея заключалась в образовании целой системы “социальных мастерских”, т. е. ассоциаций, как промышленных, так и сельскохозяйственных, причем государство дает этим ассоциациям капитал и средства на обзаведение, а также устанавливает цены на вырабатываемые ассоциацией (или, точнее, данной отраслью промышленности) товары. Эти цены 1) покрывают все издержки производства, в том числе и заработную плату рабочих, и 2) дают еще сверх того некоторую чистую прибыль, которая образует особый фонд, и этот фонд к концу года распределяется между всеми рабочими данной отрасли производства во всей стране. По мысли Луи Блана, за правительством остаются функции общего регулятора производства, следящего за спросом и предложением, предупреждающего промышленные кризисы и т. д. В основе теории Луи Блана лежит в корне ошибочная мысль о “солидарности” интересов буржуазии и пролетариата. — Прим. ред.]

25 февраля большая манифестация рабочих явилась в Ратушу со знаменами, несущими на себе лозунг: Организация труда (таково было заглавие сочинения, создавшего популярность Луи Блана), и потребовала немедленного учреждения министерства прогресса. Луи Блан поддержал это требование — его коллеги отказали. Луи Блан не решился использовать ту силу, которую в этот момент давала ему масса его приверженцев, и пошел на компромисс. Декрет 28 февраля признал в принципе требования рабочих: “Принимая во внимание, что революция, совершенная народом, должна быть произведена в его интересах; что пора положить предел продолжительным и несправедливым страданиям рабочих; что вопрос о труде является вопросом величайшей важности; что не существует вопроса более высокого и более достойного забот республиканского правительства; что задачей Франции является серьезное изучение и решение проблемы, поставленной в настоящее время перед всеми промышленными нациями Европы...” Но в действительности вместо требуемого министерства дано было согласие лишь на учреждение Правительственной комиссии для рабочих, которой специально была поручена забота об участи последних. Луи Блан и Альбер, назначенные членами этой комиссии, водворились в Люксембургском дворце. Следствием этого было удаление их из Ратуши, что подорвало влияние социалистической партии в правительстве. [Образование так называемой Люксембургской комиссии было чрезвычайно ловким тактическим шагом буржуазии. Во-первых, Луи Блан и Альбер фактически отстранялись от участия в правительстве. Во-вторых, наиболее острые социальные проблемы, выдвигаемые пролетариатом, переадресовывались правительством в лишенную всяких средств и всякого аппарата Люксембургскую комиссию, которая, прикрываясь своим звонким названием Правительственной комиссии для рабочих, самим фактом своего существования умеряла боевое настроение пролетариата и открывала широкие возможности для маневров буржуазии. Люксембургская комиссия и возглавлявший ее Луи Блан своей политикой затушевывания антагонистических интересов пролетариата и буржуазии — политикой соглашений — предавала интересы пролетариата, парализуя его активность и подготовляя его разоружение и разгром. — Прим. ред.] Затем был решен основной вопрос о созыве избирателей для выборов депутатов в Национальное собрание, которому предстояло установить политический строй Франции. В принципе обе партии были согласны; 24 февраля Ламартин сказал в палате: “Временное правительство должно будет... созвать всю страну, всех тех, кому звание человека дает права гражданина”. Таким образом, без прений было принято всеобщее избирательное право, которое сразу вырвало политическую власть из рук привилегированного избирательного корпуса, состоявшего из каких-нибудь 250000 человек, и передало ее народной массе, насчитывавшей 9935000 избирателей. Декретом 4 марта все совершеннолетние граждане призваны были выбрать 900 народных представителей по системе департаментских избирательных списков, относительным большинством, без перебаллотировки. Вопреки желанию социалистической партии выборы были назначены на 9 апреля.


Манифестации.

Парижская буржуазия, растерявшаяся в первые дни революции, понемногу набралась смелости и начала делать попытки стряхнуть с себя господство рабочих. Борьба вылилась в форму манифестаций перед Ратушей, целью которых было оказать давление на правительство. Во время реорганизации национальной гвардии упразднены были отборные роты стрелков и гренадер, составленные из буржуазии. Гвардейцы, входившие в состав этих рот, толпой явились в Ратушу (16 марта) и потребовали, чтобы им предоставлено было право носить прежнюю форму (вот почему эта манифестация и названа была “манифестацией медвежьих шапок”). На следующий день рабочие, полагая, что буржуазия угрожает правительству, собрались на Марсовом поле и под предводительством клубов толпою двинулись к Ратуше, где вожди их предъявили правительству их требования. Они находили, что срок для выборов слишком короток, и требовали его продления на неопределенное время, чтобы дать социалистам возможность склонить на свою сторону народ. Правительство уступило и отложило выборы до 23 апреля. Таким образом, манифестация 17 марта окончилась победой рабочих. [Рабочая демонстрация 17 марта была ответом на антиправительственные выступления, имевшие место 16 марта. Эта демонстрация обнаружила двусмысленное положение пролетариата, выступившего против буржуазии, но на стороне буржуазной республики. День 17 марта еще раз показал, что рабочий класс не отказывается от февральских завоеваний и без боя не уступит своих позиций. — Прим. ред.]

Но социалистическая партия, опиравшаяся исключительно на парижское население, была ничтожным меньшинством; против нее была даже половина Парижа. Временное правительство относилось к ней все враждебнее по мере того, как росло сопротивление в департаментах. В борьбе с рабочими национальными гвардейцами оно опиралось на буржуазных национальных гвардейцев и на двадцать четыре батальона мобильной гвардии (так называемых мобилей), составленной из юношей, навербованных за плату в 30 су за день. [В эту мобильную гвардию попало очень много молодежи из крестьян — мелких землевладельцев, огородников, садоводов близких к Парижу сел и деревень, работающих на столицу. Слухами о социалистическом “разделе” собственности возбуждали ненависть мелких собственников и парижских ремесленников, что давало возможность крупной буржуазии использовать мобильную гвардию в качестве орудия в борьбе с пролетариатом в 1848 году. Мобили отличились особенной беспощадностью при подавлении рабочего восстания в июньские дни. — Прим. ред.]

Решительным днем был день манифестации 16 апреля. Клубы и люксембургские делегаты созвали рабочих на Марсово поле, чтобы двинуться оттуда к Ратуше и представить петицию временному правительству: “Народ требует демократической республики, уничтожения эксплуатации человека человеком и организации труда посредством ассоциации”. Кроме того, речь шла еще о продлении срока дня выборов. 40000 манифестантов, двигавшихся плотными рядами со знаменами клубов, направились через весь Париж к Ратуше. Но министр внутренних дел Ледрю-Роллен, колебавшийся до тех пор между двумя партиями, решился примкнуть к буржуазии; он приказал бить сбор в Париже, и враждебные социалистам национальные гвардейцы сбежались со всех сторон с оружием в руках. У Ратуши манифестанты натолкнулись на вооруженных национальных гвардейцев, встретивших их криками “Долой коммунистов!” Правительство приняло манифестантов очень плохо и заставило удалиться, пропустив между двумя рядами национальных гвардейцев. С этого дня партия социальной революции потеряла всякое влияние на временное правительство.


Действия временного правительства.

Во время этой внутренней борьбы и до открытия Национального собрания временное правительство применило в форме декретов общие принципы республиканской партии. Оно отменило рабство негров во французских колониях, а также гербовый сбор с периодических изданий; повысило процент, уплачиваемый сберегательными кассами, до пяти ввиду того, что “справедливость властно требует установления равенства между доходами богача и бедняка”; наконец, оно отменило налог на соль во Франции (15 апреля) и октруа (городские ввозные пошлины на мясо и вино в Париже) (19 марта).

Революция вызвала внезапный кризис, остановивший всю деловую жизнь. Казна была совершенно пуста. Правительство попыталось заключить заем, но он не был покрыт; оно обратилось с воззванием к патриотическим пожертвованиям, но это оказалось лишь поводом для патриотических манифестаций. В конце концов, следуя принципам либеральной политической экономии, осуждавшей косвенные налоги, правительство установило чрезвычайный добавочный налог в 45 сантимов с каждого франка прямых налогов. Это были те знаменитые “45 сантимов”, которые восстановили против республики крестьян. [Вся финансовая политика временного правительства сводилась к всесторонней защите интересов финансовой аристократии и переложению государственных расходов на плечи трудящихся масс. Уплачивая досрочно проценты по государственным бумагам, устанавливая принудительный курс для билетов Французского банка, спасая от банкротства десятки других банков, временное правительство увеличило на сорок пять процентов каждый франк четырех прямых налогов, падавших на крестьян. Революция для крестьянства олицетворялась в дополнительных налогах. Своей финансовой политикой, проводимой под видом защиты республики и удовлетворения интересов рабочего класса, буржуазия изолировала пролетариат от крестьянства и подготовляла условия для разгрома пролетариата. — Прим. ред.]


Люксембургская комиссия и национальные мастерские.

Обещания, данные рабочим со стороны временного правительства, привели к созданию двух учреждений — Люксембургской комиссии и национальных мастерских. И комиссия и мастерские, основанные правительством крайне неохотно, лишены были средств, необходимых для правильного их функционирования, и сознательно извращены с целью скомпрометировать партию, требовавшую их учреждения.

Правительственная комиссия для рабочих заседала в Люксембургском дворце в помещении бывшей палаты пэров под председательством Луи. Блана. Прежде всего он пригласил представителей от рабочих разных ремесел, чтобы выслушать их мнение о настоятельных нуждах и “подготовить разрешение вопросов труда”. На приглашение комиссии явилось двести человек. Делегаты потребовали в первую очередь тех реформ, которые ближе всего затрагивали их интересы. Комиссия передала эти требования временному правительству, которое немедленно обратило их в декреты (2 марта). “Принимая во внимание, что слишком продолжительный физический труд не только разрушает здоровье работника, но также препятствует его умственному развитию и этим нарушает его человеческое достоинство; что эксплуатация рабочих подрядчиками, берущими заказы из вторых рук, крайне несправедлива, притеснительна и противоречит принципу братства”, правительство сократило рабочий день на один час (10 часов вместо 11 в Париже, 11 часов вместо 12 в провинциях) и запретило подряды из вторых рук. Фактически этот декрет не применялся, он так и остался в области благих пожеланий.

Комиссия, лишенная средств для практических действий, превратилась в дискуссионное общество. Луи Блан пригласил туда экономистов различных направлений; некоторые из них отозвались на это приглашение (Жан Рейно, Видаль, Пеккёр, Дюпон-Байт, Воловский, Консидеран).

10 марта состоялось общее собрание рабочих делегатов (242 человека), а 17 марта — собрание делегатов от хозяев (231 человек); на этих собраниях произносились примирительные речи. Затем 20 марта учреждена была смешанная комиссия, состоявшая из 10 рабочих и 10 предпринимателей, к которым были присоединены экономисты; она издала Общий доклад комиссии, содержавший план социальных реформ, составленный Видалем и Пеккёром. Были попытки организовать третейские суды между хозяевами и рабочими; хотели даже основать из рабочих производственные товарищества; но в конце концов все свелось к тому, что безработные портные были собраны в освободившейся долговой тюрьме Клиши, где они по заказу государства шили мундиры для национальных гвардейцев. От всей Люксембургской комиссии остался только рабочий комитет, основанный Луи Бланом 28 марта для подготовки выборов; это был Центральный комитет люксембургских делегатов, который впоследствии должен был превратиться в один из руководящих органов недовольных рабочих.

Национальные мастерские основаны были министром торговли Мари, противником Луи Блана. Дело шло о предоставлении работы безработным, весьма многочисленным в Париже, где по случаю революции большинство заводов закрылось (кроме того, много безработных прибывало в столицу из провинции). Луи Блан хотел организовать настоящие производственные ассоциации, субсидируемые государством, в которых каждый рабочий мог бы найти занятие, соответствующее его профессии. Правительство приняло название, но отвергло сущность. Собранных в национальных мастерских рабочих оно использовало для земляных работ в Париже. Во главе этих мастерских поставлен был воспитанник Центральной школы Тома; он организовал рабочих по-военному: 10 человек составляли отделение; 5 отделений — бригаду; 4 бригады — взвод; 16 бригад — роту. Рабочие получали по 2 франка в день (начальник отделения 2,5 франка, бригадир — 3 франка).

Но скоро работа оказалась на исходе, а количество рабочих увеличилось: с 25000 человек 16 марта число их возросло до 66000 к 16 апреля и до 100000 в мае. Тогда число рабочих дней в неделю было сокращено до двух, с платой по 2 франка, а в остальные прогульные дни рабочим платили по франку (всего 8 франков в неделю), при этом их отправили на Марсово поле копать землю. [Э. Тома рассказывает, что он предлагал Мари употребить эти деньги на выдачу пособий фабрикантам, которые таким образом могли бы сохранить своих рабочих и дать им соответствующую работу, но Мари отказал, добавив, что “правительство твердо намерено осуществить этот опыт, который сам по себе может привести только к хорошим результатам, так как он докажет самим рабочим всю пустоту и фальшь нежизненных теорий и откроет им глаза на вред, связанный для них с этими теориями, а когда они впоследствии образумятся, то их благоговейное отношение к Луи Блану исчезнет. Тогда тот потеряет весь свой престиж, всю свою силу и перестанет представлять опасность для общества”.] Таким образом, получилась масса недовольных, доведенных почти до нищеты людей, которые целыми днями обсуждали политические вопросы и слушали речи социалистических пропагандистов.

Оба эти учреждения — Люксембургская комиссия и национальные мастерские, — систематически парализуемые правительством, не осуществили ни одной социальной реформы; но они сплотили рабочих и дали им вождей, создавших из них боевую силу. Манифестацию 16 апреля организовал Люксембургский комитет, и двинулась она из национальных мастерских с Марсова поля.


III. Учредительное собрание


Открытие Учредительного собрания.

Национальное собрание, избранное 23 апреля путем всеобщей подачи голосов и открывшееся 4 мая, было по своему составу республиканско-демократическим. Восстановлен был революционный принцип вознаграждения депутатов, которого тщательно избегала цензовая монархия (la monarchie censitaire); представители народа получали 25 франков в день. К власти пришли почти сплошь новые лица; из 900 депутатов около 800 были республиканцами. Но довольно сильное меньшинство, состоявшее из крупных землевладельцев, избранных при поддержке духовенства, не выступая открыто против республики, требовало политики реакции (в то время это слово не употреблялось еще в неблагоприятном смысле) против “покушений” социалистических демократов.

Огромное большинство было враждебно настроено против парижских рабочих; оно хотело демократической республики, но отнюдь не социального переворота. Чувства свои это большинство обнаружило разными способами: заявляя, что временное правительство оказало важные услуги отечеству; избрав (9 мая) исполнительную комиссию из пяти членов (Араго, Гарнье-Пажес, Мари, Ламартин и Ледрю-Роллен), которые прежде входили в состав временного правительства и известны были своим враждебным отношением к Луи Блану; отказав, наконец, создать министерство труда.


15 мая и июньские дни.

Парижские рабочие, крайне недовольные результатами выборов и собранием, отказались принять участие в празднике Согласия. Клубы решили идти толпой к собранию, чтобы представить петицию, требующую вмешательства Франции в пользу угнетенной Польши.

15 мая к собранию двинулась огромная толпа рабочих и вооруженных национальных гвардейцев. По-видимому, не все руководители этой манифестации имели одинаковые намерения. Люксембургский комитет, Луи Блан и Альбер рассчитывали ограничиться мирной манифестацией. Но вожаки клубов, старые революционеры, как Бланки и Барбес, хотели воспользоваться удобным случаем и произвести революцию. [Барбес уже с апреля выступал против революционных рабочих и поддерживал клеветническую кампанию, имевшую целью скомпрометировать Бланки. — Прим. ред.]

Так как Бурбонский дворец охранялся плохо, толпа проникла туда и ворвалась в зал заседаний с криками “Да здравствует Польша!”. Один из народных вождей, Юбер, воскликнул: “Именем народа объявляю Национальное собрание распущенным!” Затем провозглашено было временное правительство, в котором Луи Блан и Альбер, несмотря на свои, протесты, фигурировали рядом с Барбесом и Бланки. В это время другая толпа овладела Ратушей. Но революционеры торжествовали недолго. Забили тревогу; национальная гвардия и мобили сбежались и освободили собрание. Альбер и Барбес были арестованы (и впоследствии осуждены Верховным судом в Бурже); Луи Блан, которому также грозил арест, эмигрировал.

Раздраженное собрание решило уничтожить национальные мастерские и назначило комиссию, докладчиком которой был избран легитимист-клерикал Фаллу. Рабочие, которым грозила потеря последнего заработка, организовались для сопротивления; 15 мая они лишились своих политических вождей, но у них оставались еще Люксембургский комитет и делегация национальных мастерских; в национальных мастерских они были организованы по-военному, а как национальные гвардейцы — вооружены. Ввиду этого Национальное собрание в течение некоторого времени не решалось вступить с ними в борьбу.

Наконец комиссия представила свой доклад, в котором предлагала закрыть национальные мастерские. 21 июня министр общественных работ издал постановление, которым национальные мастерские объявлялись закрытыми, а рабочие приглашались поступить в армию в качестве солдат или же быть готовыми к отправке в провинцию на земляные работы.

Делегация из 1200—1500 рабочих, посланная Люксембургским комитетом и национальными мастерскими, со знаменами отправилась к правительству для заявления протеста. Министр Мари ответил: “Если рабочие не желают уйти честью, мы принудим их к этому силой” (23 июня).

В тот же вечер, в шесть часов, в Пантеоне состоялась большая сходка, на которой рабочий Пюжоль произнес речь. На следующий день в шесть часов утра Пюжоль собрал у Бастильской колонны толпу из 7000 рабочих; присутствующие опустились на колени и воскликнули: “Свобода или смерть!” Одна молодая девушка принесла Пюжолю букет; тот привязал его к древку знамени. Гражданская война началась.

Рабочие удалились в свои кварталы, забаррикадировались в них и послали правительству требование восстановить национальные мастерские и распустить собрание. Но собрание объявило осадное положение и вручило военному министру, генералу Кавеньяку, диктаторскую власть. Исполнительная комиссия вышла в отставку, и Кавеньяк сосредоточил всю власть в своих руках. Он имел в своем распоряжении 20000 солдат, мобильную гвардию и национальную гвардию западных кварталов. Позднее прибыли еще национальные гвардейцы из пригородов и департаментов.

Битва продолжалась четыре дня (с 23 по 26 июня). Инсургенты держались оборонительной тактики; правительственные войска должны были атаковать их в восточных кварталах, под убийственным огнем. 24-го у них взяты были северные предместья (Пуассоньер и Сен-Дени), а также квартал Пантеона; 25-го — предместье Сен-Марсо; вслед за этим они были окружены в главном своем квартале — Сент-Антуанском предместье [Именно 25 июня в предместье Сен-Марсо был убит генерал Бреа, а в Сент-Антуанском предместье сражен был пулей парижский архиепископ Аффр, шедший уговаривать инсургентов.], где 26-го захвачены были последние бойцы. С обеих сторон борьба велась с крайним ожесточением; противники обвиняли друг друга в избиении пленных и раненых. Захваченные в плен инсургенты (около 11000) были: массами брошены в тюрьмы и подверглись жестокому обращению [Тысячи человек были расстреляны 25, 26, 27, 28 июня и в другие дни без всякого суда на улицах, во дворах казарм и мэрий, у себя на дому. — Прим. ред.]; затем по постановлению Национального собрания их целыми партиями отправляли в ссылку. Июньские дни надолго создали самые враждебные отношения между рабочими и буржуазией и довершили упадок социалистической организации: правительство закрыло тридцать две газеты. [Июньское восстание 1848 года было первой великой гражданской войной между пролетариатом и буржуазией. Целью восстания было низвержение буржуазного господства и замена его диктатурой пролетариата. Спровоцированный на преждевременное выступление пролетариат потерпел поражение в силу громадного материального превосходства сил противника, отсутствия правильного и всеобъемлющего руководства и своих стратегических и тактических ошибок.

Июньское восстание показало, что пролетариат не может вести успешную борьбу за уничтожение капиталистического строя, не имея монолитной организации своего авангарда. Июньское восстание окончательно определило социалистическую природу одного лишь пролетариата и нанесло решительный удар всем мелкобуржуазным, домарксовым формам социалистических учений. Июньское восстание показало, что причиной поражения пролетариата являлось отсутствие у него союза с трудящимся крестьянством и мелкой буржуазией городов. Наконец, июньское восстание, суммируя опыт буржуазно-демократических революции, показало, что если все прежние революции усовершенствовали буржуазную государственную машину, то пролетарская революция должна разбить и заменить ее новыми органами — органами пролетарской диктатуры. Анализу июньских событий и всей революции 1848 года во Франции посвящены работы Маркса “Классовая борьба во Франции” и “Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта”. — Прим. ред.]


Конституция 1848 года.

Собрание сохранило осадное положение до 29 октября. Глава исполнительной власти Кавеньяк составил министерство из антисоциалистических республиканцев и назначил главнокомандующим национальной гвардии роялиста Шангарнье.

Затем Собрание приступило к выработке конституции. Сначала оно вотировало декларацию прав. “Перед лицом бога и именем французского народа собрание провозглашает: “Франция принимает республиканский образ правления...” “Французская республика — республика демократическая”. Легитимист Ларош-Жаклен сказал: “Мне хотелось бы, чтобы это слово (республика) истолковывалось в смысле, не дающем предлога для ружейных выстрелов”. А Дюпен пояснил: “Это слово означает всеобщее, и прямое избирательное право”.

“Принципами республики являются: свобода, равенство и братство, а в основе ее лежат: семья, труд, собственность и общественный порядок”. Декларация признает за гражданами право “союзов, собраний, петиций, высказывания своих мыслей в печати или иным способом”; она отвергает “произвольное лишение свободы, домовые обыски, исключительные суды, смертную казнь, рабство и цензуру”. Она обещает даже социальные реформы: бесплатное первоначальное обучение, профессиональное образование, равенство в отношениях между хозяевами и работниками, страховые кассы, организацию кредита и общественного призрения (ни одна из этих реформ, в действительности не была осуществлена).

Споры главным образом сосредоточились вокруг статьи 8, касавшейся вопроса о труде. Первый проект, составленный комиссией до восстания (20 июня), признавал “право всех граждан на труд и на призрение”. В августе этот текст был заменен неопределенной формулой [“Республика должна охранять личность гражданина, его семью, религию, собственность и труд, а также дать возможность каждому получить необходимое для всех людей образование. Она должна братской помощью обеспечить существование нуждающихся граждан либо путем предоставления им работы в пределах возможности, либо путем выдачи пособий лицам, неспособным к труду”.], которая и была принята подавляющим большинством голосов. Так исчезло “право на труд”, провозглашенное временным правительством.

Конституция 1848 года организовала правительственную власть на основании двух теоретических положений: 1) “Все государственные власти исходят от народа и не могут передаваться по наследству; 2) разделение властей составляет основное условие свободного правительства”. Поэтому установлены были две власти — обе исходящие от французского народа. Законодательную власть народ поручал однопалатному собранию, состоящему из 750 депутатов, избранных всеобщей подачей голосов; исполнительную власть он вручал гражданину, избираемому на четыре года в президенты республики и не подлежащему переизбранию. Государственный совет, избираемый собранием, должен был подготовлять законопроекты. Греви предложил учредить только пост избираемого собранием председателя совета министров, но его поправка была отвергнута.

Располагая централизованным правительством Франции, непобедимой армией и многочисленным корпусом чиновников, привыкших властвовать над страной, один лишь президент получил в свое распоряжение реальную силу, которая отдавала в его власть всю страну. Рядом с ним Собрание с его чисто абстрактной законодательной властью являлось совершенно бессильным и беззащитным учреждением. Таким образом, судьба республики зависела от решения практического вопроса: каким образом будет избираться президент? Часть республиканцев желала, чтобы его избирало собрание; в таком случае избран был бы Кавеньяк, и будущность республики была бы обеспечена. Но большинство находило более сообразным с демократическим принципом избрать президента путем всеобщего избирательного права. Ламартин, воображавший себя достаточно популярным, чтобы быть избранным народом, произнес знаменитую речь: “Жребий брошен! (Alea jacta est!) Пусть выскажутся народ и бог! Предоставим что-нибудь провидению!” Собрание большинством 602 голосов против 211 решило, что президент будет избираться всеобщей подачей голосов; после этого, чтобы удержать президента в пределах долга, Собрание требовало от него присяги на верность конституции и в случае нарушения этой присяги грозило ему преданием верховному суду.


Избрание Луи-Наполеона.

Глава семьи Бонапартов, Луи-Наполеон, укрывшийся в Англии, воспользовался французской революцией для того, чтобы вернуться во Францию. 25 февраля он прибыл в Париж и, так как был немедленно выслан временным правительством, поручил вести за себя агитацию своим друзьям. В то время не существовало еще императорской партии. На апрельских выборах в Учредительное собрание за Наполеона не голосовали, и никто не принял всерьез группу, проходившую по улицам Парижа с возгласами на мотив Плошек (Lampions): “[На]полеон, полеон, мы возьмем свое!” (Poleon, Poleon, nous l'aurons!) Но имя Наполеона оставалось популярным. При дополнительных выборах в июне Луи-Наполеон был избран 84000 голосов в Сенском департаменте и, кроме того, прошел в трех других департаментах. Тогда послышались крики “Да здравствует император!” и появились бонапартистские газеты.

Избрание президента республики было назначено на 10 декабря; кандидатами были Кавеньяк, Луи-Наполеон, Ледрю-Роллен — кандидат социалистов, Ламартин и Распайль. Кавеньяк являлся представителем антисоциалистической республиканской партии. Монархически-католическая партия, прозванная “партией порядка”, незадолго до того сорганизовалась под руководством Комитета улицы Пуатье, во главе которого стояли вожди трех роялистских фракций: орлеанист Тьер, легитимист Берье и католик Монталамбер. Эта партия предложила Кавеньяку свою поддержку на следующих четырех условиях: он должен провести закон о закрытии клубов (они были закрыты только временно), сохранить в Париже 50000 солдат, не признавать Франкфуртского собрания (Тьер был ярым противником немецкого единства) и оказать сардинскому королю помощь против республиканцев. Кавеньяк отказался связать себя определенными обязательствами. Тогда комитет решил признать кандидатом “партии порядка” Луи-Наполеона, который обещал все, чего от него хотели.

За Луи-Наполеона были роялисты и католики; за него же была масса избирателей из крестьян и рабочих, не получивших никакого политического воспитания и не знавших другого имени, кроме имени Наполеона. Он был избран 5434226 голосами, причем громадное большинство получил даже в наиболее республиканских департаментах (Соны и Луары, Изера, Дрома). Кавеньяк получил только 1498000, Ледрю-Роллен — 370000 и Ламартин — 7910 голосов. [Автор намеренно не указывает на тот факт, что наряду с перечисленными лицами на президентских выборах 10 декабря баллотировался коммунист Распайль. Кандидатура Распайля, выдвинутая вскоре после июньского поражения, говорила, что пролетариат не сложил своего оружия, она указывала на политическое размежевание между пролетариатом и мелкобуржуазной демократией. Выдвижение кандидатуры Распайля было крупным самостоятельным, актом оформляющейся пролетарской партии. Голосование за Распайля была демонстрацией против буржуазного общества. Распайль собрал 36 920 голосов.

Абсолютное большинство голосов досталось Луи-Наполеону Бонапарту, кандидатуру которого поддержало крестьянство, выразившее этим свое осуждение буржуазной республике. Для крестьян Бонапарт был не личностью, а обманчивой традицией и своеобразной программой борьбы с республикой богачей, обременявшей их новыми налогами. Кроме крестьян, за Бонапарта отдали свои голоса большинство мелкой буржуазии, а также представители крупного капитала, разочарованные в парламентаризме и стремившиеся к установлению сильной диктаторской власти. Выборы 10 декабря были шагом в сторону реставрации монархической власти во Франции. — Прим. ред.]


Конец Учредительного собрания.

Водворившись в Елисейском дворце, Луи-Наполеон составил министерство из членов правой под председательством Барро [По рассказу Тьера (Нассау Сениору), он отказался будто бы составить министерство, и это он наметил Наполеону его будущих министров; он якобы советовал ему носить штатское платье, окружить себя докладчиками и держаться по-американски просто; но президент поступил как раз наоборот.], причем портфель народного просвещения получил католик Фаллу. Префектом полиции назначен был воинствующий бонапартист Карлье, а в департаменты посланы были префекты, которые начали гонения на республиканские эмблемы — деревья свободы и фригийские колпаки.

Учредительное собрание, в огромном большинстве состоявшее из республиканцев, беспомощно смотрело на действия исполнительной власти, а монархическое меньшинство открыто заявило ему, что, выполнив свою миссию, оно должно уступить место Законодательному собранию. Такой именно смысл имело предложение Рато, которое, несмотря на протесты комитетов, было принято большинством трех голосов (8 января).

Затем возник вопрос о том, чтобы “покончить с собранием” силой. Шангарнье, доверенный генерал роялистской партии, командующий национальной гвардией Сенского департамента и войсками Парижа, располагал всеми военными силами столицы. Утром 29 января он приказал бить сбор и наводнил улицы Парижа солдатами. Обеспокоенное бюро собрания вызвало Шангарнье, который спустя два часа приказал ответить, что он задержался у президента республики, а что войска собраны для подавления восстания. Этот инцидент так и не получил объяснения. Барро уверял, будто дело шло о мятеже мобильной гвардии. Возможно, что это была попытка государственного переворота. Вечером в Елисейском дворце Луи-Наполеон имел тайное совещание с Шангарнье, Тьером, Моле и де Бройлем. Шангарнье хотел разогнать собрание силой; Тьер объявил эту идею абсурдом: “Дайте этому собранию накричаться, Барро не уступит ему в крикливости: он прямо создан для этой роли; это его ремесло, и он исполняет его добросовестно”. Тьер советовал “отложить героическую, но тяжелую операцию государственного переворота вплоть до того момента, когда болезнь настолько укоренится и примет такой опасный оборот, что применение этого решительного средства будет оправдываться обстоятельствами”. Луи-Наполеон, по обыкновению молчаливый, одобрил отсрочку насильственных мер. А Шангарнье, уходя, сказал Тьеру: “Вы заметили, какую мину скорчил президент? В конце концов — это трус”.

Конфликт между Учредительным собранием и президентом вспыхнул по вопросу об итальянской политике. Республиканское большинство собрания хотело прийти на помощь Сардинскому королевству, которому угрожали австрийцы; Луи-Наполеон, чтобы угодить католической правой, хотел восстановить папу и уничтожить Римскую республику. Собрание вмешалось в это постановлением 30 марта: “Если исполнительная власть для более верного обеспечения неприкосновенности пьемонтской территории и для более твердой охраны интересов и чести Франции считает необходимым подкрепить дипломатические переговоры частичной и временной оккупацией Италии, то она найдет в собрании полную поддержку”. По совету Тьера президент согласился на вмешательство в итальянские дела, но обратил его против Римской республики. Он заставил собрание вотировать чрезвычайный кредит на трехмесячную военную экспедицию; Барро уверял, что в данном случае дело идет только “об охране французского влияния и защите цивилизации”. Но экспедиционный корпус, отправленный под командой Удино в Чивитавеккию, двинулся к Риму и был отброшен. Республиканское большинство собрания немедленно приняло резолюцию: “Собрание приглашает правительство безотлагательно принять необходимые меры, для того чтобы итальянская экспедиция не отвлекалась более от предназначенной ей цели”. Не считаясь с постановлением собрания, президент 8 мая написал Удино: “Нашим солдатам оказан был враждебный прием, наша воинская честь задета”.

Однако собрание отвергло предложение о предании министров суду и даже отказалось выразить им недоверие (329 голосами из 620); но когда министр внутренних дел официально сообщил о результатах этого голосования департаментам, то собрание вотировало такой порядок дня, который принудил правительство выйти в отставку. Учредительное собрание могло бы продолжить свое существование впредь до окончательного принятия органических законов, дополняющих конституцию, но оно дало себя поймать на удочку правой и вотировало поправку, совпадающую с предложением Рато. 26 мая собрание разошлось.


IV. Законодательное собрание


Выборы и открытие Законодательного собрания.

Законодательное собрание, состоявшее из 750 депутатов, выбранных 13 мая 1849 года относительным большинством по системе департаментских избирательных списков и открывшееся 28 мая, по соотношению партий существенно отличалось от Учредительного собрания. Прежнее республиканское большинство (партия Кавеньяка) упало до 70 человек. Крайняя левая, принявшая традиционное название Горы, сорганизовалась для выборов под руководством избирательных комитетов “Республиканская солидарность”, “Друзья конституции”, которые призвали демократические чувства страны на борьбу с врагами республики. Составленный Феликсом Пиа манифест 55 представителей Горы содержал даже некоторые обещания социальных реформ: реформы воинской повинности (в смысле устранения неравенства), отмены налогов на предметы первой необходимости, прогрессивного налога на чистый доход, эксплуатации государством железных дорог, рудников и каналов, государственного страхования и кредитов. [“Мы хотим признать за всеми право на собственность, основанное на праве на труд. Что такое право на труд? Это право на кредит. Что такое право на кредит? Это право на капитал, т. е. на орудие труда... Нужно, чтобы государство не занимало, а давало взаймы, чтобы оно выдавало ссуды как под недвижимое, так и под движимое имущество”.] Гора насчитывала 180 депутатов, выбранных главным образом в восточных и южных департаментах и в Париже. Против этих 250 республиканских депутатов клерикально-монархическая коалиция улицы Пуатье провела около 500 представителей “партии порядка”, орлеанистов, легитимистов и сторонников, слияния обеих фракций; бонапартистов было очень немного.

Исполнительная власть и собрание согласны были совместно действовать против республиканской партии; они стремились раздавить ее, отняв у нее все средства пропаганды и действия: республиканские газеты, политические союзы, светскую школу и всеобщее избирательное право.


13 июня и поражение Горы.

Когда получены были известия о битвах под стенами Рима, партия Горы перешла в наступление. Организованные для выборной агитации комитеты составили протест против правительства, нарушившего пятую статью конституции, которая гласила: “Французская республика уважает иностранные национальности... и никогда не употребит своих сил против свободы какого-либо народа”. Ледрю-Роллен потребовал от собрания предания суду президента республики и его министров. На объяснения Барро и на крики правой он ответил следующим заявлением, которое затем повторил: “Конституция была нарушена, мы будем защищать ее даже с оружием в руках” (11 июня). Собрание отвергло предложение. На следующий день Ледрю-Роллен и некоторые депутаты, организованные в комиссии, выпустили прокламацию, разоблачавшую заговор монархистов против республики и приглашавшую национальных гвардейцев явиться в мэрию V округа, чтобы оттуда без оружия отправиться всей массой к собранию.

На это приглашение откликнулось только несколько сот национальных гвардейцев и рабочих; 13 июня, в 11 часов утра, они двинулись от Шато-д'О с криками “Да здравствует конституция! Да здравствует Италия!” и дошли до улицы Мира. Собранные Шангарнье войска атаковали манифестантов и рассеяли их. Организаторы манифестации были окружены в “Консерватории (музее) искусств и ремесел”; солдаты собирались их расстрелять, когда пришел приказ арестовать их. Ледрю-Роллен бежал в Лондон. [Выступление 13 июня было последним самостоятельным политическим шагом мелкой буржуазии против коалиции контрреволюционных сил.

Изолированная от пролетариата, преданного ею в июне 1848 года, мелкая буржуазия своим выступлением поставила себя вне буржуазного парламентского режима. Ее поражением начался новый период истории Второй республики. — Прим. ред.]

Собрание воспользовалось удобным случаем для нанесения решительного удара партии Горы. 33 депутата были преданы суду. Правительство декретом закрыло все газеты партии. Собрание вотировало закон о печати, который восстановил залог 24000 франков и дал администрации право воспрещать продажу газет на улицах и площадях; оно приняло закон, воспрещавший в течение года публичные политические собрания. Собрание объявило Париж на осадном положении законом, который передавал все преступления “против безопасности республики, против конституции, общественного спокойствия и порядка” суду военных советов. Греви сказал: “Это военная диктатура”, на что Дюфор ответил: “Это парламентская диктатура”.


Образование бонапартистской партии.

После того как общий враг был раздавлен, менаду президентом и большинством начались раздоры. Старые парламентские деятели, господствовавшие в собрании, презирали Луи-Наполеона; они ставили ему в упрек его прошлое заговорщика, его друзей-авантюристов, его долги, его частную жизнь. Со своей стороны, Луи-Наполеон не хотел больше оставаться орудием в руках большинства, а старался составить собственную партию. Он стал менее уступчив с Тьером, окружил себя новыми людьми, стал привлекать к себе многих офицеров. Ему хотелось направлять внешнюю политику по своему личному усмотрению. По возвращении папы в Рим Луи-Наполеон написал открытое письмо своему другу Нею, в котором жаловался на реакцию и заявлял, что восстановление папы должно сопровождаться амнистией и реорганизацией управления в светском духе. Католическое большинство, вотируя кредиты на римскую экспедицию, упрекнуло президента за это вмешательство в дела “св. отца” (т. е. папы).

Министерство Барро, составленное из орлеанистов, отказалось выступить против Собрания. Сначала конфликт оставался в скрытом состоянии. Но вдруг Луи-Наполеон, по привычке своей— без всякого предупреждения, опубликовал послание от 31 октября. Это было провозглашением разрыва с парламентарным режимом и манифестом о переходе к системе личного управления. “Франция, обеспокоенная отсутствием направляющей силы, ищет опоры и проявления воли избранника 10 декабря. А воля эта может дать себя почувствовать лишь в том случае, если между президентом и его министрами существует полное согласие во взглядах, мыслях и убеждениях и если Собрание само находится в общении с национальной мыслью, выражением которой явилось избрание исполнительной власти”. Вследствие этого президент уволил своих министров и заменил их личными приверженцами, лицами почти еще неизвестными: Руэр получил министерство юстиции, Фульд — финансов и Парьё — народного просвещения.

Префект полиции Карлье основал “Общество 10 декабря”, имевшее своей задачей охрану религии, труда, семьи и собственности, а также борьбу “с социализмом, безнравственностью, беспорядком, с вредными изданиями и с закоснелостью крамольников”. Это общество рекрутировалось из воинствующих бонапартистов, которые с дубинами в руках нападали на демократические собрания.


Закон о народном образовании и закон 31 мая (1850).

Собрание и президент снова объединились для борьбы с республиканцами. Конституция обещала бесплатное образование; для этого необходимо было выработать органический закон, и Государственный совет подготовлял его не торопясь. Министр Парьё представил проект временного закона и во время дебатов назвал учителей “генералами от демократической и социальной республики”, обвиняя их в том, что они “распространяют в деревенской глуши разрушительные принципы”.

16 марта 1860 года собрание вотировало общий закон о народном образовании, выработанный Фаллу, — закон, который отдавал учителя под надзор кюре и обязывал его преподавать катехизис. О бесплатном народном образовании не было уже и речи. Среднее образование, которое со времени Наполеона I оставалось монополией светского государственного Университета, было объявлено свободным; частным лицам предоставлено было право открывать средние и низшие учебные заведения. Городские советы получили право приглашать в свои школы членов монашеских орденов, а женским конгрегациям дали привилегию заменять экзамен на звание учительницы (что требовалось для открытия школы) представлением “свидетельства о послушании”, выдаваемого епископом.

Университет и церковь начали оспаривать друг у друга право воспитания юношества и этим подготовили разделение французской буржуазии на два враждебных общества, воспитанных по двум различным системам. Монталамбер указал на истинный смысл этого закона: “Большинство избрано для борьбы с социализмом... Необходимо сделать выбор между католицизмом и социализмом”. Нужно, как он говорил, “предпринять внутреннюю римскую экспедицию”. Это прозвище так и осталось за католической кампанией против демократии.

На апрельских дополнительных выборах, когда речь шла главным образом о замене республиканцев, изгнанных в 1849 году, выбрано было большинство кандидатов Горы (27 из 37). Собрание испугалось и решило “почистить избирательное право”; президент не стал этому мешать, а может быть, даже одобрил такое намерение. [Тьер рассказывает, что президент просил его спасти нацию от красных социалистов. Затем президент созвал в Елисейский дворец монархических вождей — Тьера, Моле, Брояля, Берье, Монталамбера и Сен-Приста; на этом совещании был выработан план кампании. Тьер хвастает тем, что он заявил о своем намерении умышленно употребить во время дебатов оскорбительное выражение “презренная толпа”, для того чтобы вывести Гору из себя и заставить ее сделать тактическую ошибку.] Таким образом, быстро, всего в несколько дней, прошел закон 31 мая, разработанный де Бройлем. Не отменяя открыто принципа всеобщего голосования, этот закон требовал от избирателей трехлетнего проживания на одном месте, удостоверенного внесением в списки плательщиков личных налогов, и лишал избирательного права людей, осужденных за какое-нибудь политическое преступление (возмущение, оскорбление властей, участие в клубах или тайных обществах). Этот закон сократил число избирателей на 3 миллиона и коснулся главным образом городских рабочих, голосовавших за республиканскую партию (в Париже на 64 процента).

Собрание завершило репрессии законом о печати (16 июля 1850 г.), который повысил залог до 50000 франков и обязал авторов подписывать свои статьи. Затем оно разошлось на каникулы (8 августа), оставив постоянную комиссию из 25 человек, исключительно монархистов.


Конфликт между президентом и Собранием.

Президент воспользовался каникулами, чтобы совершить турне по департаментам, всюду выдавая себя за защитника порядка. Он устраивал так, что его встречали криками “Да здравствует император!”, и он требовал пересмотра конституции. Тем временем орлеанисты и легитимисты пытались слиться в одну партию; граф Шамбор (Генрих V) должен был сделаться конституционным королем, а граф Парижский — его преемником. “Слияние” не удалось, так как Генрих V не хотел принимать никаких условий. Но опасение перед возможностью восстановления монархии ослабило сопротивление, оказываемое республиканцами президенту.

Столкновение между президентом и Собранием началось по поводу армии. На смотру в Сатори (10 октября), который был произведен Луи-Наполеоном, кавалерия, дефилируя перед ним, кричала: “Да здравствует император!” Пехота прошла молча, так как генерал Неймайер напомнил солдатам, что по военному уставу запрещается кричать в строю. Правительство отставило Неймайера (31 октября); Шангарнье стал на его сторону. По возобновлении заседаний собрания (12 ноября) президент сделал вид, что уступает: он отправил примирительное послание и сменил военного министра.

Но вскоре конфликт возобновился и уже не прекращался. Президент хотел иметь в своем распоряжении войска Парижа; постепенно он ввел туда преданных ему офицеров, враждебно настроенных против гражданских властей и готовых к насильственным действиям (Флёри, Сент-Арно, Эспинас и др.). Главнокомандующий Шангарнье был ставленником Собрания; президент отнял у него командование (5 января 1861 г.). Собрание ответило выражением недоверия министерству, принятым 417 голосами против 286, но только благодаря голосам республиканцев; монархическое большинство разделилось. Собрание разбилось на три почти равные части: на республиканскую партию, на монархистов, примкнувших к президенту, и на монархистов, явно ему враждебных. Отныне могло составиться только коалиционное большинство, и собрание никак не могло сговориться относительно какой-нибудь положительной меры.

Ссылаясь на отсутствие большинства, Луи-Наполеон назначил “переходное министерство”, составленное из его личных приверженцев (24 января). Он потребовал увеличения жалованья на 1800000 франков. Монталамбер от имени католиков согласился на это требование, но оно было отвергнуто коалицией республиканцев и легитимистов 396 голосами против 294. Затем орлеанисты потребовали отмены закона, по которому члены прежних царствовавших династий изгонялись из Франции. Это требование было отвергнуто той же коалицией, так как легитимисты отказались вотировать закон, которым их претендент не желал воспользоваться.

Решительная борьба разгорелась по вопросу о пересмотре конституции. Конституция 1848 года не допускала переизбрания президента, и, чтобы быть переизбранным, Луи-Наполеон требовал ее пересмотра. Через своих префектов он организовал подачу петиции и побудил генеральные советы (51 — в 1850 году, 80 — в 1851 году) выразить соответствующее (кстати сказать, незаконное) пожелание. Но установленная Учредительным собранием процедура делала пересмотр конституции почти невозможным: Собрание должно было три раза подряд вотировать пересмотр большинством трех четвертей голосов, а самый пересмотр должен был производиться специально избранным собранием. Легитимисты и большинство орлеанистов хотели пересмотра конституции. Но так как часть орлеанистов присоединилась к республиканцам, то за пересмотр подано было 446 голосов, а против пересмотра — 278; таким образом, требуемое большинство трех четвертей голосов не было достигнуто, и пересмотр конституции был отвергнут (26 июля). Среди приближенных к президенту лиц начали поговаривать о необходимости отделаться от Собрания посредством государственного переворота; но лица, пользовавшиеся особым его доверием, генералы Сент-Арно и Маньян, советовали не торопиться. [Маньян ограничился предупреждением находящихся в Париже генералов в следующих словах: “Легко может случиться, что в ближайшем будущем ваш главнокомандующий сочтет уместным принять весьма важное решение. Вы должны будете беспрекословно повиноваться его приказаниям”.] Президент сменил кабинет и назначил на пост военного министра Сент-Арно. Во время парламентских каникул партии приготовились к решительной борьбе.

Полномочия Собрания истекали в мае 1852 года, а полномочия президента — в декабре 1852 года. Республиканцы надеялись, что выборы вернут им власть. Так как политические союзы были воспрещены, демократы организовали ряд тайных обществ, особенно на юго-востоке и в центре. Некоторые из этих обществ имели тайные обряды посвящения по образцу франкмасонских лож (клятва на кинжале), особые эмблемы (ватерпас, наугольник, фригийский колпак, топор) и пароли вроде: “Знаете ли вы мать Марианну?” [Имелись также остатки социалистической группы Карла Маркса, которые разделились теперь на два общества: Союз общин и Союз коммунистов. Были также осколки бланкистской партии (Друзья свободы) и партии Луи Блана, не имевшие существенного влияния на выборы. (Под Союзом общин автор, очевидно, имеет в виду отколовшуюся от Союза коммунистов раскольническую группу Виллиха-Шаппера, так называемый Sonderbund. — Прим. ред.)] Они состояли в сношениях с французскими эмигрантами, проживавшими в Лондоне и Швейцарии, и с иностранными революционерами. Правительство обвиняло их в том, что они имеют склады оружия и проскрипционные списки, что они подготовляют к моменту выборов 1852 года нападение на префектуры и учреждение революционных трибуналов. Оно старалось напугать общественное мнение. [В этом именно духе написан пресловутый “красный приказ” Ромьё. “У вас не останется иного выбора, как между царством факела и господством сабли”.] Сам президент в послании, прочитанном при возобновлении парламентской сессии, заявил собранию: “Во Франции и в Европе организуется огромный демагогический заговор”.

По открытии Собрания президент, имея в виду скомпрометировать роялистское большинство, предложил ему отменить закон 31 мая и восстановить всеобщее избирательное право, но монархическая коалиция отвергла это предложение.

Орлеанисты чувствовали, что собранию угрожает насильственный роспуск. Они поддержали “предложение квесторов” о необходимости вывесить в казармах статью декрета 1848 года, которая давала председателю собрания право непосредственно вызывать вооруженную силу. Военный министр Сент-Арно приказал этот декрет сорвать.

Республиканцы опасались роялистского переворота; поэтому они соединились с бонапартистами, и предложение [Во время дебатов Мишель (из Буржа) произнес знаменитые слова: “Никакой опасности не существует, и я позволю себе даже прибавить, что если бы и существовала какая-нибудь опасность, то имеется также и невидимый часовой, который нас охраняет, этот часовой — народ”.] было отвергнуто большинством 408 голосов против 300 (17 ноября). Таким образом, Собрание оказалось неспособным даже к самозащите.


V. Установление империи


Государственный переворот 2 декабря.

Луи-Наполеон решился наконец произвести государственный военный переворот, который он подготовлял уже давно, и назначил его на 2 декабря, годовщину сражения при Аустерлице. Вечером 1 декабря он давал бал в Елисейском дворце. Ночью министр внутренних дел Мопа собрал полицейских комиссаров; до наступления утра вожди парламентских партий — республиканских и роялистских — были схвачены в своих постелях, и солдаты заняли зал заседаний. Особой прокламацией президент объявил народу о роспуске Собрания и “ставил народ в положение судьи между Собранием и собою”. Прокламация к солдатам говорила, что президент рассчитывает на них, чтобы заставить уважать основной закон страны и народное верховенство, и приглашает их “как граждан подать свой голос совершенно свободно”. Теоретически переворот был произведен во имя республики и суверенных прав народа, но на самом деле это было восстание исполнительной власти и вооруженной силы против законно избранных представителей нации.

Собрание, дезорганизованное арестом своих вождей, пыталось, однако, оказать сопротивление. Кое-где стали собираться группы депутатов; главная из них, состоявшая из 217 человек, по большей части монархистов, собралась в мэрии X округа. [На улице Гренель, недалеко от площади Красного креста. Генерал Лористон, командовавший легионом национальной гвардии в этом квартале, он же депутат собрания, созвал туда своих товарищей.] Здесь она составила собрание, которое объявило президента лишенным власти на основании конституции (предусматривавшей подобный случай) и назначило нового главнокомандующего. Но явившиеся солдаты арестовали собравшихся депутатов. Верховный суд, установленный конституцией, чтобы судить президента, собрался, со своей стороны, во дворце Правосудия и приступил к разбору дела, но был разогнан. 3 декабря собрание республиканских депутатов также декретировало низложение президента.

Сопротивление государственному перевороту организовалось только в следующие дни; парижские рабочие совершенно не интересовались судьбой Собрания. [Депутат Боден был убит в то время, когда он пытался убедить рабочих взяться за защиту баррикады в Сент-Антуанском предместье (3 декабря).] Правительству нужен был какой-нибудь бунт, который оно могло бы подавить. 3 декабря оно приказало уланам атаковать толпу. 4 декабря оно роздало солдатам деньги и послало их на бульвары, где они стреляли в окна домов и в безоружную толпу. Наконец, когда рабочие восточных кварталов построили несколько баррикад, то произошли бои: расстреливали инсургентов, арестовали подозрительных лиц, набили ими крепостные казематы и оставили их там на несколько дней, пока не отобрали тех, кому была назначена ссылка.

В провинции сопротивление оказано было только республиканцами; они провозгласили низложение президента и во имя конституции двинулись на окружные центры. Восстание произошло только в каких-нибудь 10—12 юго-восточных и центральных департаментах, но волнения охватили около 20 других. Инсургенты состояли главным образом из крестьян, руководимых членами тайных обществ. Правительство воспользовалось этим обстоятельством для того, чтобы выступить в роли защитника общества от жакерии и коммунистов. Оно объявило 32 департамента на осадном положении и произвело многочисленные аресты.

Репрессия была организована с явной целью уничтожить республиканскую партию. 80 депутатов, главным образом республиканцев, были изгнаны из Франции. Президент декретом 8 декабря присвоил себе право отправлять в ссылку всех членов тайных обществ. Он учредил “смешанные комиссии” из трех членов — префекта, генерала и генерального прокурора, — которые постановляли окончательные приговоры без права апелляции, они могли передавать дела в военный совет или приговаривать арестованных к изгнанию и к ссылке. Из документа, подписанного Мопа и найденного в Тюильри (1870), видно, что “общее число лиц, арестованных и подвергшихся преследованию в связи с восстанием в декабре 1851 года”, достигло 26642; из них “освобождено 6501 человек, отдано под надзор полиции 5108, осуждено 15033, в том числе 915 человек — за преступления общеуголовного характера”. По этим данным, 239 человек были сосланы в Кайенну, 9530 — в Алжир, 1545 — изгнаны; 2804 — водворены, без права выезда, в провинциальные города.


Плебисцит.

Для санкционирования произведенного им государственного переворота, президент пригласил граждан и солдат (3 декабря) ответить да или нет на следующий вопрос: “Желает ли французский народ сохранить власть за Луи-Наполеоном Бонапартом и предоставить ему необходимые полномочия для установления конституции на основаниях, предложенных в его прокламации от 2 декабря?” Эти “основания конституции”, которые в дальнейшем должны были разработать собрания, сводились к следующему: 1) исполнительная власть вручается ответственному президенту, выбираемому на 10 лет; 2) министры зависят только от исполнительной власти; 3) Государственный совет, составленный из наиболее выдающихся деятелей, подготовляет законопроекты и защищает их перед Законодательным корпусом; 4) Законодательный корпус, обсуждающий и вотирующий законы, избирается всеобщей подачей голосов, но не по системе избирательных списков, “искажающей результаты выборов”; 5) вторая палата “должна стоять на страже основного договора и общественных свобод”. При подаче голосов избиратели должны записывать в мэрии свои имена в особом реестре. Но впоследствии новым декретом была восстановлена закрытая баллотировка. Голосование, производившееся в условиях террора, дало 7481280 да и 647292 нет (в том числе 39359 нет дала армия). Глава католической партии Монталамбер открыто высказал одобрение государственному перевороту.


Конституция 1852 года.

Конституция 1852 года (14 января) организовала правительственную власть по образцу, завещанному Наполеоном I. Как говорила прокламация 2 декабря, “эта система, созданная первым консулом, однажды уже доставила Франции спокойствие и благосостояние”.

Вся исполнительная власть вручалась президенту, избираемому на 10 лет. Он назначает на все должности; ему же принадлежит часть законодательной власти, он один заключает договоры, объявляет войну, вводит осадное положение; ему одному принадлежит право законодательной инициативы.

При президенте действуют три учреждения: Государственный совет, члены которого назначаются президентом, вырабатывает законопроекты; Законодательный корпус, состоящий из 251 депутата, избираемый всеобщим голосованием и руководимый президентом (который назначает официальных кандидатов), вотирует представляемые ему законы; Сенат, состоящий из 150 членов, пожизненно назначаемых президентом, стоит на страже конституции; он может отвергать законы, противоречащие конституции, и изменять конституцию по соглашению с президентом. Министры назначаются и увольняются президентом, причем они перестают быть ответственными.

Остается одна только ответственная власть: это — президент; но он ответствен не перед каким-нибудь реальным государственным учреждением, а только перед народом, который лишен каких бы то ни было средств для осуществления своего права. Таким образом, налицо остается одна лишь реальная сила — это президент, в руках которого сосредоточены все виды власти; исполнительная непосредственно, а законодательная через учреждения, где действуют его ставленники. Однако от революции 1848 года сохраняется один институт, а именно всеобщее и прямое избирательное право, осуществляемое в форме выборов в парламент и плебисцита. Это — система личного правления, прикрытая оболочкой демократического представительного режима.


Провозглашение империи.

Государственный переворот подавил во Франции всякую политическую жизнь. Принц-президент сохранил диктаторскую власть до марта и окончательно водворил в стране молчание. Он установил для печати систему предварительного разрешения и предостережений (17 февраля); подчинил кафе, питейные дома и всякие народные сборища режиму предварительного разрешения, которое во всякое время могло быть взято обратно, и таким образом все средства пропаганды находились в полном распоряжении администрации. Президент конфисковал владения Орлеанского дома и запретил его членам владеть во Франции каким бы то ни было недвижимым имуществом. Он реорганизовал национальную гвардию так, что фактически ее уничтожил. Поселился он в королевской резиденции — Тюильрийском дворце.

1852 год был посвящен водворению порядка и церемониям. Выбранный в марте Законодательный корпус состоял исключительно из официальных депутатов. Республиканцы, избранные в Париже, отказались присягнуть на верность президенту, как того требовала конституция. Чиновники всех рангов и офицеры должны были принести такую же присягу. Отказавшиеся были удалены.

Затем принц-президент предпринял триумфальную поездку по всей Франции. Его встречали криками “Да здравствует император!” В Бордо Луи-Наполеон сам заговорил о восстановлении империи. “Империя, — сказал он, — это мир!” По возвращении в Париж президент созвал Сенат, который вынес решение: пригласить французский народ проголосовать вопрос о “восстановлении императорской власти в лице Луи-Наполеона Бонапарта”. Плебисцит 20 ноября дал 7839000 да и 253000 нет. Принц-президент был провозглашен императором под именем Наполеона III.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова