Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Феликс Михайлович Шабульдо

Земли Юго-Западной Руси в составе Великого княжества Литовского.

К оглавлению

ГЛАВА I

ПРИСОЕДИНЕНИЕ ЗЕМЕЛЬ ЮГО-ЗАПАДНОЙ РУСИ К ВЕЛИКОМУ КНЯЖЕСТВУ ЛИТОВСКОМУ

1. Борьба Юго-Западной Руси против господства Золотой Орды на рубеже XIII-XIV вв.

Начало территориальных приобретений Великого княжества Литовского в Галицко-Волынском и Киевском княжествах

К территориальным захватам на Руси Литовское раннефеодальное государство приступило в середине XIII в., после того как в его составе была объединена основная часть собственно литовских земель. В начале XIV в. ему уже принадлежала вся Западная Русь: княжества Полоцкое, Минское, Витебское, Лукомское и Друцкое. Одновременно объектами феодальной экспансии становятся земли Юго-Западной Руси: к середине 20-х гг. XIV в. определились два его главных направления - Галицко-Волынская Русь и Среднее Поднепровье (Киевское княжество и Чернигово-Северщина).

Наступление литовских феодалов на Русь осуществлялось в один из наиболее сложных периодов ее внутриполитического развития и в условиях неблагоприятного международного положения. В результате предшествующего социально-экономического и политического развития в Северо-Восточной, Юго-Западной и Западной Руси еще в середине XIII в. наметились три центра политической консолидации земель и княжеств, что было результатом проявления закономерной тенденции к созданию национальных государств, которая, выступая "...все яснее и сознательнее, является одним из важнейших рычагов прогресса в средние века" [1]. В средневековье национальное государство "было возможным лишь в монархической форме", а "королевская власть была прогрессивным элементом... представительницей порядка в беспорядке, представительницей образующейся нации в противовес раздробленности на мятежные вассальные государства" [2]. К исходу XIV в. преодоление феодальной раздробленности и образование единых (национальных) государств стали ведущими процессами в политическом развитии стран европейского континента, а во второй половине XV в. "повсюду в Европе, вплоть до отдаленных окраин, которые не прошли еще до конца через феодальный строй, повсюду королевская власть восторжествовала одновременно" [3].

Объединение земель и княжеств на Руси осуществлялось одновременно с их социально-экономическим развитием, обусловленным дальнейшим ростом производительных сил, углублением общественного разделения труда, расширением экономических связей и разрушением местной хозяйственной замкнутости. Вместе с тем этот процесс протекал в условиях господства феодального способа производства, при отсутствии всероссийского рынка, заторможенности процесса так называемого первоначального накопления, что стало причиной отставания экономической консолидации от государственных потребностей в ней [4]. Эти обстоятельства обусловили активное воздействие на ход собирания русских земель политической надстройки и в особенности внешнеполитического фактора, сыгравшего на Руси, как и в большинстве стран Европы, роль мощного ускорителя образования централизованных государств. Отсутствие подобного фактора Ф.Энгельс рассматривал как главную причину незавершенности политического объединения Германии в средние века. "В экономическом отношении Германия вполне на уровне современных ей стран, - подчеркивал Ф.Энгельс. - Решающим явилось то, что в Германии, раздробленной на провинции и избавленной на длительный срок от вторжений, не ощущалось вследствие этого такой сильной потребности в национальном единстве, как во Франции (Столетняя война), в Испании, которая только что была отвоевана у мавров, в России, недавно изгнавшей татар, в Англии (война Роз); решающим было также и то, что императоры как раз в это время были в таком жалком положении" [5] . На Руси, где, как подчеркивал Ф.Энгельс, "...покорение удельных князей шло рука об руку с освобождением от татарского ига" [6], процесс образования единого государства развивался в тесном взаимодействии и взаимообусловленности внутри- и внешнеполитического факторов.

Внешнеполитическую обстановку на северо-западе Восточной Европы во многих отношениях определяла в XIV в. военно-дипломатическая активность Тевтонского и Ливонского рыцарских орденов. Эти военно-духовные корпорации германских феодалов, обосновавшись к середине XIII в. на захваченных у пруссов, ливов и эстов землях Прибалтики и располагая всемерной поддержкой папской курии и западноевропейского рыцарства, повели планомерное наступление на соседние территории Литвы и северо-западного региона Руси, а с начала XIV в. - Польши. Характеризуя захватническую политику крестоносцев в Прибалтике, К.Маркс отмечал: ""Рыцари" неистовствуют, как испанцы в Мексике и Перу; пруссы храбро сопротивляются, но все более и более изнемогают; чужеземные завоеватели проникают в глубь страны, вырубают леса, осушают болота, уничтожают свободу и фетишизм коренного населения, основывают замки, города, монастыри, сеньерии и епископства немецкого образца. Там, где жителей не истребляют, их обращают в рабство" [7]. Разгром рыцарей-крестоносцев литовцами в битве при Шяуляе в 1236 г. и войсками Даниила Галицкого под Дорогичином в 1237 г. поставили Тевтонский и Ливонский ордена перед необходимостью формально объединить свои силы (1237). Поражение захватчиков на льду Чудского озера в 1242 г. заставило их приостановить наступление на Русь, которое, однако, возобновилось уже в 1253 г. нападением на Псков, а затем на владения Новгородской феодальной республики [8].

Что касается Золотой Орды, то она, установив в 40-х гг. XIII в. господство в большей части Восточной Европы, стремилась создать условия, наиболее благоприятные для ограбления зависимых народов. Преследуя эти цели, золотоордынские правители активно вмешивались в дела феодальной элиты русских земель и княжеств, пытались постоянно контролировать ход политических событий в них с тем, чтобы не допустить политического объединения. Как отмечал в этой связи К.Маркс, традиционная политика ханов на Руси состояла в том, чтобы укрощать одного князя с помощью другого, питать их раздоры, приводить их силы в равновесие и не позволить никому из них укрепиться [9]. В ряде своих, работ И.Б.Греков на конкретно-историческом материале убедительно показал, что система ордынского господства над экономическим и политическим статусом русских земель базировалась на тактике сталкивания противоречивых тенденций политического развития Руси, а также других восточноевропейских стран. Причем если на ранних этапах владычества Золотой Орды, когда ее внутреннее развитие определялось центростремительными тенденциями, а на Руси доминировала феодальная раздробленность, главный упор в ордынской политике делался на сталкивание отдельных группировок русских феодалов (противоречия "по вертикали") и поддержание постоянного соперничества между исторически сложившимися очагами консолидации (противоречия "по горизонтали"), то примерно с середины XIV в., не будучи в состоянии достаточно эффективно противодействовать тенденции к объединению Руси в обстановке начавшегося постепенного упадка Ордынской державы, ее правители все больше внимания уделяют поощрению борьбы между двумя наиболее крупными в Восточной Европе государственными образованиями - Московским великим княжеством и Великим княжеством Литовским, сформировавшимися в XIV в. в основном за счет древнерусских земель [10].

На процесс феодальной концентрации на востоке Европы оказывали влияние Польское королевство, Венгрия, Швеция, Дания, а также Константинополь, прежде всего в связи с пребыванием в нем высшего органа православной церкви. Но только политические и территориальные притязания Золотой Орды и рыцарских орденов, время от времени подкрепляемые вторжениями в пределы Руси, приобрели для нее в XIV в. значение двух постоянно действующих отрицательных внешнеполитических факторов. При этом наибольшую угрозу для непосредственно граничивших с Литвой западных и северо-западных (Новгород Великий, Псков) русских земель представляла агрессия Ливонского и Тевтонского орденов, а для северо-восточных и юго-западных земель - Золотая Орда.

Успеху наступления Великого княжества Литовского на Русь а немалой степени способствовало то обстоятельство, что его правители сумели использовать в своих интересах тенденции к преодолению феодальной раздробленности и политическому объединению, все более определявшие в конце XIII - первой половине XIV в. развитие восточнославянского общества, а также его стремление к ликвидации зависимости от Золотой Орды. Этот тезис, впервые четко сформулированный польским историком Х.Ловмяньским [11] и затем обстоятельно разработанный в исследованиях И.Б.Грекова [12], получил признание в отечественной историографии [13]. Характерно, что наибольших успехов в осуществлении своей экспансионистской политики литовские феодалы добились в последней четверти XIII- середине 60-х гг. XIV в., т.е. в период, когда в политическом строе Руси не был еще изжит полицентризм и когда само Литовское государство, отразив ряд нападений ханских войск, объективно являлось единственной в Восточной Европе организованной военно-политической силой, противостоявшей Золотой Орде. Именно тогда великие литовские князья применили для идеологического обоснования своей экспансии заимствованную у феодальных кругов древнерусских земель политическую программу восстановления былого единства Руси, но уже под эгидой не Рюриковичей, а литовской великокняжеской династии. Данное обстоятельство было отмечено еще некоторыми из буржуазных исследователей истории Литовского государства. Так, А.Е.Пресняков подчеркивал, что уже политика великого князя литовского Гедимина свидетельствовала о "сознательном вступлении литовских князей на путь собирания русских земель" [14]. В еще больших масштабах пытался использовать в интересах литовской феодальной знати совершавшиеся на Руси процессы преемник Гедимина - его сын Ольгерд. Цель литовской великокняжеской программы в отношении восточнославянских земель была раскрыта Ольгердом в 1358 г., когда его представители заявили послам императора Карла IV Люксембургского о том, что вся Русь должна принадлежать Литве [15].

Развернутое наступление литовских феодалов на земли Юго-Западной Руси началось в 20-х гг. и завершилось в основном к середине 60-х гг. XIV в. Литовской знати далеко не сразу удалось утвердить свою власть над Юго-Западной Русью, чему препятствовали как сопротивление местного населения, так и ряд неблагоприятных для Литвы внешнеполитических факторов, с которыми приходилось считаться ее правящим верхам. В связи с этим в процессе наступления литовских феодалов можно выделить два основных этапа: первый, охватывающий приблизительно 20-30-е гг. XIV в., когда в результате нескольких завоевательных походов политическое влияние Литвы было распространено на Владимир-Волынский, Галич и Киев, и второй - 40-60-е гг. XIV в., на протяжении которых в состав Великого княжества Литовского была включена большая часть Юго-Западной Руси - Волынская, Подольская, Киевская (вместе с Переяславской) и Чернигово-Северская земли.

В основе экспансионистской политики правящих верхов Литвы лежали причины как социально-политического, так и экономического характера. Ее конечный результат во многом зависел от позиции влиятельных кругов боярства Юго-Западной Руси и антиордынской активности Великого княжества Литовского. Именно частичное совпадение внешнеполитических целей литовских феодалов и бояр Юго-Западной Руси, гарантирование литовской великокняжеской властью неприкосновенности определенных сословно-классовых привилегий последним, а также открывающиеся перспективы консолидации господствующего класса, укрепления его власти над зависимым населением и усиления феодальной эксплуатации послужили основой их политического сближения, завершившегося признанием местным боярством зависимости от власти великого князя литовского. "Боярство решило судьбу не только белорусских, но и украинских земель, а также смоленских городов и важных новгородских пригородов. Его поддержка обеспечила успех литовскому правительству", - подчеркивал В.Т.Пашуто, указывая при этом, что присоединение отдельных княжеств Руси к Литве "стало возможным лишь при условии признания широких иммунитетных прав за местным боярством" [16]. Склонность местных феодалов к соглашению с правящей верхушкой Литвы достаточно определенно проявилась уже в начале ее наступления на Юго-Западную Русь. Эта тенденция стала доминирующей в отношениях между указанными группами господствующего класса в 40-60-х гг. XIV в., когда военные силы Литвы и княжеств Юго-Западной Руси совместно выступили против Золотой Орды.

Юго-Западная Русь и особенно ближайшие ко владениям Литвы Волынская и Галицкая земли, которые в XIII-XIV вв. сохраняли значение важных звеньев общеевропейской торговой системы, представляли для литовского боярства объект особого интереса [17]. Его стремление поставить под свой контроль южные пути международной торговли, что было весьма важным для языческой Литвы в обстановке ее торгово-политической изоляции в католической Западной Европе на протяжении большей части XIV в., сыграло не последнюю роль в выборе направления феодальной экспансии.

Первый этап развернутого наступления литовских феодалов на Юго-Западную Русь связан с рядом дипломатических и военных мероприятий, осуществленных при великом князе литовском Гедимине. Зимой 1316/1316 г., еще при жизни своего брата великого князя Витеня, он возглавил поход литовских войск на Берестейскую землю, входившую в состав Галицко-Волынского княжества и бывшую объектом притязаний Литвы еще со средины ХIII в. По-видимому, в связи с этим походом галицко-волынские князья Андрей и Лев Юрьевичи грамотой от 9 августа 1316 г. подтверждают союз княжества с Тевтонским орденом, обещая защищать его от нападений ордынцев и вообще всяких врагов [18]. В последнем случае, несомненно, подразумевалась Литва, поскольку нейтрализация ее и, возможно, возврат захваченной ею в 1316 г. какой-то части Берестейской земли должны были стать одной из наиболее важных задач внешней политики галицко-волынских князей. Польский историк второй половины XVI в. М.Стрыйковский, основываясь на неизвестном источнике, дает тому ценное свидетельство, утверждая, что "волынские" князья во время войны Литвы с крестоносцами совершали набеги на литовские земли над р.Вилиею и возле Новгородка, а князь Лев, названный в хронике Луцким, занял даже было Берестие и Дорогичин [19].

Известие М.Стрыйковского следует датировать 1316-1320 гг., когда натиск крестоносного воинства на Литву значительно усилился [20]. Следует полагать, что ввиду необходимости сосредоточить все силы для отражения этого натиска Гедимин пошел на какие-то временные уступки галицко-волынским князьям. Обоюдное соглашение нашло отражение в договоренности о браке Любарта Гедиминовича с дочерью владимирского (волынского) князя Андрея Юрьевича. Политические мотивы этого брака со стороны Гедимина раскрыты в "Летописце великих князей литовских" в следующих словах: "А Люборта принял володимеръский князь к дотьце во Волопимер и в Луцеськь и во въсю землю Волынскую" [21].

О присоединении Гедимином Волыни и Киевского княжества повествуют белорусско-литовские летописи пространной редакции (Летопись Археологического общества, Рачинского, Ольшевская, Румянцевская, Евреиновская, Хроника Быховца) - единственный источник первой половины XVI в., содержащий обстоятельные, но не всегда достоверные, сведения об этих событиях. Они наряду с иными не сохранившимися до нашего времени источниками послужили основой для описания М.Стрыйковским [22] походов Гедимина на Владимир-Волынский и Киев. Летописи сообщают, что Гедимин, "...впокоивши землю Жомоитцкую от немцов, и пошол на князи рускии, и приде напервеи к городу Володимеру. И князь Владимер володимерскии, собравшися с людми своими, и вчинит бои лют с князем великим Кгидимином. И поможе бог великому князю Кгидимину, иж князя Володимера володимерского убил и рать его всю побил, и город Володимер возмет. И потом поиде на князя Лва луцкого... А князи и бояре волынскии били челом великому князю Кгиндимину, абы в них пановал и господарем у них был, а земли их не казил" [23]. В летописях подчеркивается тот факт, что Гедимин, полностью подчинив своей власти волынских феодалов, принял у них присягу верности, поставил наместников и "начне княжити".

Походы Гедимина на Земли Юго-Западной Руси, в том числе на Галицко-Волынскую, в исторической литературе до сих пор датируются по-разному. Многие дореволюционные исследователи в этом вопросе следовали за М.Стрыйковским, который на основании указания летописей о предшествовавшем походу на Волынь "успокоении земли Жомоитцкой" приурочил его к 1320 г., тем самым обозначив одним годом разгром крестоносцев в Жемайтии и события, связанные с Волынью. Некоторые из представителей буржуазной историографии вообще отрицали возможность походов Гедимина на Юго-Западную Русь и завоевание ее в 20-х гг. XIV в. Столь значительное расхождение во мнениях объясняется прежде всего слабой изученностью политической истории Юго-Западной Руси первой четверти XIV в.

По отношению к Галицко-Волынскому княжеству этот пробел частично заполнили монографии польского исследователя Б.Влодарского [24] и украинского советского историка И.П.Крипякевича [25]. Так, им удалось показать тесные политические и династические связи, объединявшие галицко-волынских князей с представителями польской королевской династии - Пястовичами, в особенности собравшего под своей властью всю Галицко-Волынскую Русь Юрия I Львовича (1301-1308) и князя Владислава Локетка, который в 1320 г. стал польским королем. Юрий I Львович, женатый вторым браком на сестре Локетка Евфимии, неоднократно предоставлял убежище польскому князю, вынужденному спасаться бегством от своих политических противников, а в 1302 г. оказал ему помощь вспомогательными отрядами для похода в Сандомирскую землю. Тогда же, в первые годы XIV в., заключен брак между сестрой галицко-волынского князя Анастасией с братом Владислава Локетка добжинским князем Земовитом [26].

Как и его дед, Даниил Романович Галицкий, Юрий I Львович принял королевский титул, о чем свидетельствует его печать с надписями: "Господарь Георгий король Руси", "Господарь Георгий князь Владимирии" [27]. В 1303/04 или же 1305/06 г. он добился от константинопольского патриарха возведения Галицкой епископии в степень митрополии, которая в составе Владимирской, Перемышльской, Луцкой, Туровской и Холмской епархий просуществовала до 1347 г. [28] Нельзя не согласиться с Я.Н.Щаповым в том, что появление в начале XIV в. православной митрополичьей кафедры явилось важным политическим успехом Галицко-Волынского княжества, и что это событие в первую очередь "было вызвано внутренними причинами - указанным объединением и усилением этого княжества". Прав он и тогда, когда утверждает: "Самостоятельная православная митрополия, несомненно, была сильным политическим оружием в руках князя в его борьбе за усиление княжества и его политическую независимость", которые явились необходимой предпосылкой для "развития национальной культуры в привычных, традиционных формах" [29]. О том, что самобытное развитие Галицко-Волынской Руси и во времена Юрия I Львовича подвергалось угрозе католической экспансии, свидетельствует датированное 1309 г. сообщение Яна Длугоша о неудавшейся попытке папской курии склонить "русского короля" к "повиновению Римской церкви и к союзу с ней" и тем самым подчинить его владения своему влиянию [30].

Ян Длугош сообщает также точные даты смерти Юрия I Львовича и его супруги Евфимии: соответственно 24 апреля и 17 марта 1308 г. По словам польского историка XV в., он был "человек изворотливый и благородный, щедрый для духовных лиц. В его правление Русь пользовалась благами мира и огромной зажиточности" [31]. Характеристика эта вполне соответствует описанию владимирским летописцем действий Юрия Львовича по захвату Берестейской земли в 1288 г. [32] После его смерти Владислав Локетек принял деятельное участие в судьбе своих племянников, оказав им помощь в преодолении сопротивления местного боярства и утверждении их власти в Галицко-Волынском княжестве. "Божьей милостью князья всей Русской земли, Галиции и Владимирии" - так именуют себя Андрей и Лев Юрьевичи в грамоте от 9 августа 1316 г. [33] Их преемник Болеслав-Юрий II, хотя и пользовался печатью, изготовленной по образцу печати Юрия I Львовича, но королевский титул также не употреблял [34]. Следовательно, в титулатуре Юрий Львович выступает прямым и единственным в последующем ряду галицко-волынских князей восприемником Даниила Гапицкого.

Имеющиеся в наличии источники не позволяют сколько-нибудь определенно говорить о тех политических реалиях, которые послужили причиной принятия им королевского титула, но все же дают основание высказать на этот счет некоторые предположения. Как видно из сообщения Яна Длугоша, данное событие не было связано с папской курией. Скорее всего оно обусловливалось какими-то позитивными сдвигами во внутриполитическом развитии и международном положении Галицко-Волынского княжества в первом десятилетии XIV в. Если исходить из посылки, что Юрий Львович явился продолжателем политики своего деда, то следует признать, что наиболее весомыми причинами принятия им королевского титула могли быть лишь усиление великокняжеской власти и распространение ее суверенитета на всю территорию, входившую в состав Галицко-Волынского княжества во времена его наибольшего могущества. Но в таком случае княжество неминуемо должно было вступить в конфликт с Золотой Ордой, который имел бы своим следствием не только ликвидацию или значительное ослабление ее верховной власти над Галицко-Волынской Русью, но и привел бы к возврату захваченного ордынцами еще в 50-х гг. XIV в. Галицкого Понизья.

В 70-х гг. XIII в. Галицкое Понизье составило ядро владений темника Ногая - всесильного временщика и вершителя государственных дел Золотой Орды на протяжении почти трех десятков лет. Непосредственная власть Ногая распространялась на все правое (западное) крыло Ордынской державы - территорию в Северном Причерноморье, простиравшуюся от междуречья Дона и Днепра на востоке до Олты, левого притока Дуная, на западе и ограниченную с севера предгорьем Карпат, а далее - рубежом Золотой Орды с Юго-Западной Русью [35]. Эти земли Ногай подчинил своей власти в 60-70-х гг. XIII в., во время походов золотоордынских войск на Византию и Болгарию, используя положение ханского военачальника [36].

С начала 70-х гг. XIII в. Ногай выступает в международных отношениях в качестве самостоятельной политической силы. Так, уже в 1270-1271 гг. он вступил в переписку непосредственно с египетским султаном ал-Мальк аз-Захиром [37], в 1273 г. взял себе в жены побочную дочь византийского императора Михаила VIII Палеолога Евфросинью [38], что дало ему повод вмешиваться в дела Византии, Болгарии и Сербии.

Образование в Северном Причерноморье улуса Ногая, вскоре приобретшего значение второго военно-политического центра Золотой Орды, усилило зависимость от нее близлежащих земель Юго-Западной Руси, экономические и военные ресурсы которых были использованы ею во внешнеполитических акциях, направленных, в первую очередь, против Литвы и Польши.

Ипатьевская летопись уже под 1277 г. сообщает о попытке Ногая навязать княжествам Галицко-Волынской Руси зависимость от своей власти помимо ханской. Поводом для нее послужило обострение отношений между правителем Литвы Тройнатом и Львом Галицким, которого поддерживали волынские князья: его брат Мстислав Данилович и племянник Владимир Василькович. К ним и прислал Ногай "послы своя с грамотами" такого содержания: "Всегда мь жалоуете на Литвоу, осе же вы дал есмь рать и воеводу с ними Мамъшъя, пойдете же с ним на вороги своЪ" [39]. Примечательно, что двумя годами ранее эти же князья ходили походом на Литву, но тогда сам Лев Галицкий обращался за помощью к хану Менту-Тимуру, который предоставил в его распоряжение не только ордынское войско, но и отряды "заднепровских" князей - брянского, смоленского, пинских и туровских - ибо, как отметил летописец, в то время "бяху вси князи в воли в Тотарьскои" [40]. По-видимому, перелом в отношениях Ногая с правителями Юго-Западной Руси отражает запись 1277 г. в Густинской летописи: "в се лЪто в Татарех царь Ногай" [41]. В летописях Северо-Восточной Руси наиболее раннее упоминание Ногая с царским титулом относится к началу 80-х гг. XIII в. [42] О признании верховной власти Ногая галицким князем свидетельствует известие под 1280 г. Ипатьевской летописи о том, что Лев Данилович "восхотЪ собЪ части [coбЪ] в землЪ Лядьскои, города на Въкраини, еха к Ногаеви оканьному проклатомоу помочи собЪ прося оу него на Ляхы, он же да ему помочь..." [43] Таким образом, Галицкая, а за нею и другие земли Галицко-Волынской Руси первыми должны были признать зависимость от улуса Ногая. Поступление дани и вспомогательных войск из Галицко-Волынской Руси способствовали дальнейшему быстрому росту политического могущества ордынского временщика.

В начале 80-х гг. XIII в., сразу же после смерти Менгу-Тимура, Ногай выступил в роли самостоятельного правителя, вследствие чего в Золотой Орде фактически установилось двоевластие [44]. В Великом Владимирском княжении диархия в Орде вызвала существование двух соперничавших между собой из-за приоритета политических группировок феодальной знати, каждая из которых ориентировалась на один из ордынских центров, пользуясь его поддержкой и военной помощью [45]. Подобную же раздвоенность ориентации у князей Юго-Западной Руси предполагал В.Т.Пашуто [46]. Она, в частности, просматривается во взаимоотношениях галицких и волынских князей во второй половине 80-х гг. XIII в. Им же подмечена тенденция к улучшению в дотоле недружелюбных отношениях между Львом Галицким и Мстиславом Даниловичем, после того как Мстислав объединил под своей властью всю Волынь в 1289 г. [47] Этим годом обрывается официальное летописание Юго-Западной Руси, представленное для большей части XIII в. Галицко-Волынской летописью, а вместе с ним и сколько-нибудь систематические сведения о внутриполитическом развитии данного региона Руси и его отношениях с Золотой Ордой. Между тем скупые известия летописей Северо-Восточной Руси и ряда иностранных источников указывают на то, что именно в этих сферах на рубеже ХШ-XIV вв. произошли важные изменения, последствия которых в конечном счете предопределили результат экспансии литовских и польских феодалов на Юго-Западную Русь.

Изменения в отношениях между Юго-Западной Русью и Золотой Ордой, оказавшие существенное влияние на кратковременное возвышение Галицко-Волынского княжества в последние годы правления Льва I Даниловича и при его сыне-преемнике, безусловно находились в прямой зависимости от хода напряженной борьбы хана Токты против Ногая, завершившейся поражением временщика и ликвидацией его улуса как самостоятельной политической силы. Первое военное столкновение Ногая с Токтой произошло в конце 1298 - начале 1299 г. на границе их владений где-то в низовьях Северского Донца [48]. Войска Токты были разбиты, бежали к Дону и часть их утонула в реке. Сам Токта бежал в Сарай. Вскоре однако он собрал новое войско и, когда на его сторону перешло несколько эмиров из лагеря противника, вторгся во владения Ногая. Решающее сражение произошло, по свидетельству большинства арабских авторов, "в местности, называемой Куканлык", в 699 г. хиджры (28 сентября 1299 - 15 сентября 1300 г.) и завершилось полным разгромом сил Ногая и его смертью от руки русского воина [49]. Несколько иную, но близкую к указанной, датировку событий, дает Рашид ад-дин, утверждая, что в 1300 г. произошло первое сражение, но второе последовало вскоре за ним [50]. Он приводит весьма ценные подробности, которые отсутствуют у других авторов. Так, по словам Рашид ад-дина, когда Токта набрал новое войско и двинулся на Ногая, Ногай отступил, потому что часть его войска отказала ему в поддержке. Всесильный временщик был разгромлен где-то в низовьях Южного Буга или Днестра, куда войска Токты пришли, переправившись "через реку Узи" (Днепр). Рашид ад-дин сообщает, что Ногая настиг "русский всадник из солдат Тохты, нанес ему рану" и повел к Токте, но по дороге Ногай умер [51]". По другим же сведениям, Ногай был убит русским воином после того, как назвал себя и приказал отвести к Токте, за что этот воин также был убит [52].

Княжества Юго-Западной Руси оказались втянуты в междоусобную феодальную войну в Золотой Орде, причем, как подсказывает ход событий, в начале ее на стороне Ногая. Перипетии и исход этой войны по-разному отразились на их положении. Одной из первых жертв противоборства между Токтой и Ногаем стало Киевское княжество, подвергшееся опустошению во время похода ханских войск на правобережье Днепра. О каких-то политических потрясениях той поры в Киеве очень глухо упоминают летописи Северо-Восточной Руси и то лишь в связи с перенесением митрополичьей кафедры из Киева во Владимир-на-Клязьме. Под 1300 г. они сообщают, что митрополит Максим, "не терпя татарского насилия, остави митрополию и збежа из Киева", и "весь Киев, - прибавляет летописец, - разбежался" [53]. Нейтральный характер записи (без упоминания имен Ногая и Токты) говорит о том, что в ней, вероятнее всего, подразумевались действия ханских войск. Летописному известию не противоречит принятое в 1354 г. патриаршим собором постановление о перенесении кафедры русской митрополии из Киева во Владимир-на-Клязьме. Содержащиеся в нем сведения позволяют несколько прояснить сокрытое летописцем. Так, причинами перенесения митрополичьей кафедры из Киева документ называет обстоятельства, вследствие которых город "сильно пострадал от смут и беспорядков (настоящего) времени (т.е. 1353-1354 гг. - Авт.) и от страшного напора соседних Аламанов и пришел в крайне бедственное состояние"; вот почему русский митрополит Феогност "и, прежде него, двое других", "имея здесь не такую паству, какая им приличествовала, но сравнительно с прежними временами весьма недостаточную, так что им не доставало необходимых средств содержания, переселилась отсюда" во Владимирскую епископию, "которая могла доставить им постоянные и верные источники доходов" [54]. Оба источника, таким образом, свидетельствуют о разорении Среднего Поднепровья и его центра ордынцами, вероятнее всего войсками Токты. Однако настоящая причина перенесений, митрополичьей кафедры из Киева в столицу Владимирского великого княжения заключалась, конечно, не в уменьшении ее доходов, вызванном этим разорением, а в возникновении после 1300 г. новой расстановки политических сил в Восточной Европе, в усилении на Руси объединительных тенденций и обострении разжигаемого ордынской дипломатией соперничества между ее крупнейшими феодальными центрами. Сообщением о переезде митрополита Максима на жительство из Киева во Владимир-на-Кляэьме в 1300 г. прерывается более чем на четверть века информация летописей Северо-Восточной Руси о Среднем Поднепровье и Галицко-Волынском княжестве, что лишает исследователя возможности дать сколько-нибудь точное определение политического статуса Киева и характера его отношений с галицко-волынскими князьями. Подобное умолчание единственного надежного источника представляется фактом далеко не случайным. Возможно, это обстоятельство указывает на то, что в первой четверти XIV в. Киев вместе с принадлежавшей ему территорией в Среднем Поднепровье находился в сфере преобладающего политического влияния Галицко-Волынского княжества.

В отличие от правящей верхушки Киевского княжества правители Галицко-Волынской Руси своевременно оценили ситуацию, сложившуюся в степях Северного Причерноморья под влиянием наступившего перелома в ходе междоусобной борьбы в Золотой Орде, и сумели извлечь из нее определенные политические выгоды, в частности, отодвинуть южные границы своих владений вплоть до устьев Южного Буга и Днестра.

Этот вывод основывается на анализе общей политической обстановки, возникшей в северо-западном регионе Причерноморья в результате ликвидации улуса Ногая, с учетом главной тенденции во взаимоотношениях Руси и Золотой Орды в первой четверти XIV в., а также свидетельств некоторых иноземных источников.

Внутренняя феодальная война 1299-1300 гг подорвала военно-политическое могущество Золотой Орды, что временно снизило ее активность на международной арене. Так, первое в XIV в. пограничное столкновение между войсками Хулагуидов и Джучидов в Закавказье фиксируется только в сентябре-октябре 1308 г. [55], между тем как на протяжении почти всей второй половины ХIII в. именно военный конфликт с иранскими Хулагуидами за обладание Арраном и Азербайджаном притягивал внимание правителей и основные силы Золотой Орды. Хотя последующее десятилетие правления Токты прошло под знаком усиления ханской власти и внутригосударственных преобразований, одним из которых явилась денежная реформа 1310 г., ордынская держава в тот период была явно не в состоянии осуществлять, как это делала ранее, военное вмешательство во внутриполитические отношения на Руси и предпочитала удерживать зависимость северо-восточных русских княжеств при помощи дипломатических средств. Лишь в 1313 г. Токта предпринял попытку организовать поход на русские земли, но и она не была завершена в связи с его смертью [56]. Нет оснований считать, что в отношении Юго-Западной Руси Золотая Орда проводила в то время иную политику. Более того, источники показывают, что ханская власть была вынуждена пойти на определенные уступки галицко-волынским князьям.

В самом деле, в источниках нет свидетельств об участии галицко-волынских войск в первой четверти XIV в. в организованных Золотой Ордой походах на соседние страны. Единичное упоминание об ордынцах, наряду с галицко-волынскими воинами принявшими участие в нападении отрядов Владислава Локетка на Сандомирскую землю в 1302 г. [57], не противоречит возникшей ситуации. Более того, и неудачный исход похода, и последовавшее за ним восстановление польского суверенитета над Люблином и Люблинской землей указывают на то, что в 1302 г. главные военные силы Галицко-Волынского княжества надолго были прикованы к иному месту, далеко от Люблина. Можно, следовательно, утверждать, что в первой четверти XIV в. с населения Галицко-Волынского княжества не взималась "дань кровью" - одна из наиболее тяжких и унизительных повинностей золотоордынского ига.

Среди других источников первостепенное значение для характеристики отношений между Золотой Ордой и Галицко-Волынской Русью в тот период имеют два документа: уже упоминавшаяся грамота князей Андрея и Льва Юрьевичей от 9 августа 1316 г. и письма польского короля Владислава Локетка к папе Иоанну XXII от 21 мая 1323 г. В первом галицко-волынские князья брали на себя обязательство защищать от нашествий ордынцев земли Тевтонского ордена, "покуда это нам (т.е. Андрею и Льву Юрьевичам. - Лег.) будет возможно" [58]. Во втором -польский король сообщает, что в связи с гибелью "последних двух русских князей из рода схизматиков", чьи непосредственные действия против ордынцев служили "непреоборимым оплотом" для запада, возникла угроза захвата Ордой соседних с его владениями русских земель, "с которых, по обыкновению, уплачивалась ежегодная дань" [59]. Отсюда следует вывод: в начале XIV в. Галицко-Волынское княжество длительное время успешно противостояло военному натиску ордынцев и одновременно уплачивало Орде ежегодную дань. Кажущаяся противоречивость этого вывода снимается, если обратиться к конкретной политической ситуации, сложившейся в Северном Причерноморье после ликвидации улуса Ногая, и принять во внимание формы и эффективность воздействия на нее ханской власти в рассматриваемый период.

Победа над Ногаем и раздел его владений между братьями, а затем и сыновьями Токты, не означали, что в Золотой Орде сразу же была достигнута внутриполитическая стабильность и установилось единодержавие. Власть сконцентрировалась в руках Токты только после смерти его братьев Сарай-Буки (1301/1302) и Бурлюка (1309/1310) [60]. Потребовалось какое-то время и для того, чтобы установить достаточно эффективный военно-политический контроль ханской власти над Северным Причерноморьем, ставшим после отхода войск Токты ареной борьбы между различными группировками феодальной кочевой аристократии этого региона. Сначала во владениях бывшего временщика попытался утвердиться его старший сын Джека (Чека), но против него выступили местные, вероятно, наиболее влиятельные эмиры Тунгуз и Таз. С помощью призванных ими ханских отрядов они принудили Джеку бежать в землю алан (асов), располагавшихся в начале XIV в. западнее Днестра, а оттуда в одну из столиц Болгарии, в Тырново, где он и был убит [61]. Неудачной оказалась и последняя попытка восстановить былой улус Ногая, предпринятая в 1303-1304 гг. Каракишеком, сыном Джеки [62]. Но и после нее политическая обстановка в Северном Причерноморье не отличалась устойчивостью.

Исследуя внешнеполитические условия образования Молдавского феодального государства, П.Ф.Параска проанализировал сведения письменных источников о политической ситуации в северо-западной части Причерноморья в начале XIV в. и сделал следующие приемлемые в общем и целом выводы: 1) после поражения Ногая и подавления сепаратизма его сыновей и внуков и вплоть до начала 30-х гг. XIV в. в рассматриваемом регионе не наблюдалось сколько-нибудь значительной концентрации военных сил Золотой Орды, никоим образом не проявлялась и ее активность в направлении Галицко-Волынской Руси, Польши и Венгрии; 2) в условиях ликвидации улуса Ногая и невозможности для ханской власти установить контроль над бывшими владениями временщика они становятся объектом наступления Тырновской Болгарии, под власть правителя которой - Святослава - в самом начале XIV в. попадает северо-западное побережье Черного моря, включая Белгород и устье Днестра, а также Галицко-Волынского княжества, в чью сферу политического влияния снова была включена значительная часть Днестровско-Карпатских земель, в том числе и бывшие владения ордынцев западнее Днестра [63]. Последний вывод основан главным образом на свидетельствах анонимного автора "Описания Восточной Европы", который, осуществив в 1308 г. путешествие из Константинополя в Польшу, оставил интересные сведения о крае. Так, он вовсе не упоминает об ордынцах на северо-западе Причерноморья, но зато сообщает, что огромная страна "Тутения" соседствует с Болгарией и "Грецией", т.е. Византийской империей, и является данницей Орды, называет князя Льва [64]. Известен также факт распространения в 1299 г. власти "русского князя Льва" на некоторые земли Закарпатья, ранее захваченного Венгерским королевством [65]. Возврат части Закарпатья под контроль Галицкого княжества на исходе XIII в. свидетельствует о значительной его внешнеполитической активности на своих юго-западных рубежах как раз во время краха улуса Ногая.

Отголоском каких-то событий, связанных с военно-политической активностью Галицко-Волынского княжества в низовьях Днестра в самом начале XIV в., является сообщение арабских историков о том, что выступившие против Джеки бывшие сторонники Ногая Тунгуз и Таз готовили "грабительский поход на земли Валахов и Русских". По словам Ибн-Хальдуна, поход должен был состояться против асов и русских [66]. Из дальнейшего повествования арабских источников о судьбе Джеки ясно видно, что "землей Валахов" в них обозначалась Тырновская Болгария. В свое время Ю.А-Кулаковский убедительно доказал, что в начале XIV в. аланы имели владения в Нижнем Попрутье и Поднестровье [67]. По мнению П.Ф.Параски, упоминаемой в арабских источниках "землей русских" не могла быть какая-нибудь отдаленная галицковолынская область, но, вероятно, это были "те области между Днестром и Карпатами, которые населяли восточные славяне, образуя традиционно русскую политическую сферу" [68]. До разгрома Ногая этот район не только даннически зависел от власти временщика, но и, в отличие от большинства других территорий Юго-Западной Руси, пребывал под непосредственным управлением ордынской администрации. Промежуточная зона, разделявшая галицкие и золотоордынские владения, к началу XIV в. находилась гораздо севернее его, достигая южных рубежей Шипинской земли (Буковины), не входившей в состав Золотой Орды [69], и округа Бакоты в среднем течении Днестра [70].

Таким образом, данные об отношениях Галицко-Волынского княжества и Золотой Орды на рубеже XIII—XIV вв. и о политической обстановке в Северном Причерноморье после ликвидации улуса Ногая позволяют конкретизировать высказанную ранее мысль и сформулировать ее в виде следующего предварительного, в силу недостаточной изученности вопроса, вывода.

В первой четверти XIV в. галицко-волынские князья не обрели независимость от верховной власти в Золотой Орде, но сюзерен их поменялся, и им снова стал золотоордынский хан, которому по-прежнему уплачивалась ежегодная дань, взимаемая с населения Галицко-Волынского княжества (правда, о размерах этой дани ничего не известно). В условиях разгрома улуса Ногая и затянувшейся феодальной анархии в среде местной кочевой аристократии, неспособности ханской власти совладать с сепаратистскими тенденциями и установить достаточно эффективный военно-политический контроль над правым крылом Золотой Орды галицко-волынские князья, действуя, возможно, вначале с санкции хана Токты, но в интересах большинства феодалов Галицко-Волынской Руси, приняли активное участие в подавлении движения оппозиционных ханской власти группировок золотоордынской знати. Результатом военно-политических акций Галицко-Волынского княжества против отделившихся от саранского центра орд Северного Причерноморья был возврат в 1300—1302 гг. в состав княжества большей части отторгнутого ранее ордынцами Галицкого Понизья, включая территории, прилегающие к устьям Южного Буга и Днестра. Территориальные приобретения на юге Галицко-Волынскому княжеству пришлось отстаивать в упорной борьбе против натиска орд из района Северного Причерноморья, которому оно успешно противостояло в течение двух первых десятилетий XIV в., до тех пор пока окрепшее при хане Узбеке (1314—1342) золотоордынское государство не перешло в наступление на своих западных окраинах.

К власти в Золотой Орде Узбек пришел через убийство сына Токты Ильбасмыша и расправу над оппозицией, выступившей против курса нового хана на централизацию государства, его мусульманизацию и сближение кочевой знати с оседлой частью населения. В числе наиболее деятельных участников оппозиции, убитых в 1313 г., были эмиры правого крыла Таз и Тунгуз [71]. Это был решительный шаг ханской власти к укреплению ее позиций в правом крыле Золотой Орды. Но цель была достигнута, по-видимому, лишь через несколько лет. К 1317 г. власть Узбека была утверждена в междуречье Днепра и Дона, о чем свидетельствует начало в том году работы Азакского монетного двора по чеканке монет этого хана [72]. К началу 20-х гг. XIV в. она восторжествовала и в кочевьях Днепровского Правобережья, следствием чего было усиление внешнеполитической и военной активности Золотой Орды на ее западных рубежах. Угроза возможного нашествия явственно ощущалась правящими кругами Галицко-Волынского княжества, как это видно из грамоты его князей, уже в 1316 г. Она в еще более реальной форме была воспринята в Византии в 1321 г., где послужила правдоподобным поводом для набора войска Андроником Младшим, который использовал его не для отражения нашествия "приистрийских скифов", так и не появившихся на византийской границе, а с целью свержения императора Андроника Старшего [73]. Подобная ситуация повторилась в 1325 г., когда слухи о вторжении ордынцев заставили многих сельских жителей Фракии бежать из родных мест и искать убежище в крепостях [74]. Слухи эти были, по-видимому, обоснованны, отражая военные действия ордынских войск против Галицко-Волынского княжества. Конфронтация между ними в начале 20-х гг. XIV в. представляется неизбежной.

В это же время погибли галицко-волынские князья Лев и Андрей Юрьевичи. Судя по записи на одной из луцких рукописей, датированной 1462 г., оба князя были еще живы в мае 1321 г. Запись гласит: "В лето 6029 (1321) при благоверном князи галицком Илве и Андреи, при воеводе Коломыиском Ходку стулника Илвова искончашася сия книги месяца маиа 21 дня" [75]. Из грамот Андрея Юрьевича, данных в г.Владимире краковским и торнским (торуньским) купцам 27 августа 1320 г., известно, что он был князем владимирским ("Божьей милостью князь владимирский и господарь земли Русской", "Божьей милостью князь Владимирии и господарь Руси") [76], т.е. князем Волынской земли. Следовательно, братья разделили земли княжества и правили вполне самостоятельно: Лев в Галиче и Андрей во Владимире. Но уже весной 1323 г. обоих галицко-волынских князей постигла смерть. Неопровержимое тому доказательство — письмо их дяди по материнской линии польского короля Владислава Локетка к папе Иоанну XXII от 21 мая 1323 г., в котором он, сообщая о смерти, постигшей "последних двух русских князей из рода схизматиков", выражал озабоченность в связи с возникшей по этой причине возможностью захвата ордынцами Руси, откуда они могли беспокоить соседние польские земли, и просил папу поддержать его провозглашением крестового похода и другими средствами [77]. Обстоятельства гибели Льва и Андрея Юрьевичей остались неизвестными. Возможно, они погибли в сражениях с ордынцами, но не исключено также, что были отравлены. Уже первые исследователи письма Владислава Локетка отмечали, что его соответствующая фраза дает основание предполагать одновременную или весьма близкую по времени насильственную смерть обоих князей, которым в ту пору было не более 31 или 30 лет, а упоминание о нависшей над Русью и соседней Малой Польшей ордынской угрозе свидетельствовало в пользу версии об их гибели в борьбе с Золотой Ордой [78]. К этой версии, видимо, склонялся и В.Т.Пашуто, когда указывал, что целью основного внешнеполитического курса последних галицко-волынских князей из рода Романовичей было ослабление зависимости их владений от Золотой Орды [79]. В любом случае изложенная в белорусско-литовских летописях версия о гибели обоих галицко-волынских князей в ходе войны с Литвой документально не подтверждается; наоборот, она противоречит сообщению "Летописца великих князей литовских" о достигнутом незадолго до этого трагического события мирном соглашении Литвы с Галицко-Волынским княжеством, скрепленным династическим браком между Любартом Гедиминовичем и дочерью Волынского князя Андрея Юрьевича.

При последних Романовичах Галицко-Волынская Русь продолжала оставаться значительным объединительным центром в разбитой на княжеские уделы Юго-Западной Руси. Ее политическое влияние возрастало во времена, когда Галицкая и Волынская земли объединялись под властью одного из Романовичей, как это было при Юрии Львовиче, а возможно, и в последние годы княжения Льва I Даниловича [80]. В первые десятилетия XIV в. Галицко-Волынское княжество оставалось достаточно сильным, чтобы играть заметную роль в международных отношениях стран Восточной Европы и даже добиться определенных успехов в борьбе против господства Золотой Орды в кратковременный период ослабления ее военно-политического могущества. Длительная конфронтация с причерноморскими ордами, по-видимому, подорвала военно-экономический потенциал Галицко-Волынского княжества. На внутриполитической ситуации и международном положении княжества сказался также неудачный исход открытого его противоборства с усилившейся при хане Узбеке Золотой Ордой в начале 20-х гг. XIV в. Не сохранилось никаких конкретных данных, могущих дать представление о размерах и последствиях бедствия, постигшего Галицко-Волынское княжество. Но одновременная или почти одновременная гибель обоих его правителей, реальная угроза захвата их владений Золотой Ордой, о чем идет речь в известном письме польского короля к папе Иоанну XXII, наконец, более поздние сведения белорусско-литовских летописей о наличии к началу 40 гг. XIV в. ордынской администрации в Подольской земле, в том числе и на территории бывшего Галицкого Понизья, — все это косвенно свидетельствует о значительности поражения, нанесенного крупнейшему княжеству Юго-Западной Руси в 1323 г.

Опустошение ханскими войсками территории Киевского княжества в 1300 г., поражение от Золотой Орды, которое потерпело Галицко-Волынское княжество в 1323 г., продемонстрировали, что соотношение сил между Юго-Западной Русью и Золотой Ордой все еще не в пользу русских княжеств. Не лучшим образом для них складывалась и международная обстановка: в открытом противоборстве с государством чужеземных поработителей Галицко-Волынское княжество, очевидно, рассчитывало только на свои силы. Серьезные удары, нанесенные Золотой Ордой по двум крупнейшим центрам Юго-Западной Руси в первой четверти XIV в., не могли не наложить отпечаток на политическое сознание местного боярства. Как показывает дальнейший ход политического развития этого региона, и ранее отсутствовавшее единство в его феодальной среде усугубляется к середине 20-х гг. XIV в. усилением группировки, стремившейся добиться свержения золотоордынского ига при опоре на внешние силы и с сохранением собственных сословие-классовых привилегий. Одновременно происходит рост рядов сторонников программы восстановления единства всех древнерусских земель и мобилизации их сил для совместной борьбы против золотоордынекого ига и внешней агрессии. Усиление обеих этих группировок происходило, видимо, за счет разуверившихся приверженцев региональной программы политического объединения, которую в Юго-Западной Руси наиболее последовательно стремилась воплотить в жизнь на протяжении более чем столетия династия Романовичей. Гибель Льва и Андрея Юрьевичей знаменовала не только пресечение династии Романовичей [81], но и была в глазах современников весьма наглядным проявлением краха их династической программы свидетельством невозможности добиться собственными силами объединения если не большинства земель Юго-Западной Руси, то всей территории Галицко-Волынского княжества периода его наивысшего могущества в тяжелейших условиях чужеземного ига.

Прекращение местной княжеской династии явилось дополнительным фактором, отрицательно повлиявшим на внутриполитическое и международное положение Галицко-Волынской Руси. Экономически сильное крупное галицкое боярство, ослабленное при Данииле Романовиче (1238—1264) и его ближайших преемниках, снова начинает играть ведущую роль в политической жизни Галицко-Волынской Руси, пытаясь использовать аппарат власти для закрепления своего доминирующего социально-экономического Статуса. Гибель последних Романовичей способствовала также усилению захватнических устремлений правящих кругов соседних феодальных государств, использовавших это событие для вмешательства во внутренние дела Галицко-Волынской Руси. Кроме Литвы, с притязаниями на эту территорию выступили определявшие политику Польского королевства малопольские паны, феодалы Венгрии и находившиеся в дальних родственных связях с Романовичами князья Силезии и Мазовии. Большой интерес к Галицко-Волынской Руси проявила папская курия, как и прежде, игравшая роль вдохновителя католической феодальной агрессии в Восточной Европе. Активное участие в борьбе этих сил за земли Юго-Западной Руси, в том числе галицко-волынские, приняла также Золотая Орда, стремившаяся посредством сталкивания противоречивых интересов феодальных группировок и военных вторжений сохранить свое господство в данном регионе.

Наиболее реальным соперником Литвы в последовавшей схватке за Галицко-Волынскую Русь явилась Польша, добившаяся к тому времени заметных успехов на пути преодоления феодальной раздробленности и политического объединения своих земель. Проявлением этих успехов стала коронация в 1320 г. Владислава Локетка (1306—1333), под властью которого объединилось большинство польских земель, за исключением Мазовии. Силезии, части Куявии и Гданьского Поморья, захваченного в 1308 г. Тевтонским орденом [82]. Образование Польского национального государства осложнялось, однако, не только сопротивлением усилению королевской власти со стороны удельных князей, еще не изжитым полицентризмом польских земель, но и противодействием объединительным тенденциям со стороны постепенно усиливавшейся в Центральной Европе и претендовавшей на польский трон династии Люксембургов, а также вследствие агрессивной политики Бранденбурга. и особенно Тевтонского ордена, стремившегося к захвату значительной части польской территории.

Необходимость отпора натиску враждебных внешних сил обусловила сближение Польши с Венгрией, политический союз между которыми был оформлен в 1320 г. Направленный главным образом против блокировавшихся между собой Ордена и Люксембургов, польско-венгерский союз вместе с тем сыграл немаловажную роль в реализации давних захватнических устремлений феодальной элиты обоих государств по отношению к Галицкой Руси.

Анализ источников дает возможность установить последовательноеть наиболее важных политических событий в Юго-Западной Руси, в результате которых ее территория была захвачена соседними феодальными государствами. Первой подверглась нападению Галицкая земля: уже летом — осенью 1323 г. в ее пределы вторглись войска Польского и Венгерского королевств [83]. Литва также предприняла попытку присоединить северную часть Галицко-Волынского княжества. Но сначала ее правящей верхушке пришлось решить вопрос об обеспечении мира на западных границах, где особую опасность для собственно литовских земель представляли почти беспрерывные опустошительные нападения крестоносцев.

С этой целью Гедимин в мае 1323 г. перевел на более реальную основу установленные им еще в конце 1322 г. дипломатические контакты со странами Западной Европы, дав свое согласие на крещение населения Литвы по католическому обряду и обещая передать спорные вопросы, существовавшие между нею и обоими Орденами, на рассмотрение папской курии [84]. В результате этих дипломатических маневров Великое княжество Литовское добилось желаемой мирной передышки на четыре последующих года. 2 октября 1323 г. в Вильно был подписан мирный договор между Литвой, Ливонским орденом, Ригой и Данией, а в следующем году под давлением папской курии военные действия против Литвы приостановил и Тевтонский орден [85]. Таким образом, лишь в октябре 1323 г. сложились благоприятные условия для настунления литовских войск на Волынь.

Датировка их похода концом 1323 г. вполне соответствует летописному известию об отходе войск Гедимина с Волыни на зимовку: "А потом на зиму шол до Берестья и з Берестья вси войска роспустил, а сам у Берестьи зимовал" [86]. Вопреки сведениям белорусско-литовских летописей и повествованию М.Стрыйковского непродолжительность похода (не более двух месяцев) как будто исключает возможность проникновения литовских войск в пределы Галицкой земли в том же 1323 г. Подобное мероприятие было бы явно нецелесообразным ввиду планировавшегося Гедимином похода против Киевского княжества.

В соответствии с белорусско-литовскими летописями, после захвата Волыни Гедимин, "собравши вси силы литовский и жомотскии, и русский, и поиде на друга недели по Велице дни (т.е. после 15 апреля. — Авт.) на князя Станислава киевского". Киевское княжество, в состав которого в начале XIV в. входила значительная часть Среднего Поднепровья, несомненно представляло одну из главных целей экспансии литовских феодалов в Юго-Западной Руси. Несмотря на значительные разрушения, причиненные полчищами Батыя и последующими вторжениями, Киев и под игом ордынских ханов оставался в XIV—XV вв. важным экономическим, политическим и культурным центром Восточной Европы [87]. Через него проходил один из главных торговых Путей из Центральной Азии в Западную Европу. Для населения различных частей Руси Киев оставался воплощением лучших традиций древнерусского наследства, символом былого политического единства русских земель. Этот фактор учитывался в Константинополе, и поэтому после перенесения в 1300 г. митрополичьей кафедры во Владимир-на-Клязьме Киев сохранил за собой номинальное значение религиозного центра всей Руси. Как разъяснял в 1380 г. константинопольский патриарх Нил, нельзя было стать архиереем Руси, "не получив сначала наименования по Киеву, который есть соборная церковь и главный город всей Руси" [88]. Примерно также определяли значение Киева и правители Великого княжества Литовского. Например, Витовт, который на рубеже XIV—XV вв. стремился к усилению политики территориальных приобретений на Руси, отзывался о нем как о "главе всех русских земель" [89]. Подчинение Киева власти, великих литовских князей должно было "узаконить" их притязания на все территориальное наследство Древнерусского государства.

Как повествуют белорусско-литовские летописи, войска Гедимина, подойдя к рубежам Киевской земли, овладели Овручем и Житомиром, а затем вблизи Белгорода на р.Ирпень разгромили главные силы киевского князя, в состав которых входили, кроме ополчения местного боярства и княжеской дружины, войска брянского князя Романа, переяславского Олега и луцкого (?) Льва [90]. После этого литовские войска захватили Белгород и осадили Киев, и "кияне почалися ему (Гедимину. — Авт.) боронити". Только после месячной осады киевские бояре, потеряв надежду на помощь извне, признали, как перед этим волынские феодалы, власть великого литовского князя, обусловив взамен сохранение за ними земельной собственности ("отчин"). Власти Гедимина поддались и киевские "пригородки" — Вышгород, Черкассы, Канев, Путивль, Снепород, а также Переяславль-Русский. Перед тем как возвратиться в Литву, отмечают белорусско-литовские летописи, Гедимин оставил своим наместником в Киеве и на пригородах Ольгимунта, сына князя Мидовга Гольшанского.

Летописный рассказ о взятии Гедимином Киева, как и вопрос о конкретных исторических обстоятельствах подчинения Киевского княжества власти литовских феодалов, привлекали внимание еще буржуазных исследователей. Некоторые из них, отметив недостоверность содержащихся в этом рассказе отдельных сведений и фактов, вообще отрицали за ним какую-либо ценность как исторического источника. Противоположное мнение отстаивал Н.П.Дашкевич, которому удалось доказать достоверность историко-географических сведений рассказа. Им же впервые был поставлен вопрос об этапности утверждения власти литовских князей над Киевской землей и в связи с этим об отношениях Киева к ордынским властям, дан сравнительный анализ летописных известий о завоевании Гедимином земель Юго-Западной Руси. Сам летописный рассказ Н.П.Дашкевич оценивал как "сплав достоверных известий о четырех или трех разновременных движениях литовских князей е целью захвата южнорусской территории". За дату завоевания Гедимином Киевского княжества Н.П.Дашкевич принимал 1333 г., утверждая, что оно "не могло произойти в 1320—21 гг., но легко могло свершиться после 1332 г." [91]. Хотя мнение Н.П.Дашкевича склонны были разделить такие видные исследователи, как М.К.Любавский [92], М.Ф.Владимирский-Буданов [93], П.Г.Клепатский [94], а некоторые представители русской и украинской буржуазной историографии (например, А.Е.Пресняков) признавали зависимость Киевского княжества от Литвы в 30-х гг. XIV в., вопрос о достоверности летописного источника, времени и обстоятельствах включения Среднего Поднепровья вместе с Киевом в состав Великого княжества Литовского в дореволюционной историографии так и остался нерешенным.

Из советских историков наибольшее внимание данному вопросу уделили А.И.Рогов и Р.Батура; первый — с источниковедческой точки зрения, исследуя "Хронику" М.Стрыйковского, второй — в общеисторическом плане, освещая борьбу Великого княжества Литовского против Золотой Орды до середины 60-х гг. XIV в. Признавая несомненную источниковую ценность летописных известий о походах Гедимина на Юго-Западную Русь, и в частности о завоевании им Киевского княжества, эти исследователи по-разному датируют это событие: А.И.Рогов — 1322 [95], а Р.Батура — приблизительно 1325 г. [96]

На наш взгляд, летописное повествование в целом верно отражает основной ход событий, обусловивших, начиная с середины 20-х гг. XIV в., постепенное вытеснение ханской власти из Среднего Поднепровья и замену ее властью литовских князей. Некоторые из сведений, имеющих принципиальное значение для выяснения этого процесса, находят подтверждение при сопоставлении с другими разнородными и разновременными историческими фактами. Так, указанное в летописях время похода на Киев — весна—лето, как предполагаем, 1324 г. — подтверждается косвенно тем фактом, что именно в этот период рыцари Тевтонского ордена, воспользовавшись, видимо, отсутствием главных военных сил Литвы, вторглись на ее территорию: еще в начале марта крестоносцы опустошили околицы Гродно, а в мае 1324 г. совершили нападение на новую столицу Гедимина — Вильно. Ответные акции литовских войск последовали лишь в июле (нападение на Христмемель в Пруссии) и в полную силу развернулись в ноябре того же года (походы в Ливонию и Мазовию) [97].

На 20-е гг. XIV в., как время установления зависимости Киевского княжества от Литвы, указывает также неоднократно упоминавшийся в литературе рассказ о нападении в 1331 г. киевского князя Федора на новгородского епископа Василия, возвращавшегося мимо Киева в Новгород после возведения в духовный сан митрополитом Феогностом во Владимире-Волынском. В этом эпизоде, описанном в ряде русских летописей [98], киевский князь действовал в политических интересах Гедимина, который после того, как поддерживаемый им претендент на псковский епископский престол Арсений потерпел неудачу, "велел поимати" Василия. По словам летописей, митрополит Феогност предупредил Василия и его спутников о том, что Гедимин отправил за ними в погоню отряд воинов. Новгородцам удалось избежать встречи с погоней, но под Черниговом их настигли "Феодор князь Кыевъский со баскакы в 50 человек разбоем", взяли с них "окуп", а "Ратьслава, протодьякона митрополича, изымав в Кыев повели" [99].

Помимо описания явно пролитовского характера действий киевского князя, летописный рассказ о событиях 1331 г. интересен еще и тем, что содержит два несомненно исторических факта, весьма важных для определения политического статуса Киевского княжества начала 30-х гг. XIV в.: 1) имя киевского князя; 2) присутствие рядом с ним в Киеве представителя ханской администрации — баскака.

До опубликования в 1916 г. M.Д.Приселковым и М.Р.Фасмером статьи "Отрывки В.Н.Бенешевича по истории русской церкви XIV века" [100], в которой приведены сведения, проясняющие вопрос о династическом происхождении киевского князя Федора, в дореволюционной историографии предполагалось, что он непременно был из рода Рюриковичей. В связи с этим одни исследователи отождествляли упомянутого в летописях под 1331 г. киевского князя с записанным в Любецкий синодик князем Федором и принимали его за одного из черниговских Ольговичей [101], другие склонны были видеть в нем Федора Святославовича, находившегося в составе посольства Гедимина в Новгород в 1326 г. [102] Еще одна группа исследователей, следуя за белорусско-литовскими летописями, предполагала, что им был принявший вместе с православием имя Федор князь Ольгимунт Гольшанский, представитель побочной ветви литовской великокняжеской династии [103]. Против последней версии, однако, свидетельствует одна из записей о Гольшанских, внесенная в конце XV — начале XVI в. в Киево-Печерский помянник. Она, в частности, гласит: "Княз Олгимонта, нареченного в святом крещении Михаила, а в иноцех Евфимия" [104].

Хотя вопрос о степени родства князя Федора с Гедимином в настоящее время и нельзя считать окончательно выясненным, на наш взгляд, более предпочтительным является мнение исследователей, которые, признавая его литовское происхождение, отождествляют его с братом Гедимина [105]. Мнение это основывается на данных записей, произведенных в канцелярии митрополита Феогноста во время пребывания его на Волыни в сентябре 1330 — первой половине 1331 г. и касающихся главным образом имущества незадолго перед тем умершего литовского митрополита Феофила. В записях между прочим значится: "Дал Федор, брат Гедимина серебряных кавкиев два; от Александра князя — серебряный кавкий" [106]. Упомянут также некий Рослав, которого М.Д.Приселков счел возможным принять за плененного князем Федором под Черниговым Ратслава, протодьякона митрополита Феогноста [107].

Итак, в записях митрополита Феогноста Федор не назван киевским князем, но назван братом Гедимина. В летописном рассказе о событиях 1331 г. явственно проступает пролитовская ориентация киевского князя, названного Федором, но нет указаний ни на его происхождение, ни на обстоятельства, в силу которых он вокняжился в Киеве. В повествовании белорусско-литовских летописей о походе Гедимина на Киев описаны подобные обстоятельства, однако вместо Федора в качестве литовского наместника ошибочно назван Ольгимунт Гольшанский [108]. Взаимно дополняя друг друга, эти факты дают вполне достаточное основание утверждать, что весной - летом 1324 г. Гедимину удалось, подавив сопротивление местного населения, подчинить своей власти Киевское княжество и поставить наместником в его столице своего брата, принявшего после крещения имя Федор.

Тем не менее установить в середине 20-х гг. XIV в. полный контроль над Киевским княжеством Литва оказалась не в состоянии. Об этом свидетельствуют как отмеченное в летописях под 1331 г. одновременное пребывание в Киеве княэя-литвина и ханского баскака, так и новые, предпринятые в 50-х гг. XIV в. попытки укрепить в Киеве политическое влияние Литвы. Имеются также некоторые основания считать, что и власть литовского наместника князя Федора распространялась не на всю территорию Киевской земли, а только на ее северную (полесскую вместе с Киевом) часть. Южная же часть Киевщины — Поросье с замками Канев, Корсунь и Черкассы оставалась, как представляется, подчиненной непосредственно ордынской администрации е небольшим перерывом вплоть до середины 90-х гг. XIV в.

Значительное влияние на статус Поросья в тот период должен был оказывать такой фактор, как близость к нему традиционных мест кочевий ханской ставки, какими еще в середине XIV в. являлись урочища по берегам Южного Буга и его левого притока Синюхи. В середине XVI в. крымский хан напоминал польскому королю Сигизмунду-Августу, что "которие врочищаесть по Богу по реце и по Синей Воде...", то здесь некогда "Саин цара (Батыя. — Авт.), Езюбек (Узбека. — Авт.), Чаанъбек цара кочовища были [109]. Зависимость южной Киевщины от ордынских властей в 30—50-х гг, XIV в. проявлялась также в интенсивных экономических связях Поросья с Золотой Ордой. Доказательством тому служат многочисленные находки кладов джучидских монет на этой территории, совершенно отсутствующие севернее Киева. Всего в южной Киевщине найдено 10 таких кладов, из них три датируются по младшей монете соответственно 1364 и 1349/50 гг. или же содержат большинство монет хана Джанибека (1342—1357). Остальные находки датируются более поздним временем, за исключением одной, самого раннего происхождения [110]. Таким образом, можно утверждать, что примерно с конца 20-х гг. XIV в. территория Киевской земли оказалась разделенной на литовскую и ордынскую сферы властвования.

Столь своеобразная политическая обстановка, сложившаяся в Среднем Поднепровье после похода Гедимина на Киев, была, как представляется, результатом достигнутого в конце 1324 г. компромиссного соглашения между Литвой и Ордой относительно их порубежных владений. Наступление Великого княжества Литовского на подвластные Золотой Орде Галицко-Волынское и Киевское княжества неминуемо должно было вызвать и действительно вызвало ее военное противодействие. Белорусско-литовские летописи умалчивают об этом, но М.Стрыйковский сообщает об участии вспомогательных отрядов ордынцев в сражениях с литовскими войсками на стороне волынцев и киевлян" [111]. Кроме того, под 1324 г. в Никоновской летописи имеется запись: "Царь Азбяк посылал князей Литву воевати; и много зла створища ЛитвЪ, и со многим полоном приидоша в Орду" [112]. Очевидно, что эту военную акцию Орды против Литвы нельзя рассматривать иначе, как ответную реакцию ханской власти на развертывание наступления литовских феодалов в Юго-Западной Руси.

Примечательно, что уже в ноябре 1324 г. Вильно посетили послы хана Узбека, о чем упоминают прибывшие одновременно с ними в Вильно папские легаты [113]. Содержание литовско-ордынских переговоров осталось неизвестным, но, судя по тому, что уже в 1325 г. в грамотах папы Иоанна XXII в лагере, противостоявшем польско-венгерским войскам ("верным сыновьям католической церкви"), указаны вместе с коренным населением Галицко-Волынской Руси ("схизматиками") ордынцы и литвины ("язычники") [114], они завершились не только миром, но и какими-то взаимными обязательствами. Пойти на компромисс с ханскими властями правящие круги Литвы побудила, видимо, реальная перспектива перерастания конфликта с Ордой в затяжную войну, особенно нежелательную ввиду все еще неурегулированных окончательно отношений с крестоносцами. Власти Золотой Орды также, очевидно, были готовы пойти на определенные уступки Литве, поскольку главное внимание их приковывала снова разгоравшаяся именно в те годы война с государством ильханов в Иране. Еще в 1320 г. из Орды в Египет было отправлено посольство с целью добиться договоренности о совместных военных действиях против Хулагуидов. С такой же миссией прибыли в Египет послы от хана Узбека и в 1321 г. [115] Как сообщает персидский автор Хамдаплах Казвини, именно в 725 г. хиджры (18 декабря 1324 — 7 декабря 1325 г.) наместник хулагуидского хана Абу Сайда эмир Чобан "через Грузию пошел в область Узбек-хана и в возмездие за опустошения, произведенные им (Узбеком) во время прихода его в Арран... там также произвел опустошения и (затем) поспешно ушел..." [116]. К тому же ордынские власти не могло не беспокоить наступление польско-венгерских войск в Галицкой Руси, остановить которое они, возможно, рассчитывали при помощи Литвы. Таким образом, конец 1323 и весь 1324 г. — это время, когда, как отметил К.Маркс, литовские феодалы "свои ужасные походы... направляют против Лифляндии Пруссии так же, как и против русских и татар. Гедимин расширяет свое государство все более и более на восток вплоть до Владимира (Волынского), на юг до Киева" [117].

О политических событиях 1325 г. в Галицко-Волынской Руси сохранилось очень мало документальных свидетельств. Какой-то отголосок о них имеется в белорусско-литовских летописях ("И потом поиде на князя Лва..."). Кроме того, непосредственно к данным событиям относятся:

уже упоминавшееся письмо польского короля Владислава Локетка к папе Иоанну XXII от 21 мая 1323 г. с извещением о гибели галицко-волынских князей;

письмо глоговского (в Силезии) князя Генриха к папе Иоанну XXII от 24 июня 1324 г., в котором он титулует себя "князем Галиции, дедичем Польского королевства, князем глоговским и познанским [118];

датируемое 1325 г. письмо Иоанна XXII к брату Генриха Яну, названному папой "князем Владимирии" [119];

отправленные с 20 июня по 1 августа 1325 г. из папского скриптория в Польшу четыре буллы, в которых провозглашался крестовый поход и содержались призывы к королю, духовенству и народу бороться против "схизматиков, татар, язычников и других неверующих народов", отпущение грехов павшим и раненым участникам похода и разрешение продавать в польских землях индульгенции для оказания материальной поддержки его организаторам [120];

подобного же содержания булла для населения Венгрии [121].

Несмотря на фрагментарность, эти источники все же позволяют установить, что в конце 1324 или же весной 1325 г. войска Гедимина приняли участие в борьбе населения Галицко-Волынской Руси против армии польских и венгерских феодалов. Вместе с литовскими и русскими войсками взаимодействовали отряды ордынцев.

Начало военных действий было вызвано, очевидно, нападением польско-венгерских войск на подвластную Гедимину Волынскую землю. На это косвенно указывают следующие факты. Когда летом 1323 г. армия союзных государств, вторглась в пределы Галицко-Волынской Руси, польский король имел намерение возвести на княжеский престол своего ставленника — одного из сыновей вдовы добжинского князя Земовита — Анастасии, дочери Льва I Даниловича. Наследственным уделом Льва Даниловича была западная часть Галицкой Руси с центрами в Перемышле и Львове [122], что в известном смысле может служить ориентиром при определении цели и направленности самого похода. Однако летом 1324 г. Владислав Локетек отклонил первую кандидатуру в галицко-волынские князья и остановил свой выбор на Болеславе, 14-летнем сыне мазовецкого князя Тройдена и Марии [123], дочери галицко-волынского князя Юрия Львовича, под властью которого в свое время находились обе части княжества. Этот выбор привел к разрыву до тех пор дружественных отношений между Литвой и Мазовией и нападению литовских отрядов на владения отца мазовецкого княжича, Тройдена [124]. 19—21 ноября 1324 г. владения Тройдена и его брата Земовита подверглись повторному, еще большему разорению. Ущерб был так велик, что в следующем году оба мазовецких князя обратились к папе Иоанну XXII с просьбой о спасении, указывая на грозившую им опасность от близкого соседства с Литвой [125]. Масштабность второго похода выделяет его из ряда ординарных набегов литовских отрядов на соседние территории и дает основание предположить, что он знаменовал начало военного конфликта из-за Галицко-Волыьской Руси между Литвой и Польшей, а также союзными с нею Венгрией и княжествами Мазовии.

Союзникам удалось потеснить литовские войска, о чем свидетельствуют присвоение титула владимирского князя Яном силезским в 1325 г. и те уступки, на которые вынужден был пойти Гедимин в результате этой борьбы. Кроме того, сохранилось письмо от 14 ноября 1325 г. одного из комтуров Тевтонского ордена, в котором он сообщает о приезде к нему в Бальгу "русинов" из Владимира и Визны с целью освобождения своих земляков, захваченных крестоносцами осенью 1324 г. во время набега на околицы подвластного Литве Гродно [126]. Из письма видно, что Речь шла о посольстве, высланном владимирским князем на Литву и перехваченном тевтонскими рыцарями, а это, как и поход литовских войск на Мазовию в ноябре 1324 г., косвенно указывает на вокняжение Болеслава Тройденовича во Владимире-Волынском осенью того же года.

В начале 1325 г. наметилось политическое сближение между Польшей и Литвой, завершившееся оформлением их союза, направленного против крестоносцев. Как отметил К.Маркс, именно тогда, "... в первой половине XIV века тевтонский орден стал серьезной угрозой для Польши, Литвы и других стран Востока" [127]. Проявлением польско-литовского сближения явилось крещение 30 апреля 1325 г. дочери Гедимина Альдоны (Анны) и последовавший 16 октября того же года ее брак с наследником польского престола Казимиром [128]. По этому поводу К.Маркс заметил: "Владислав Локетек (восстановитель Польши) женит своего сына (Казимира Великого) на дочери Гедимина, которая обратившись в христианство, при крещении получила имя Анны; с того времени литовцы щадят Польшу" [129].

Польско-литовский союз 1325 г. достигнут за счет земель Галицко-Волынской Руси и ущемления политических интересов мазовецких князей. Гедимин был вынужден временно отказаться от реализации прав Любарта на Волынь и уступить ее Болеславу Тройденовичу, сохранив, однако, за своим сыном какой-то удел, полученный им в качестве вена, по всей вероятности, в Луцкой земле, на киевско-волынском пограничье [130]. За Литвой окончательно была закреплена Берестейская земля вместе с Подляшьем [131], что привело к временному разрыву отношений между Польским королевством и претендовавшей на эту часть Волынской земли Мазовией, которая в 1326 г. заключила соглашение с Тевтонским орденом и начала военные действия в подвластной Локетку Куявии [132].

Таким образом, развернувшееся в 20-х гг. XIV в. наступление литовских феодалов на Юго-Западную Русь лишь частично достигло успеха. На этом направлении они встретили не только сопротивление местного населения, но и противодействие со стороны Золотой Орды, Польши и Венгрии. Исходившая от Тевтонского и Ливонского рыцарских орденов постоянная угроза безопасности Литвы, а затем и открывшаяся реальная перспектива объединения военных усилий Польши и Литвы против общего врага — крестоносцев, побудили великокняжеское правительство Гедимина пойти на территориальные уступки в захваченных Киевском княжестве и Волынской земле, а также признать князем в Галицко-Волынской Руси ставленника польских феодалов Болеслава-Юрня II Тройденовича (1324—1340) и, возможно, какую-то форму зависимости от Орды своего наместника в Киеве. Характерно в этой связи, что и получивший в результате польско-литовского компромисса галицко-волынский княжеский трон Болеслав-Юрий II тоже вынужден был обратиться за своим утверждением к хану Узбеку и выплачивать дань Орде [133]. По-видимому, тогда же властями Галицко-Волынского княжества был признан факт захвата Ордой большей части Галицкого Понизья. В конце 20-х гг. XIV в. новая волна экспансии Ордынской державы докатилась до владений Тырновской Болгарии на Дунае, и степи Северного Причерноморья между этой рекой и Днестром опять стали подвластны ханской администрации [134]. Следовательно, распространение власти литовских и польских феодалов в середине 20-х гг. XIV в. не принесло ее населению освобождения от тягот золотоордынского ига. Одновременно Золотая Орда сумела восстановить пошатнувшееся было в начале XIV в. господство как над Галицко-Волынской Русью, так и ее бывшими владениями в Северном Причерноморье.

Как свидетельствуют грамоты, выданные Болеславом-Юрием II, под его властью оказалась основная территория Волынской и Галицкой земель: среди ближайшего княжеского окружения значатся Федор, епископ галицкий, Михаил Елезарович, воевода белзский, Грыцко Коссачович, воевода перемышльский, Борис Кракула, воевода Львовский, и Отек, воевода луцкий [135]. Став князем Гапнцко-Волынский Руси, Болеслав Тройденович не смог найти достаточно прочной опоры среди местного боярства, хотя сначала и предпринимал шаги в этом направлении. Так, чтобы заручиться его поддержкой, он принял православие и имя своего деда — Юрий. Сохранилось известие, что жители Львова признали власть этого князя только тогда, когда он гарантировал им их давние права и обычаи. Подобной политикой Болеслав-Юрий II мог на какое-то время привлечь влиятельную часть боярства [136]. В этом смысле, видимо, следует понимать сообщение польского хрониста Яна из Чарнкова о том, что Болеслав Тройденович был избран на княжение русскими боярами [137]. Но вскоре внутриполитический курс галицко-волынского князя круто изменился. Уже в 1328—1330 гг. Болеслав-Юрий II снова перешел в католичество и стал оказывать покровительство чужеземным колонистам, которых он, возможно, пытался использовать как противовес боярской оппозиции, особенно усилившейся в последние годы его княжения [138].

Неустойчивость внутриполитических позиций во многом определила внешнеполитическую ориентацию Болеслава-Юрия II, его стремление заручиться помощью и поддержкой против оппозиционного боярства у одного из наиболее могущественных своих союзников. С другой стороны, установившийся в Галицко-Волынской Руси кондоминат удовлетворял правящие верхи Польши и Литвы лишь до тех пор, пока оставался в силе их военно-политический союз. Союз этот не был прочным, поскольку языческая Литва все еще оставалась вне культурно-религиозной общности европейских стран и к тому же ее политика по отношению к Тевтонскому ордену в тактическом плане не всегда совпадала с внешнеполитическим курсом Польши. После 1329 г. антиорденский союз Польского королевства и Великого княжества Литовского фактически утратил свою силу [139]. В связи с этим начинается скрытая борьба между правящими верхами Польши и Литвы за доминирующее влияние на Болеслава-Юрия II и его ближайшее окружение, создание политических предпосылок для последующей реализации территориальных притязаний относительно Галицко-Волынской Руси при более благоприятных обстоятельствах.

Дипломатическую инициативу первой проявила Литва. Уже в 1331 г. происходит сближение между домом Гедимина и Болеславом-Юрием II, следствием чего стал брак галицко-волынского князя с дочерью литовского князя Евфимией (Офкой), свершенный в Плоцке (в Мазовии) по католическому обряду [140]. Обеспокоенные складывавшейся ситуацией, польский и венгерский монархи на встрече в Вышеграде в 1335 г. пришли к соглашению об усилении роли Польского королевства в проводимой ими совместно экспансионистской политике на Руси. Тогда же в основном была достигнута договоренность и о наследовании польского трона представителями обосновавшейся в Венгрии Анжуйской династии в том случае, если Казимир III (1333—1370) не будет иметь своих потомков. Взамен польскому королю была обещана помощь в делах Руси, против крестоносцев и других возможных противников [141]. На следующей встрече в Вышеграде в 1338 г. с участием, как принято считать в польской историографии, Болеслава-Юрия II или же его представителя, польско-венгерская договоренность приобрела более конкретные формы и была распространена также на галицко-волынского князя. Болеслав-Юрий II дал присягу верности и дружбы венгерскому королю Карлу-Роберту и признал Казимира III своим преемником в Галицко-Волынеком княжестве. Последнее обстоятельство указывает на то, что правители Польши и Венгрии, стремясь к захвату галицко-волынских земель, игнорировали интересы большей части местного боярства и традиции наследования княжеской власти на Руси. Вместе с тем очевидна аитиордынская направленность вынашиваемых ими политических замыслов относительно Руси. Тогда же в Вышеграде Казимир III свершил формальный акт признания прав на польский трон Карла-Роберта Анжуйского и его сыновей в том случае, если у него не будет мужского потомства. В свою очередь, венгерский король обещал ему за это свою поддержку в борьбе против Люксембургов и Тевтонского ордена, а также помощь в овладении Галицко-Волынской Русью [142].

Таким образом, компромиссное соглашение 1325 г. между Польским королевством и Великим княжеством Литовским, как и правление Болеслава-Юрия II в Галицко-Волынеком княжестве, не могли удовлетворить ни одну из заинтересованных сторон и поэтому оказались неустойчивыми и кратковременными. Этот мирный период был использован ими для подготовки к новым схваткам за галицко-волынские земли. В 1340 г. между Великим княжеством Литовским и Польским королевством при активном участии Золотой Орды началось открытое противоборство, которое было одновременно и началом второго этапа наступления литовских феодалов на юго-западные земли Руси.

 

ОСВОБОДИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА ЮГО-ЗАПАДНОЙ РУСИ ПРОТИВ ГОСПОДСТВА ИНОЗЕМНЫХ ФЕОДАЛОВ

1. От битвы у Синих Вод к союзу с Москвой и разгрому полчищ Мамая на Куликовом поле

Середина 60-х — начало 80-х гг. XIV в. — период, когда более явственно, чем в предшествующие десятилетия, проявляется преобладание двух взаимосвязанных прогрессивных тенденций в политическом развитии Руси: активизация борьбы с внешней агрессией и стремление к политическому объединению. Обозначившийся к тому времени упадок Золотой Орды создал благоприятные условия для усиления борьбы за свержение ее ига, ставшего главным препятствием не только на пути дальнейшего социальноэкономического развития "Русской земли", но и ее политической консолидации. Одним из проявлений этого процесса в первой половине 60-х гг. XIV в. явилось кратковременное сближение на антиордынской основе Московского великого княжества с Великим княжеством Литовским: в 1363 г. митрополит Алексей поставил епископа в подвластном Ольгерду Брянске, а в июне 1364 г. он крестил в Твери дочь Ольгерда [1]. Однако наметившаяся тенденция не получила развития. Ему воспрепятствовал крутой поворот, происшедший во внешнеполитическом курсе правящей верхушки Литвы в 1365—1368 гг., когда начал складываться направленный против Москвы военно-политический союз Твери и Литвы с мамаевой Ордой. Этот союз обусловил новую расстановку политических сил в Восточной Европе и оказал большое влияние на ход антиордынской борьбы.

Изменения в литовско-ордынских отношениях во второй половине 60-х гг. XIV в, обстоятельно проанализировал Б.Н.Флоря [2]. Им определен изначальный хронологический рубеж сближения Литвы с Ордой на антимосковской основе, указано, что политические интересы союзников совпадали лишь частично, вследствие чего имевшее место литовско-ордынское соглашение не переросло в военное сотрудничество. Оно, как известно, ограничилось лишь дипломатической поддержкой, которую оказала мамаева Орда союзнику Ольгерда тверскому князю Михаилу Александровичу в его притязаниях на Великое княжение Владимирское, сыгравших важную роль в ходе московско-литовской войны 1368—1372 гг. В советской историографии раскрыты также цели политического сотрудничества Литвы, Твери и мамаевой Орды на рубеже 60—70-х гг. XIV в. [3] Они, как показали события московско-литовской войны, заключались в том, чтобы нанести военное поражение Московскому великому княжеству. Его возвышение стало главным препятствием на пути развертывания экспансии литовских феодалов в Северо-Восточной Руси и одновременно ставило под угрозу их господство над восточнославянскими землями Великого княжества Литовского. Оно также неминуемо вело к свержению золотоордынского владычества над Русью. Вместе с тем остались невыясненными вопросы, относящиеся к компромиссной основе литовско-ордынского соглашения и роли, которую сыграли в его достижении земли Юго-Западной Руси.

Изъятие большей части земель Юго-Западной Руси из-под ордынской власти и присоединение их к Великому княжеству Литовскому в результате битвы у Синих Вод должны были привести к прекращению выплаты ханской дани. Данное обстоятельство зафиксировали белорусско-литовские летописи, в частности относительно Подольской земли, которую обосновавшиеся там литовские князья Кориатовичи "почали боронити... от татаръ и боскакам выхода не почали давати" [4]. Однако из документальных свидетельств несколько более позднего времени следует, что население Подольской земли продолжало выплачивать ордынскую дань; Так, в уже упоминавшейся жалованной грамоте 1375г. Александра Кориатовича Смотрицкому монастырю указывалось, что владения монастыря не освобождались от уплаты дани в Орду: "Што жь коли вси земляне имуть давати дань оу татары, то серебро имеють тако же тии люди дати" [5]. Почти теми же словами оговаривается условие сбора ордынской даьи с частновладельческих крестьян и в жалованной грамоте подольского князя Федора Кориатовича, данной в 1392 г. слуге Бедрышке на четыре села в Червоноградском округе [6] .Подолье было не единственным владением Литвы, пребывавшим во второй половине XIV в. в зависимости от Орды. Тамга—символ верховной власти хана — значится на монетах первого выпуска Владимира Ольгердовича [7], что также косвенно указывает на зависимость Киевского княжества от Орды в самом конце 70-х — начале 80-х гг. XIV в. Таким образом, оказывается, что освобождение из-под иепосредственной власти ордынцев большей части Киевской, Чернигово-Северской и Подольской земель в результате битвы у Синих Вод было непродолжительным и уже в начале 70-х гг. XIV в., по свидетельству источников, их населению снова пришлось выплачивать дань.

Развитие литовско-ордынских отношений с начала 60-х гг. XIV в. преимущественно в форме кондоминиума дает основание рассматривать восстановление даннической зависимости большинства земель Юго-Западной Руси от Орды как прямое следствие достигнутого в середине этого десятилетия особого политического соглашения между правителями Литвы и западноволжской Орды. О существовании подобного соглашения между Ольгердом и Мамаем имеется указание в ярлыке Тохтамыша к Владиславу-Ягайлу от 1393 г., где, в частности, сказано:"Как отець нашь, как отци ваши были заодно, послы сыпали межи собою, а мы такоже хочем с вами быти" [8]. В ярлыке изложено также главное условие, с учетом которого должны были строиться союзнические отношения между правителем Польши и Литвы и золотоордынским ханом. Оно заключено в следующем требовании Тохтамыша: "што межи твоее земле суть кня[же] ния, волости давали выход Белой орде, то нам наше дайте" [9]. Очевидно, что в данном случае ярлык Тохтамыша лишь следовал практике литовско-ордынских отношений, базировавшейся на осуществлении кондоминиума над землями Юго-Западной Руси, и повторил требование Мамая, предъявленное им в свое время Ольгерду. Удовлетворение этого требования послужило основой для оформления направленного против Москвы военно-политического союза правителей западноволжской орды и Литвы.

Восстановление даннической зависимости Киевского, Подольского и, возможно, Волынского княжеств, а также Чернигово-Северщины от Орды не могло не вызвать сопротивления народных масс этого региона, поскольку затрагивало их жизненные интересы. Глубокое недовольство как внутренней, так и внешней политикой литовской великокняжеской власти охватило и феодальные слои местного населения. В этой обстановке, как показали дальнейшие события, преобладающее значение приобретают политические устремления, основывавшиеся на общерусской программе объединения восточнославянских земель и отражения натиска враждебных им внешних сил, а центром притяжения этих устремлений становится Москва. Оппозиция господству литовской феодальной знати в восточнославянских землях Великого княжества Литовского сложилась уже к началу 70-х rr.XIV в. Она оказала большое влияние на внутриполитическое развитие возглавляемого литовскими феодалами государственного объединения и на существенные изменения в политическом положении стран Восточной Европы в последние десятилетия XIV в.

Действенность оппозиции достаточно ярко проявилась уже в годы литовско-московской войны 1368—-1372 гг. и последовавшей затем заключительной фазе соперничества Москвы с Тверью, в значительной мере предопределив его исход. Так, в научной литературе обращалось внимание на то, что еще в ходе этой войны вокруг Москвы начала складываться антилитовская и антиордынская союзно-вассальная коалиция княжеств, расположенных в бассейне верхней Оки, на стыке владений Литвы и Московского великого княжества [10]. В ее состав вошли, как это видно из перемирной грамоты лета 1372 г., княжества Рязанское вместе с Пронским и Новосильское. В числе князей, находившихся в то время "в любви и докончаньи" с Дмитрием Московским в грамоте назван также "князь великий Роман" [11]. Его Б.Н.Флоря, вслед за Р.В.Зотовым, отождествляет с великим черниговским князем Романом Михайловичем, подчеркивая, что "открытое присоединение главы черниговского княжеского рода к Дмитрию Московскому было немалым успехом политики московской великокняжеской власти на Черниговщине [12]. Правда, при этом остается не ясным продолжал ли Роман Михайлович владеть Черниговым в начале 70-х гг. XIV в. или же, возможно был вынужден литовскими властями покинуть свое княжество. Между тем правильность сделанного Б-Н.Флорей вывода подтверждается тем фактом, что в 1371 г. Ольгерд не включил Чернигово-Северщину в перечень русских земель, зависимых в той или иной степени от его власти и поэтому подлежащих юрисдикции особой митрополии, создания которой он требовал от константинопольского патриархата [13]. В ходе литовско-московской войны определилась и позиция патриархата, сурово осудившего и отлучившего от церкви в июне 1370 г. великого смоленского князя Святослава и некоторых других не названных поименно князей за их отступничество от Москвы и переход на сторону Литвы [14]. Преобладание военно-политического потенциала коалиции княжеств во главе с Москвой заставило Ольгерда пойти на перемирие в 1370 г., а в 1372 г., после поражения сторожевого полка его войск под Любутском, отказаться от продолжения военных действий и заключить мир с московским великим князем Дмитрием Ивановичем.

Установившиеся мирные отношения с Литвой позволили правящим верхам Московского великого княжества приступить к объединению антиордынских сил и активизации борьбы против мамаевой Орды, достигшей к началу 70-х гг. XIV в. определенной внутриполитической стабилизации и потому представлявшей наибольшую опасность для Руси. Еще в 1370 г. Мамай установил контроль над княжествами Северо-Восточной Руси, выдав ярлык на великое княжение Владимирское тверскому князю Михаилу Александровичу, а в 1371 г. — московскому великому князю Дмитрию Ивановичу [15]. Таким образом, выступая в роли единственного главы Золотой Орды, Мамай с помощью дипломатических средств добился признания своих верховных прав не только на Юго-Западную, но и Северо-Восточную Русь. Однако установившееся в Северо-Восточной Руси двоевластие, когда каждый из соперников был заинтересован в поддержке Мамая, не могло быть прочным. Нападением летом 1373 г. на союзное Москве Рязанское княжество правитель западноволжской Орды продемонстрировал, что он сделал выбор и готов применить военную силу для восстановления в былом объеме пошатнувшееся за годы феодальной анархии в Золотой Орде ее господство над Русью. Объединение сил и организация совместного отпора мамаевой Орде приобрели безотлагательное значение.

Переломным в этом отношении стал 1374 г. Как убедительно показал Г.М.Прохоров, важную посредническую роль в консолидации антиордынских сил на Руси сыграл константинопольский патриархат, и в частности патриарший посланник Киприан, будущий митрополит "всея Руси" [16]. В карьере Киприана отразились во всей своей сложности и противоречиях многие процессы церковно-политической жизни Восточной Европы в период с начала 70-х гг. XIV в. до самой его смерти (1406). Он стал первым митрополитом без санкции ханской власти, выступал против освящения иноземного ига церковью. Как глава церкви на Руси, настойчиво стремившийся к сохранению целостности ее организации под своей властью и активизации антиордынской борьбы в общерусской масштабе, он пользовался поддержкой высших слоев духовенства и значительной части светских феодалов и оказал весьма заметное влияние на ход важнейших политических событий, на развитие литературы и публицистики того времени.

Причины особой заинтересованности Константинополя в достижении политического единства на Руси, оказываемой им поддержки Москве, а не Литве, раскрыты в научной литературе [17]. Они объясняются стремлением Константинополя сохранить контроль над всей церковной организацией на Руси для того, чтобы после свержения ордынского ига можно было наиболее полно использовать ее военно-экономический потенциал против османской агрессии на Балканах, угрожавшей самому существованию Византийской империи. Патриархат учитывал также то обстоятельство, что языческая Литва оказалась надолго связанной борьбой против рыцарских орденов и в соперничестве с Московским великим княжеством была склонна идти на компромисс с мусульмаиской Ордой.

Именно поэтому, когда в 1371 г. Ояьгерд снова обратился к константинопольскому патриарху Филофею с требованием основать в Киеве параллельную с московской и независимую от нее митрополию, последний не только ему отказал, но еще и послал грамоты митрополиту Алексею, тверскому князю Михаилу и Ольгерду, убеждая их прекратить ссоры и помириться [18]. Более того, Филофей направил на Русь в качестве своего доверенного лица и политического единомышленника иеромонаха Киприана, происходившего из известного болгарского рода Цамблаков, с миссией, которая заключалась в том, чтобы облегчить достижение единства между митрополитом и правителями княжеств Северо-Восточной Руси, с одной стороны, а с другой — князьями подвластных Литве восточнославянских земель ("примирил князей между собою и с митрополитом") [19].

В конце 1372 г. Киприан прибыл в Великое княжество Литовское, где сблизился "с литовским князем и со всеми его "[советниками]" — членами великокняжеского совета ("рады"), которыми являлись правители крупнейших удельных княжеств восточнославянских земель. С ними Киприан вступил в "тесный союз", а затем отбыл в Тверь [20]. Его приезд совпал по времени с ослаблением политических позиций Тверского княжества, лишившегося поддержки со стороны Литвы и мамаевой Орды, втянутой в междоусобную борьбу золотоордынской знати, с новой силой разгоревшейся в 1373 г. Поэтому тверской князь заключил мир с Дмитрием Московским, оформленный 16 января 1374 г. [21] Вслед за этим московский великий князь укрепил союзнические отношения с Нижегородским княжеством [22], а несколько ранее — с Новгородом Великим [23].

Таким образом, в начале 1374 г. на Руси сложились благоприятные политические условия для объединения антиордынских сил и их открытого выступления. В том же году Дмитрий Московский прекратил выплату ордынской дани. "А князю великому Дмитрию Московъскому бышеть розмирие с Тотары и с Мамаем", — отметил в связи с этим летописец [24]. Причиной "розмирия", как не без оснований предполагает В.Л.Егоров, могли стать требования Мамая выплатить дань в увеличенном размере или же прислать в его распоряжение русское войско, столь необходимое ему в борьбе за верховную власть в Орде, и отказ великого московского князя выполнить эти требования [25]. Ордынский правитель направил в Нижний Новгород своего посла Сарайку в сопровождении крупного военного отряда, но это посольство было разгромлено нижегородцами, а сам Сарайка с ближайшим окружением был пленен [26]. Попытка Мамая оторвать Нижегородское княжество от союза с Москвой не удалась, однако стало ясным, что за ней последуют другие, и военное столкновение княжеств Северо-Восточной Руси с Ордой неминуемо.

В связи с этим московское правительство предпринимает дипломатические шаги, направленные на укрепление союзнических связей и разработку программы совместной борьбы против мамаевой Орды. Важное место среди них занимает состоявшийся в ноябре 1374 г. общекняжеский съезд в Переяславле-Залесском, о котором Троицкая и Рогожская летописи сообщают так: "Бяше съезд велик в Переяславли, отовсюду съехашася князи и бояре и бысть радость велика во граде Переяславле" [27]. Поводом для созыва съезда, как отметил летописец, послужило рождение 26 ноября 1374 г. второго сына московского князя, Юрия, но истинная его причина оказалась скрытой. Мало сведений сообщается и о его представительстве. Известно только, что в Переяславле в то время, кроме прочих, находился Дмитрий Нижегородский "с своею братиею и со княгинею и с дЪтми, и с бояре, и с слугами", а также митрополит Алексей и игумен Сергий Радонежский [28]. Отсутствовал на съезде тверской князь, к тому времени вновь ставший недругом Москвы [29]". Летописи не содержат никаких известий о месте пребывания Киприана в то время. Возможно, его тогда уже не было на Руси. Примечательно, однако, что крестил новорожденного Сергий Радонежский, как показали дальнейшие события, единомышленник и верный приверженец Киприана, тесно связанный с Константинополем. Летописи отмечают его влияние при великокняжеском дворе и разных кругах духовных и светских феодалов, начиная именно с 1373—1374 гг.

В советской историографии давно признано, что общекняжеский съезд в Переяславле-Залесском знаменовал важную политическую веху в истории Северо-Восточной Руси [30]. Думается, однако, что значение этого съезда было гораздо большим, и он оказал существенное влияние на консолидацию антиордынских сил большинства княжеств Руси, в том числе и находившихся в зависимости от Литвы. Отражая ход последующих событий, источники указывают на причастность определенных феодальных кругов восточнославянских земель Великого княжества Литовского к объединительной и антиордынской политике Москвы, характеризуя одновременно их как противников попыток литовских великих князей укрепить власть над этими землями с помощью государственных уз. Примечательно, что поворот в политике большинства деятелей, возглавляющих эти круги, произошел именно в середине 70-х гг. XIV в., что позволяет связать его с программой антиордынских действий, принятой съездом в Переяславле, и приблизительно очертить круг ее приверженцев.

К нему, видимо, принадлежал киевский князь Владимир Ольгердович, стремившийся, как и другие правители княжеств Юго-Западной Руси, к полной ликвидации зависимости своих владений от Орды и, кроме того, в качестве владетеля Киева, второго религиозного центра Руси, представлявший особый интерес для Киприана в связи с его миссией.

Непосредственное отношение к съезду в Переяславле имел, вероятно, и чернигово-северский князь Дмитрий Ольгердович, еще в 1372 г. выступавший с титулом князя брянского, но лишившийся его к 1375 г., когда летописи называют князем брянским Романа Михайловича, сторонника Москвы [31]. Зафиксированная перемена в титуле, очевидно, отражала изменения во владельческих правах на Брянск обоих князей, которые могли произойти, как представляется, с ведома Дмитрия Ольгердовича на общекняжеском съезде в Переяславле. События, развернувшиеся зимой 1378/79 г., частично подтверждают такое предположение, свидетельствуя, что к тому времени Дмитрий Ольгердович Брянском уже не владел [32], Возможно также, что интересы Кориатовичей в какой-то мере представлял на съезде их брат Дмитрий Михайлович Боброк Волынский, служивший уже тогда воеводой у московского великого князя.

На причастность полоцкого князя Андрея Ольгердовича к съезду в Переяславле и принятой им программе указывает опала, которой он подвергся со стороны великого князя литовского Ольгерда незадолго до кончины последнего (1377). Так, передавая в 1387 г. Полоцк Скиргайлу, Владислав-Ягайло ссылается на то, что этот город "...еще отець ему (т.е. Скиргайлу. - Авт.) оуделил" [33]. Намерение отобрать Полоцк у Андрея Ольгердовича и передать его Скиргайлу могло возникнуть у Ольгерда, вероятнее всего, после 1372 г., ибо еще весной того года Андрей Ольгердович выступает как активный проводник антимосковской политики своего отца, участвуя вместе с Кейстутом, Витовтом Кейстутовичем и Дмитрием Друцким в походе войск Михаила Тверского на владения московского великого князя. 7 апреля 1372 г. отряды литовских князей подошли к Переяславлю-Залесскому, сожгли его посад и разорили окрестные села [34], после чего соединились с тверской ратью и совместными усилиями заставили кашинского князя Василия Михайловича, сторонника Москвы, признать себя вассалом Михаила Тверского [35]. Примечательно, однако, что, по свидетельству тверских летописных источников, Андрей Полоцкий и Дмитрий Друцкий на обратном пути "мимо Тверь идучи, много пакости учиниша" во владениях своего союзника [36]. Возможно, политические позиции Андрея Полоцкого в московско-тверском конфликте определились еще ранее, в 1368 г., когда он, до похода войск Ольгерда на Москву, соверщил нападение на две волости — Хорвач и Родню, отчинные владения Михаила Тверского [37].

К съезду в Переяславле оказались причастными правители зависимых от власти Ольгерда Смоленского и верховских княжеств — Новосильского, Тарусского и Оболенского, военные отряды которых в следующем году приняли участие в походе союзных Москве войск на Тверь. В их числе летописи называют и рать брянского князя Романа Михайловича [38].

Таким образом, состоявшийся в конце ноября 1374 г. в Переяславле-Залесском съезд феодальной знати явился важной вехой на пути политического объединения княжеств Руси вокруг Москвы и активизации их борьбы за свержение ордынского ига и одновременно положил начало более тесному сотрудничеству феодалов восточнославянских, в том числе подвластных Литве, земель во имя достижения их общих внешнеполитических целей. В этом смысле съезд стал реальным воплощением давних стремлений населения этих земель к единству и совместному выступлению против Орды, а также отпору экспансии литовских феодалов.

По-видимому, в прямой связи с принятой в Переяславле программой антиордынских действий следует рассматривать упомянутый в ряде летописей под 1374 г. военный поход в пределы владений мамаевой Орды. Под этим годом Рогожский летописец, например, сообщает: "Того же лЪта въсенинЪ ходили Литва на Татарове на Темеря, и бышет[ь] межи их бои" [39]. Б.Н.Флоря сопоставил это сообщение со следующей записью в "Летописце великих князей литовских" о подольском князе Юрии Кориатовиче: "а князя Юрья Волохове (т.е. бояре Молдавского княжества, — Авт.) взяли его собе воеводою и тамо его окормили (отравили. — Авт.)" [40]. Его подход к освещению событий 1374 г. в Юго-Западной Руси позволяет установить существовавшую между ними причинно-следственную связь и определить их место в политической жизни стран Восточной Европы в середине 70-х гг. XIV в. Летописной записи о Юрии Кориатовиче соответствует выданная им 3 июня 1374 г. в Берладе в качестве "литовского князя" и "воеводы, господаря земли Молдавской" грамота, относительно подлинности которой, правда, высказывались определенные и до конца все еще неразвеянные сомнения. Этой грамотой Юрий Кориатович за "хрблии подвизи ис татары у села зовомое Влдичи на Днестр" жаловал наместника в Белгороде Якшу Литавора селом Зубровцы [41]. Следовательно, и в ней деятельность этого Кориатовича в Нижнем Поднестровье связывается с активизацией борьбы против ордынцев. Возможно, что именно упомянутое в грамоте сражение повлекло за собой поход войск других княжеств Юго-Западной Руси "на Темеря" осенью того же года. О направлении похода и его результатах летописи, однако, ничего не сообщают. Можно предположить, что подобно походу войск Ольгерда в 1362 г. он имел своей целью разгром какой-то из западных орд во главе с князем Темерем (Темирязем). Под 1408 г. Никоновский свод отмечает среди немногих ордынских князей, сопровождавших Едигея в его походе на Москву, "Обрягима Темирязева сына" [42]. Если это совпадение имен не случайность, то в "Темере" следует видеть представителя высших слоев золотоордынской знати, пытавшихся сдержать наступление княжества Юго-Западной Руси на подвластную ей территорию в западной части Северного Причерноморья.

Правители Орды и Великого княжества Литовского приложили свои усилия, чтобы расколоть и ослабить коалицию княжеств во главе с Москвой. Так, Ольгерду удалось предотвратить наметившийся распад своего государства и на какое-то время нейтрализовать в подвластных ему восточнославянских землях союзников московского великого князя. Под угрозой лишения своих владений оказался полоцкий князь Андрей Ольгердович, что, по-видимому, заставило его отказаться от активной политической деятельности на востоке до самой кончины Ольгерда. Большого дипломатического успеха добился правитель Литвы в сфере церковно-политических отношений: 2 декабря 1375 г. Киприан был поставлен в киевские митрополиты, но с правом принять на себя полномочия митролита "всея Руси" после смерти Алексея. Поставление Киприана свершилось по настоянию Ольгерда и подвластных ему князей как вынужденная мера со стороны патриарха и с целью предотвратить окончательный раскол митрополии на Руси [43]. Оказалась нарушенной и политическая связь Подольского и Молдавского княжеств: в конце 1374г. — начале 1375 г. был отравлен Юрий Кориатович. В свою очередь Мамай прибегнул к испытанному средству ордынской дипломатии, предоставив ярлык на Владимирское великое княжение Михаилу Тверскому, который еще в марте 1375 г. отправил своих послов в Орду, а сам "поехал в Литву", чтобы еще раз заручиться поддержкой Ольгерда [44].

В обстановке натиска враждебных Москве сил в конце марта 1375 г. состоялся новый съезд феодальной знати коалиции уже. в несколько ином составе, согласовавшей свои действия с изменившейся политической ситуацией [45]. При этом главное внимание было уделено, надо полагать, подготовке похода против Твери, от которой исходила ближайшая и непосредственная опасность.

13 июля 1375 г. Михаил Тверской получил ярлык и в тот же день разорвал отношения с Московским княжеством, развернув против него военные действия [46]. Но уже спустя полтора месяца Тверь была вынуждена капитулировать ввиду явного превосходства военно-политических сил коалиции княжеств во главе с Москвой. По этой же причине Ольгерд и Мамай, союзники тверского князя, не смогли оказать ему никакой действенной помощи [47]. Москва одержала важную политическую победу, закрепившую ее ведущую роль в процессе объединения княжеств Руси. Пр заключенному 1 сентября 1375 г. договору Михаил Тверской признавал себя вассалом ("молодшим братом") великого князя московского, обязывался больше никогда не претендовать на Владимирское великое княжение, а также проводить единую с коалицией политику по отношению к Орде и Великому княжеству Литовскому [48]. Правы исследователи, которые видят в этом документе генетическую связь его с программой совместных действий, принятой на общекняжеском съезде в 1374 г., особенно в части, относящейся к возможному пути развития русско-ордынских отношений, где, в частности, речь идет о прекращении выплаты ордынской дани и нанесении совместного упреждающего удара по Орде [49].

К середине 1377 г. Мамаю удалось объединить почти все ордынские улусы, находившиеся к западу от Волги, и перейти в наступление на Русь [50]. Уже летом 1377 г. его войско совершило набег на Нижегородско-Суздальское княжество [51]. В следующем году Мамай послал в набег более крупные силы во главе с ордынским князем Бегичем, но уже против московского князя. Войско Бегича встретили русские полки за Окой, на территории Рязанского княжества. 11 августа 1378 г. в битве у р.Вожи ордынцы были наголову разбиты в результате совместных действий московских и рязанских войск [52]. На поражение Бегича Мамай ответил внезапным набегом осенью 1378 г. на Рязанщину, захватил и сжег столицу княжества — Переяславль-Рязанский, разорил округу и без возмездия ушел в степь [53].

Вскоре после битвы у р. Вожи Мамай начал подготовку к новому большому походу на Русь, который должен был предотвратить крушение всей системы господства Орды в Восточной Европе. Он рассчитывал восстановить ордынскую власть в полном объеме и над землями Юго-Западной Руси. Так, накануне похода Мамай "начал испытывать от старых Эллин, како Батый пленил Киев и Владимир, и всю русскую землю" [54], Готовясь к решающей схватке, правитель западноволжской Орды оформил направленный против Москвы союз с Ягайлом Ольгердовичем, ставшим в 1377 г. великим князем литовским" [55]. В результате совместных военных и дипломатических усилий Мамаю и Ягайлу на протяжении 1379 — первой половины 1380 г. удалось несколько ослабить антиордыискую коалицию, оторвав от нее пограничные с Ордой Нижегородское и Рязанское княжества [56]. Нижегородский князь не осмелился послать отряды против Мамая, а Олег Рязанский в надежде спасти свою землю от нового погрома занял выжидательную позицию (некоторые летописи даже обвиняют его в измене).

В то же время Ягайло предпринял попытку разгромить политических приверженцев Москвы в Великом княжестве Литовском. Так, против Андрея Ольгердовича Полоцкого он послал войска, и в конце 1377 г. Андрей Олыердович вынужден был покинуть свои владения и бежать в Псков, несмотря на то что полочане оказали ему поддержку и отказались, принять посланного из Вильно к ним князем Скиргайла. Пековичи признали Андрея Ольгердовича своим князем, но только с санкции московского великого князя [57]. Дальнейшим действиям Ягайла в этом направлении воспрепятствовали внешнеполитические акции Московского великого княжества.

Зимой 1379/80 г. московские войска совершили глубокий рейд по территории Великого княжества Литовского, о чем имеется следующая летописная запись: "Toe же зимы князь великий Дмитрей Иванович, собрав воя многы и посла с ними брата своего князя Володимера Андреевича да князя Андрея Ольгердовича Полотьского да князя Дмитрея Михайловича Волыньского и иныя воеводы и велможи и бояре многы... отпусти их ратию на Литовьскыя городы и волости воевати. Они же сшедъшеся взяша город Трубческы и Стародуб и ины многы страны и волости и села тяжко плениша, и вси наши вой, русстии полци, цели быша, приидоша в домы своя со многыми гостьми". Летописец особо подчеркнул то обстоятельство, что "князь Трубческыи Дмитрии Олгердович[ь] не стал на бои, ни поднл рукы противу князя великаго и не бияся, но выиде из града с княгинею своею и з дЪтми и с бояры своими и приеха на Москву в ряд к князю великому Дмитрею Иванович[ю], бив челом и рядися у него" [58]. Таким образом, вслед за бежавшим во Псков Андреем Полоцким [59] отношения с московским великим князем специальным договором-рядом оформил и чернйгово-северский князь. В основу этих заключенных в Москве договоров, следует полагать, был положен типичный для эпохи средневековья принцип вассальносоюзнических отношений, с непременным признанием одной из сторон верховной власти более могущественного союзника. Следовательно, договор 1380 г. между Дмитрием Московским и Дмитрием Ольгердовичем необходимо рассматривать как выход Чернигово-Северского княжества из состава Великого княжества Литовского и присоединение его к возглавляемой Москвой союзно-вассальной коалиции княжеств Руси.

В советской историографии уже обращалось внимание на внешнеполитическую деятельность московского правительства накануне Куликовской битвы, и в частности на литовско-московские отношения в этот период. Последние во многих аспектах рассмотрены И.Б.Грековым, отметившим крайнюю неустойчивость политической ситуации в Восточной Европе вследствие "непрекращающейся перегруппировки сил, когда ни одна из соперничающих сторон не обладала очевидным превосходством" [60]. Он же высказал мысль о том, что, учитывая проявившуюся в то время тенденцию к отделению от Москвы Рязани, Нижнего Новгорода и Великого Новгорода, московское правительство тем энергичнее добивалось расширения круга союзников путем привлечения "под свои знамена князей из Залесской Руси, а также Руси Юго-Западной — Руси Литовской", указав еще одно направление дипломатической деятельности Москвы — установление "скрытых пока контактов с определенными кругами западнорусских феодалов, а возможно, даже с самим митрополитом Киприаном и князем Кейстутом" с целью сковывания антимосковской и проордынской инициативы тогдашнего главы Великого княжества Литовского Ягайла [61]. Результаты этой деятельности явились важными обстоятельствами, сыгравшими положительную роль в исходе битвы на Куликовом поле. Взгляды, близкие к такой оценке политических факторов, содействовавших разгрому мамаевой Орды, в свое время высказывали М.Н.Тихомиров [62] и Л.В.Черепнин [63]. Эта концепция нашла отражение и в ряде исследований, посвященных 600-летию Куликовской битвы [64]. Среди них следует выделить работы академика Б.А.Рыбакова [65] и Р.Г.Скрынникова [66], в которых особо подчеркивается опасность, таившаяся для коалиции княжеств во главе с Москвой в дипломатической договоренности между Мамаем и Ягайлом, резко ухудшившей внешнеполитическое положение Северо-Восточной Руси и оказавшей парализующее влияние на ее освободительную борьбу.

Таким образом, расширение политического сотрудничества с подвластными Литве княжествами Руси являлось на исходе 70-х гг. XIV в, важнейшей внешнеполитической задачей правительства Дмитрия Московского. Решая ее, оно уделяло значительное внимание тем княжествам Юго-Западной Руси, которые непосредственно граничили с предполагаемым районом боевых действий. Таким стратегически важным районом была территория юго-восточных окраин Великого княжества Литовского, которая могла послужить местом встречи войск Мамая и Ягайла и операционной базой для их совместного похода на Москву [67]. Отсюда становится понятным то особое значение, какое приобретала накануне решающей схватки с Ордой политическая ориентация княжеств данного региона, и а первую очередь Чернигово-Северского и Киевского. Но если политические позиции правящих верхов первого из них достаточно выяснены по летописным свидетельствам, то об ориентации киевского боярства и князя Владимира Ольгердовича, в сущности, ничего неизвестно.

События, связанные с походом московской рати зимой 1379/80 г., наиболее подробно рассмотрены И.Б.Грековым и Б.Н.Флорей. Оба исследователя признают неустойчивость внутриполитических позиций великокняжеской власти Ягайла. При этом если И.Б.Греков допускает не только существование оппозиции литовской великокняжеской власти как в самой Литве, так и в подвластных ей землях Руси с самого начала правления Ягайла, но указывает также на наличие скрытых политических контактов определенной части оппозиции с Дмитрием Московским [68], то Б.Н.Флоря видит в ней "отзвук недовольства боярства "русских" земель направленностью внешней политики Великого княжества" и тяготение "местных феодалов к великорусскому центру" [69]. И.Б.Греков совершенно верно, на наш взгляд, объясняет причину похода московских войск стремлением великого князя Дмитрия Ивановича предотвратить разгром "своих союзников на Северщине" Ягайлом [70]. Б.Н.Флоря, отмечая стремление Москвы поставить территорию юго-восточных окраин Великого княжества Литовского под свой контроль, указывает на позицию "находившегося в Трубчевске сына Ольгерда Дмитрия" как на фактор, способствовавший успешному решению этой задачи [71]. Как видим, у обоих исследователей нет принципиального расхождения в оценке событий 1379/80 г. на Чернигово-Северщине. Они, однако, не ставят их в прямую связь с процессами консолидации антиордынских сил и политического объединения Руси под эгидой Москвы, в частности с принятой в 1374 г. в Переяславле программой действий против Орды, хотя и близки именно к такому пониманию. Между тем имеются веские основания считать, что открытый переход обоих Ольгердовичей на сторону Москвы накануне Донского побоища явился результатом реализации общерусской политической программы, а круг ее приверженцев в Великом княжестве Литовском не ограничивался лишь полоцким и чернигово-северским удельными князьями.

У нас нет прямых свидетельств того, что подобно Дмитрию Ольгердовичу киевский князь в канун решающего противоборства с мамаевой Ордой придерживался промосковской ориентации. Можно, однако, указать на факты, косвенно подтверждающие данное предположение. К ним в первую очередь следует отнести сообщение Хроники Быховца о том, что "... князь Владимир бегал в Москву и тем пробегал отчину свою Киев" [72]. Эта летописная запись отражает официальное отношение литовского великокняжеского правительства к каким-то действиям киевского князя, послужившим основанием для отрицания наследственных прав за его внуками на Киевское княжество в середине XV в. В научной литературе эти действия обычно относят к 1393—1394 гг. и трактуют как обращение Владимира Ольгердовича за помощью к Москве в связи с намерением литовского князя Витовта отобрать у него Киев и передать его Скиргайлу Ольгердовичу [73]. Однако подобная интерпретация не соответствует ни характеру политических связей киевского князя с правителями Московского великого княжества в тот период, ни его политическому положению среди феодальной знати Великого княжества Литовского, ни, наконец, мере его провинности перед великокняжеской властью Литвы, которую, с точки зрения этой власти, летописец квалифицировал, в сущности, как измену государственным интересам. Все это заставляет датировать "бегство" киевского князя в Москву более ранним временем и поставить его в один ряд с подобными действиями Андрея Полоцкого и Дмитрия Ольгердовича, князя чернигово-северского.

Политические позиции киевского князя на рубеже 70—80-х гг. XIV в. становятся понятными, если учесть его тесное сотрудничество в то время с митрополитом Киприаном и взаимоотношения последнего с правителем Московского великого княжества. О полном взаимопонимании между Киприаном и Владимиром Ольгердовичем свидетельствует уже упоминавшаяся деятельность Киприана в 1376—1378 гг. в качестве митрополита киевского и литовского на территории Киевского княжества по укреплению экономических основ митрополии, которая была бы невозможной без всемерной поддержки высшей светской власти в Киеве.

Гораздо труднее охарактеризовать сложные и нередко противоречивые отношения Киприана с Дмитрием Московским на исходе 70-х гг. Известно, что после кончины митрополита Алексея (12 февраля 1378 г.) Киприан предпринял несколько попыток реализовать свои права на митрополию "всея Руси". Однако Дмитрий Московский, сообразуясь с собственной политической программой и видя в Киприане прежде всего ставленника Ольгерда и князей Великого княжества Литовского, предпочел сотрудничеству с ним поставление в московские митрополиты своего кандидата, архимандрита Спасского монастыря Михаила (Митяя) [74]. Поэтому, когда в июне 1378 г. Киприан прибыл в Москву, он был арестован и изгнан обратно в Киев, о чем сообщил своим московским единомышленникам Сергию Радонежскому и симоновскому игумену Федору в грамоте от 20 июня того же года [75]. В ней Киприан, объясняя свои политические позиции, представлял себя в качестве доброжелателя московского великокняжеского дома и приверженца его политического курса иа Руси, в подтверждение чему приводит ряд примеров, а также единства русской церкви. В конце послания Киприан упоминает о намерении ехать в Константинополь, чтобы искать защиту у патриархата и собора [76].

Вслед за Киприаном в двадцатых числах июля 1379 г. из Москвы во главе большого посольства отбыл в Константинополь за патриаршим постановлением Михаил-Митяй; а за ним тайно, нарушив данное московскому великому князю слово, направился также в Константинополь его противник и обличитель суздальский епископ Дионисий. Уже возле стен Константинополя Михаила-Митяя внезапно постигла смерть. Сопровождавшие его церковные иерархи решили все же исполнить волю Дмитрия Московского и рекомендовали патриаршему собору вместо Михаила-Митяя поставить митрополитом "всея Руси" другого, избранного из их среды, кандидата — Пимена [77]. Одновременно они обвинили Киприана в незаконном присвоении сана киевского митрополита. Со своей стороны, прибывший в Константинополь ранее московского посольства Киприан также настаивал на "предоставлении ему, вместе с Киевом, и Великой Руси" [78]. В июне 1380 г. собор постановил оставить Киприана "митрополитом только Малой Руси и Литвы", а Пимена — "рукоположить... в митрополита Великой Руси, наименовав его и киевским, по древнему обычаю этой митрополии" [79]. Решение относительно Киприана собор мотивировал тем, что Киприан прежде времени возвратился в Киев, а следовательно, "не находится на лицо, дабы мог быть совершенно осужден, по канонам" [80]. В соборном определении указана наиболее вероятная причина этого поступка: киевский митрополит, "по-видимому, не ожидая для себя никакой пользы, если в его присутствии будет разбираться вопрос: что должно сделать по просьбе послов из Великой Руси ? — тайно убежал, ни с кем не простившись" [81]. Дионисий возвратился в свою епархию в сане архиепископа суздальского, нижегородского и Городецкого [82]. Созданная при участии Киприана в сентябре-октябре 1382 г. летописная Повесть о Митяе сообщает, что Дмитрий Иванович "князь же великий не всъхоть Пимина приати" и тотчас же подверг его опале, заявив: "НЪсмь послал Пимина в митрополиты, но послал его, яко единого от служащих Митяю" [83]. Великокняжеская опала имела и другую, более существенную причину — к тому времени в Москве уже пребывал главный конкурент Пимена — Киприан, приглашенный Дмитрием Московским в качестве митрополита "всея Руси",

В чем же причина переориентации московского великого князя и какую роль в этом сыграл Киприан и круги светской и духовной феодальной знати, стоявшие за ним? Отвечая на первый из поставленных вопросов, исследователи обычно определяли время приезда Киприана в Москву маем 1381 г. и рассматривали его как прямое следствие победы на Куликовом поле, что, на наш взгляд, верно лишь отчасти. Так, И.Б.Греков, совершенно справедливо указав на существование скрытых политических контактов между Киприаном и Дмитрием Московским еще в предкуликовский период, тем не менее сделал вывод, что только "после Куликовской битвы (великий московский князь. — Авт.) смог приступить к реализации общерусской программы, к установлению сотрудничества с митрополитом Киприаном" [84]. Появление Киприана в Москве в 1381 г. И.Б.Греков объясняет тем, что "после одержанной победы и превращения Москвы в главный центр консолидации русских земель Киприан с его планами создания общерусской митрополии стал естественным союзником Дмитрия Донского" [85]. Разделяя мнение известного ученого о том, что с победой на Куликовом поле были созданы условия для перехода к явным и официальным формам политического сотрудничества между Дмитрием Донским и Киприаном и теми политическими силами, которые они возглавляли, отметим, однако, что сама Куликовская битва явилась результатом реализации общерусской программы и достигнутого накануне ее военно-политического единства большей части "Русской земли".

Попытку отойти от историографической традиции сравнительно недавно предпринял Г.М.Прохоров. Он поставил под сомнение одну из летописных версий, согласно которой связанная с приглашением Киприана весть о смерти "нареченного" митрополита Михаила-Митяя достигла Москвы лишь спустя полтора года, как она свершилась, одновременно с приходом послов от воцарившегося в Орде хана Тохтамыша. "Итак, — резюмирует свои наблюдения Г.М.Прохоров, — осенью 1379 г. московский князь становится на тот путь, который приведет его к решению пригласить из Киева в Москву столь нежеланного до сих пор Киприана" [86]. Он же особо подчеркнул связь между отходом Дмитрия Московского от активного антиордынского курса в 1378—1379 гг. и его действиями, направленными на создание подчиненной великокняжеской власти церковной организации во главе с Михаилом-Митяем" [87]. Возвращение Дмитрия Московского к активной антиордынской политике исследователь также датирует осенью 1379 г. и причину этого видит в переориентации московского великого князя на церковные круги, которые находились под влиянием Сергия Радонежского и его племянника симоновского игумена Федора и являлись сторонниками Киприана и его курса на открытую конфронтацию с Ордой [88]. Выводы и наблюдения Г.М.Прохорова, как и в целом его исследование Повести о Митяе, открывают новые более широкие возможности для углубленного изучения столь сложной и противоречивой эпохи в истории феодальной Руси, как Куликовская. Но они же подвергают сомнению ставшие уже общепризнанными даты некоторых важнейших событий и фактов, связанных с деятельностью Киприана, и требуют их уточнения. Г.М.Прохоров не сделал этого и поэтому в конечном счете должен был задать себе вопрос: если великий московский князь стал на сторону "монашеской партии" осенью 1379 г., а вести из Константинополя пришли в Москву раньше февраля 1381 г., то почему же он ждал этого времени, чтобы послать Киприану в Киев приглашение сотрудничать с ним? По мнению Г.М.Прохорова, только после того, как весть о гибели Мамая, принесенная послами Тохтамыша, убедила Дмитрия Донского в том, что война выиграна, а "политическая линия монашеской партии не оказалась гибельной и даже принесла добрые плоды", он "решается, наконец, сделать последний шаг на том пути, на который он встал осенью 1379 г., после отъезда Митяя, — решается послать за митрополитом Киприаном" [89]. Такое объяснение причины задержки с приглашением Киприана в Москву не представляется убедительным. Тем не менее выводы Г.М.Прохорова позволили Г.А.Федорову-Давыдову вполне резонно утверждать, что "перед Куликовской битвой Дмитрий (Московский. — Авт.} аппелирует к Киприану и его политике митрополии "всея Руси" [90].

Таким образом, осталось сделать всего один шаг, чтобы признать фактом политическое сотрудничество Киприана и поддерживавших его феодалов Великого княжества Литовского с правителем Московского великого княжества в канун Куликовской битвы. Но прежде, чем сделать этот шаг, необходимо всетаки установить: во-первых, действительно ли было возможно это сотрудничество осенью 1379 г., во-вторых, подверждается ли оно историческими источниками. Важно также выяснить его ближайшие политические последствия, т.е. какое влияние оно оказало на разгром полчищ Мамая в 1380 г.

Что касается возможности политического сотрудничества между определенными кругами феодалов Великого княжества Литовского и Московского великого княжества накануне Куликовской битвы, то в этом вопросе определяющими моментами являются обоюдная заинтересованность и наличие соответствующих политических предпосылок. Как уже отмечалось, у Киприана была особая заинтересованность в сотрудничестве с московским великим князем, но при условии признания за ним прав на митрополию "всея Руси". Вероятнее всего, что инициатива в установлении контактов между ними в 1379 г., как и годом ранее, исходила от киевского митрополита. Поводом могли послужить события в Константинополе, весть о которых прежде других мог передать Киприан. О них довольно скоро стало известно и в Москве. Это обстоятельство особо подчеркивается в соборном определении патриарха Антония 1389 г.: "Скоро, однако, ложь обличается; ибо великий князь московский, увидев его (Пимена. — Авт.), сверх всякого ожидания, митрополитом, или, точнее, узнав о нем все, прежде нежели он явился, призывает кир Киприана" [91]. Летописная Повесть о Митяе, возможно, сохранила слова, которыми эта весть была передана Дмитрию Московскому: "Митяй твои умре, а Пимен стал в митрополиты" [92].

Подобный образ действий вполне был характерен для Киприана, которого патриарх Антоний охарактеризовал как человека, "способного хорошо воспользоваться обстоятельствами и разумно устроить дела" [93]. Уход с политической сцены двух наиболее сильных конкурентов лишь открывал путь киевскому митрополиту к вакантной митрополии "всея Руси". Чтобы стать главой всей русской церкви, Киприан должен был еще снять с себя подозрения в приверженности к литовской великокняжеской власти и дать феодальной знати Москвы определенные гарантии своей верности ей и ее политическому курсу. В конкретной политической обстановке конца 1379 г. такой наиболее предпочтительной перед другими гарантией могли быть изъятие из-под власти Ягайла и переход вместе с Киприаном на сторону Москвы близких к ее сфере влияния и порубежных с Ордой княжеств Юго-Западной Руси. Ввиду предстоявшей вооруженной конфронтации с мамаевой Ордой и ее союзниками подобная политическая акция должна была иметь в глазах правителей Москвы и возглавляемой ею коалиции княжеств тем большую ценность, что в случае успеха она обеспечивала контроль коалиции над стратегически важным районом и весомый прирост ее военно-политического потенциала.

Осенью 1379 г. Киприан мог располагать реальными возможностями, чтобы дать требуемые гарантии. Ослабленное в последние годы жизни Ольгерда оппозиционное движение в восточнославянских землях Великого княжества Литовского с самого начала правления его преемника снова обрело силу и размах. Особенно непопулярны были власть Ягайла и его проордынская политика в княжествах Юго-Западной Руси. Именно в этой части Великого княжества Литовского в сентябре 1379 г. произошли события, которые, в сущности, явились началом развала державы Гедиминовичей. Интересные подробности о них сообщает ливонский хронист Герман из Вартберга, описывая поход войск венгерского и польского короля Людовика Анжуйского в западную Волынь. Сам поход предшествовал этим событиям и послужил для них если не поводом, то своеобразным ускорителем. По свидетельству хрониста, в сентябре 1377 г., после семинедельиой осады Белза, его владетель Юрий Наримантович "уступил королю замок вместе с землею и людьми" и взамен их получил новые владения в Венгрии. В то время, когда король осаждал Белз, "ему добровольно подчинились Коддере (т.е.Кориатовичи. - Авт.)... и Любарт... с женами, детьми и всеми домашними. Они предоставили себя его милости и поклялись ему в верности. Король возвратил им в Руси несколько замков, но взял, для безопасности, в заложники их сыновей" [94]. Вместе с Дмитрием-Любартом ленную присягу Людовику Анжуйскому добровольно принес Федор Ольгердович, владевший Ратно и другими замками и землями на Волыни [95]. Переход в подданство венгерской короны подольских князей Александра и Бориса Кориатовичей подтверждает сам Людовик в уже упоминавшемся письме к Франциску Kappape [96]. Нет оснований считать, что осенью 1379 г. политическая обстановка в Среднем Поднепровье была иной, чем в Волынской и Подольской землях. Боярство этого региона также находилось в оппозиции по отношению к литовской великокняжеской власти, причем его ориентация на Москву вследствие постоянной общерусской пропаганды Киприана могла быть здесь даже более определенной.

К тому же осенью 1379 г. наметился новый раскол в правящих верхах Великого княжества Литовского. Еще в 1378 г. виленская и трокская группировки действовали согласованно, добиваясь от стран католического Запада прекращения военных действий крестоносцев против Литвы. С этой целью в том же году в Мазовию отбыл с дипломатической миссией Скиргайло Ольгердович, в задачу которого входило встретиться затем с представителями Империи и Рима [97]. Однако орденским властям удалось свести переговоры к заключению сепаратных договоров сначала с Кейстутом, а затем и с Ягайлом. Первый из договоров, выработанный при участии Кейстута и скрепленный Ягайлом, был подписан послами Тевтонского ордена в Троках 29 сентября 1379 г. и гарантировал безопасность значительной части владений трокского князя в течение десяти лет [98]. Виганд из Марбурга в своей хронике упоминает, что из Трок послы отправились в Вильно, "где задержались на три дня и три ночи, сговариваясь о тайных делах с королем" [99]. 27 февраля в Риге и в мае 1380 г. в Давыдишках Ягайло заключил договоры с Ливонским и Тевтонским орденами, в силу которых находившаяся под его непосредственной властью часть Великого княжества Литовского изымалась из сферы военных действий [100]. Соглашениями он фактически выдавал крестоносцам владения Кейстута, чем создавал серьезную опасность для единства и территориальной целостности государства литовских феодалов, но зато получал взамен возможность направить имевшиеся в его распоряжении войска на соединение с ордой Мамая для осуществления совместного похода на Москву.

Как глава церкви в Великом княжестве Литовском Киприан мог быть посвящен в некоторые обстоятельства наметившегося противоборства в его правящей верхушке и воспользоваться создавшейся ситуацией, чтобы в конце 1379 г. предложить Дмитрию Московскому содействие в отрыве от Литвы и переходе под его контроль пограничных княжеств на юго-востоке. В таком случае поход московских полков во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским, Андреем Полоцким и Дмитрием Боброком Волынским в декабре 1379 г. на территорию Чернигово-Северщины и его результаты следует рассматривать как реализацию общего политического замысла, а само летописное известие об этом походе — как одно из важнейших свидетельств письменных источников о политическом сотрудничестве между феодалами Среднего Поднепровья и Московского великого княжества в канун Куликовской битвы.

Другим таким свидетельством являются сообщения летописей о посольстве Дмитрия Московского в Киев с целью приглашения митрополита Киприана в Москву и о его приезде. Все они, в сущности, сводятся к констатации этих двух фактов и указаниям на их сроки, причем датирующие признаки в разных летописях поданы с неодинаковой полнотой, а в отдельных случаях находятся в противоречии друг с другом. Определить поэтому точные даты отправки посольства из Москвы в Киев и приезда Киприана довольно затруднительно, но возможно. Рассмотрим сначала летописные сведения о посольстве. По характеру датирующих признаков соответствующие записи можно сгруппировать следующим образом:

записи, лишенные каких-либо прямых датирующих признаков [101];

записи, где отправка посольства из Москвы датируется подвижным церковным праздником ("великим заговеньем") [102];

записи, датирующие посольство зимой того года, летом которого Пимен "поставлен бысть в митрополиты" [103];

записи в составе рубрик, обозначенных определенным годом [104].

Если первая из указанных групп ставит посольство в прямую связь с получением в Москве сведений о смерти Михаила-Митяя и доставлении Пимена, то вторая обозначает день и месяц отъезда послов. Для 1380 г. ими будут 5 февраля, а для 1381 г. — 24 февраля. Третья группа записей помещена составителями летописей в конце повести о Донском побоище или же Сказания о Мамаевом побоище (после известия о прибытии на Русь послов от нового хана Тохтамыша). Тем не менее их определенно следует датировать 1380г.

Записи четвертой группы, как правило, сделаны в летописях дважды: в составе Повести о Митяе и в повествованиях о Куликовской битве. Так, в Московском летописном своде конца XV в. под 1377 г. сообщается, что, в то время как Пимен медлил в Константинополе, Дмитрий Иванович "... посла на Кыев по Киприана митрополита Федора игумена Симановьского отца своего духовного. И поиде с Москвы на великое заговенье по Киприана митрополита, зовущи его на Москву от великого князя" [105]. Обозначающий в данном случае всю рубрику 1377 г. не может быть соотнесен с московским посольством, которое следует датировать не ранее осени 1379 г. Но в этом же своде имеется еще одна запись по этому поводу под 1380 г. и она представляется верной: "Toe же зимы посла князь великы по Киприана митрополита на Киев" [106]. Близки по содержанию к этим записям известия Никоновского свода, также в составе рубрик; обозначенных 1377 и 1380 гг. [107]. Примечательно, однако, что в отличие от других летописей а Никоновском своде сделана особая запись о приезде Киприана, из Киева в Москву, который датируется 3 мая 1380 г.: "И прииде Куприан из Киева на Москву в четверток 6 недЪли по ПасцЪ, еже в самый праздник Възнесения в лЪто 6888" [108]. Следует также отметить, что хронологическая последовательность событий, имевших отношение к митрополиту Киприану, в этом своде нигде не нарушена. Только в Никоновском своде Киприан изображен в Сказании о Мамаевом побоище как лицо, принимавшее непосредственное участие в подготовке похода общерусской рати на Дон в 1380 г. [109]. Видимо, на основании записи Никоновского свода о приезде Киприана в Москву Н.М.Карамзин отметил особую в нем датировку московского посольства, но вывод сделал не в ее пользу: "Великий князь по Троиц., Ростовск., и всем летописям, кроме Никонов., послал за Киприаном уже во время царя Тохтамыша, и Киприан приехал в Москву в 1381 году" [110]. Предложенные им даты не пересматривались в отечественной историографии.

Действительно, в летописях, восходящих к летописному своду 1408 г., приезд Киприана в Москву датируется не 1380 г., а 1381 г. Этим же годом обозначено прибытие Киприана в Москву в реконструированной М.Д.Приселковым Троицкой летописи, в Рогожском летописце. Тверском сборнике, Симеоновской летописи, Летописном своде 1497 г. и др. [111]. Но именно в этой группе летописей сделаны значительные пропуски в описании событий последней трети XIV в. и особенно тех из них, которые каким-либо образом характеризуют московско-литовские отношения. Содержание рассматриваемой записи также подвергалось редакционной правке. Он имеет такой вид: "В лЪто 6889 в четверг 6 недЪли по велице дни, на празднике възнесения господня прииде из Царяграда на Русь пресвященный Киприан митрополит на свою митрополию ис Киева на Москву" [112]. Нетрудно заметить, что редактор, желая, возможно, придать видимость законности появлению Киприана в Москве внес добавление, которое исказило первоначальный смысл записи. В связи с этим датировка сводом 1408 г. прибытия Киприана в Москву вызывает определенные сомнения, тогда как хорошо вписывающиеся в общую канву событий соответствующие даты Никоновского свода и Московского свода конца XV в. выглядят предпочтительнее. Правда, в некоторых сводах (Летописный свод 1497 г., свод 1518 г., Типографская летопись и др.) прибытие Киприана в Москву датируется по приезду на Русь Пимена ("По семи же месяцев прихода его прииде вЪсть, яко Пимин идет"). Но, поскольку год приезда Пимена на Русь не указан, определить дату первого события в данном случае не представляется возможным. Таким образом, на основании анализа летописных данных можно утверждать, что посольство Дмитрия Московского было отправлено в Киев 5 февраля 1380 г., а сам Киприан на правах митрополита "всея Руси" прибыл в Москву 3 мая того же 1380 г.

Данный вывод находится в противоречии с укоренившимся представлением о времени возвращения Киприана из Константинополя в Киев, определяемом не ранее июня 1380 г. Так, автор новейшего исследования русско-византийских отношений в XIV в. И.Ф.Меендорф предполагает, что Киприан прибыл в Константинополь в апреле-мае 1379 г., а сессия собора, отъезд Киприана и поставление Пимена случились почти одновременно, в течение нескольких дней июня 1380 г. [113] Г.М.Прохоров специально вопрос не рассматривал, но отметил, что в Константинополь Киприан прибыл весной 1379 г. [114] Если принять во внимание то обстоятельство, что во второй редакции Жития митрополита Петра Киприан, рассказывая о своем пребывании в Константинополе, исчисляет его продолжительность в тринадцать месяцев (обстоятельство, Г.М.Прохорову, несомненно, известное и учитываемое им), то и в данном случае он должен был покинуть столицу Византии незадолго до июня 1380 г. Оба исследователя принимают за изначальный момент хронологических расчетов дату избрания Нила вселенским патриархом и его решение по тяжбе между Киприаном и Пименом, оформленное соборным актом. В их понимании эти события взаимосвязаны и синхронны. По этой причине они отрицают какую-либо возможность передачи Нилу руководства церковью до мая-июня 1380 г., и, следовательно, решение вопроса о митрополии на Руси ранее этого срока [115]. Но ведь источники допускают и иное развитие событий. Так, патриарх Нил в 1380 г. свидетельствовал, что московские послы "лишь только мерность наша божественными судьбами взошла на высокий патриарший престол, обратились и к нам и вручили грамоты, излагающие мысль и желание пославшего их великого князя всея Руси" [116]. В 1389 г. патриарх Антоний об этом же событии писал: "Они (послы. — Авт.) представляют [те] грамоты и себя святейшему и приснопамятному патриарху кир Нилу, тогда только принявшему церковное кормило" [117]. Автор Повести о Митяе дополняет эти сведения, утверждая, что в расследовании взаимных обвинений и законности претензий Пимена и Киприана, кроме Нила, принял участие сам император Иоанн V ("Царь же и патриарх много истязавше Пимина и яже бяху около его сущи с ним") [118]. Следовательно, обоим претендентам из Руси вовсе не обязательно было ждать избрания Нила во вселенские патриархи, чтобы дать ход своим делам. К тому же относительно самой даты избрания Нила нет единого мнения, что отмечают Г.М.Прохоров и И.Ф.Меендорф [119]. Таким образом, их хронологические построения не являются достаточно аргументированными.

Киприан стал митрополитом "всея Руси" с резиденцией в Москве с согласия и по приглашению великого князя московского, но без санкции тогдашних высших духовных властей, а после июня 1380 г. и вопреки решению патриаршего собора. Отсюда стремление Киприана оправдать свои действия, придать им видимость правомерности. Именно этим целям, как убедительно показал Г.М.Прохоров, служили Житие митрополита Петра и Повесть о Митяе, к созданию которых Киприан был непосредственно причастен и которые послужили основой для позднейших летописных записей. "Киприан переделал начало повествования о Митяе, — пишет Г.М.Прохоров, — сбив последовательность эпизодов, отчасти их повторив, добавив свои объяснения, формулы, намеки и этими средствами создал свою "завязку" [120]. Та же рука и с той же целью лишила каких-либо абсолютных хронологических признаков и рассказ о пребывании Киприана в Константинополе, помещенный в Житие митрополита Петра, хотя и оставила некоторые относительные ориентиры. К последним относятся: указания на время отъезда Киприана из Киева ("Но к Руской земли прощедшу... И третиему лету наставшу, пакы к Царюграду устремихся") и прибытия его в Константинополь, где он "обретох неустроение в царехь же и в патриаршестве", а также на срок пребывания в нем ("Пребых же убо в оное время в Константанеграде тринадесят месяць"), обстоятельства ("Ни бо ми мощно бяше изыти, велику иеустроению и нужи належащи тогда Царьствующий град. Море убо латиною дръжимое, земля же и суша обладаема безбожными туркы") и время отъезда ("яко от оного часа болезни оны нестерпимый престаша. И в малех днех Царствующего града изыдох") [121]. Но и эти ориентиры при верной начальной точке отсчета могут дать определенное представление о времени прибытия Киприана из Константинополя на Русь.

Такой точкой следует признать время отъезда Киприана из Киева. Оно определяется посланием к единомышленникам, написанном в Киеве 18 октября 1378 г. В нем Киприан сообщает, что по-прежнему намерен ехать в Константинополь и уже выслал гонцов ("А яз без измены еду ко Царюгороду, а пред собою вести послал же есмь") [122]. Очевидно, послание было прощальной вестью (благословением) Киприана к однодумцам и написано им накануне или даже в день отъезда. Киевский митрополит "устремихся" в Константинополь сухопутьем через Болгарию по одному из кратчайших маршрутов, поэтому все путешествие, даже с непредвиденными задержками и остановкой в Тырнове, где он встречался с патриархом Евфимием, вряд ли заняло более полутора-двух месяцев. Следовательно, к середине декабря 1378 г. Киприан уже находился в Константинополе. В конце сентября 1379 г. туда же прибыло и московское посольство, спор между претендентами на митрополию "всея Руси" вступил в решающую стадию. Увидев, что его дела принимают нежелательный оборот, Киприан не стал ждать финала и примерно в середине декабря 1379 г., т.е. спустя 13 месяцев после прибытия, выехал из Константинополя. Поэтому он мог принять непосредственное участие в завершающей фазе политических событий, происходивших зимой 1379/80 г. в юго-восточных районах Великого княжества Литовского.

Из приведенных выше фактов складывается такая картина. Осенью 1379 г. правительство московского великого князя Дмитрия Ивановича ввиду приближавшейся неминуемой схватки с Ордой встало на путь консолидации всех антиордынских сил на Руси и решительной вооруженной борьбы с Мамаем. Повороту политического курса Москвы к открытой конфронтации с Ордой способствовало новое соотношение политических сил в Великом княжестве Литовском, сложившееся под воздействием усилившегося процесса его децентрализации. Появилась реальная возможность ослабить силы мамаевого союзника великого князя литовского Ягайла и привлечь на сторону антиордынской коалиции русских княжеств подвластные Литве и расположенные в стратегически важном районе московско-литовско-ордынского пограничья Чернигово-Северское и Киевское княжества, где особенно сильным было влияние киевского митрополита Киприана. В этой обстановке московский великий князь Дмитрий Иванович отказывается от курса, направленного на создание подчиненной его власти отдельной от киевской митрополии церковной организации. Он идет на то, чтобы восстановить митрополию "всея Руси" во главе с Киприаном, при посредничестве которого, по всей вероятности, уже на исходе 1379 г. наладил политическое сотрудничество с феодальной знатью княжеств Среднего Поднепровья. Результатом этого сотрудничества явился глубокий рейд московской рати, выступившей в декабре 1379 г. от рубежей Брянщины на юг, в направлении Киева. Преследуя цель освободить свои владения от уплаты ордынской дани и верховной власти литовских феодалов, правители Чернигово-Северского и Киевского княжеств Дмитрий и Владимир Ольгердовичи, подобно тому как двумя годами ранее князья Волынской и Подольской земель, отказались признавать верховенство Ягайла. Побуждаемые своим феодальным окружением они перешли ("в ряд") на службу к московскому великому князю. Лишь затем, 5 февраля 1380 г., из Москвы в Киев отбыло посольство с официальным приглашением Киприану занять в качестве митрополита "всея Руси" постоянную резиденцию в Москве, куда он и прибыл 3 мая 1380 г.

В результате похода московских войск в юго-восточные земли Великого княжества Литовского зимой 1379/80 г. и последовавшего вслед за ним присоединения Чернигово-Северского и Киевского княжеств контроль над стратегически важной территорией Среднего Поднепровья перешел от Ягайла к Дмитрию Московскому, увеличился военно-политический потенциал возглавляемой Москвой антиордынской коалиции, а враждебные ей силы Литвы и мамаевой Орды соответственно были ослаблены. Княжества Среднего Поднепровья стали надежным заслоном, который не только прикрыл с запада общерусскую рать, выступившую на Дон против Мамая, но и сыграл роль непреодолимой преграды для армии Ягайла, стремившейся к соединению с ордынскими полчищами, но так и не успевшей к началу битвы на Куликовом поле. Медлительность Ягайла была обусловлена не столько политическими расчетами литовского великого князя, несомненно заинтересованного во взаимном ослаблении Москвы и Орды, сколько необходимостью силой оружия восстанавливать контроль над Черниговщиной и землями бассейна верхней Оки. В отсутствие Дмитрия Ольгердовича, присоединившегося вместе с дружиной к войскам Дмитрия Донского и участвовавшего в Куликовской битве, Ягайло снова завладел его уделом. В качестве компенсации за утраченные владения Дмитрий Ольгердович получил в держание от московского великого князя Переяславль-Залесский [123].

О военно-политических событиях, разыгравшихся на территории Киевского княжества летом 1380 г., ничего не известно. Источники на этот счет не содержат никаких прямых указаний. Известно, однако, что в отличие от чернигово-северского князя Владимир Ольгердович сохранил свои владения, которые, как показывают дальнейшие события, остались в структуре Великого княжества Литовского, но, возможно, с правами более широкой автономии. Некоторые письменные источники косвенно свидетельствуют о том, что в 1380 г. Киевское княжество пребывало в состоянии войны с мамаевой Ордой и одновременно в союзнических отношениях с Москвой. Так, в уже упоминавшейся жалованной грамоте Владимира Ольгердовича, датируемой 1381 г., указывается, что поводом для ее выдачи послужило желание киевского князя вознаградить своего вассала Юрия Ивантича Половца за понесенный им ущерб от разорения ордынцами (в тексте: Заволжской ордой. - Авт.), владений на левобережье Днепра вблизи г.Остра. Из этого можно заключить, что какие-то ордынские отряды в 1380 г. сумели достичь лишь правобережья Десны.

Памятники Куликовского цикла, отмечая участие в разгроме Мамая чернигово-северского князя Дмитрия Ольгердовича, его брата Андрея Ольгердовича Полоцкого, который "издалеча" приспел на бой "и съ плесковици", не содержат никаких известий о Владимире Ольгердовиче и его киевских полках. Вместе с тем в литературных произведениях о Куликовской битве имеются сюжеты и подробности, которые, как представляется, могли бы свидетельствовать в пользу участия Киевского княжества в военных действиях против орд Мамая, но их смысл был намеренно затемнен или искажен, если не во время создания, то при последующем редактировании. Такой вывод напрашивается в связи с тем, что эти сюжеты и подробности, отражающие определенные исторические реалии [124], явно противоречат известным фактам или же их нельзя сколько-нибудь удовлетворительно объяснить без учета активной антиордынской позиции Киевского княжества и его союзнических отношений с Москвой в 1380 г. Так, например, в эпизоде о переписке и совместном выступлении на помощь Дмитрию Московскому двух братьев Одьгердовичей — Андрея Полоцкого и Дмитрия, названного князем брянским, привлекают внимание следующие слова: "Слышах убо, яко приидоша ко мнЪ медокормци ис СЪверы, а кажуть уже великого князя Дмитрия на Дону, ту бо ждати хощеть злых сыроядцевъ. И нам подобаеть итти к СЪвЪре и ту съвокупитися нам: предложить бо нам путь на СЪвЪру и тым путем утаимъся отца своего... По малех же днех снидошася оба брата желанно со всЪми силами к СЪверЪ... И прнспеша борзо на Донъ, и наЪхаша великого князя Дмитреа Ивановичя Московьскаго еще об сю страну Дону, на мЪстЪ рекомое Березуй и ту съвокупившяся" [125]. Совершенно ясно, что Андрею Полоцкому, находившемуся на московской службе в Пскове с 1378 г., незачем было спешить на Дон окольным путем через Северскую землю, но этот путь был наиболее оптимален для соседствующих чернигово-северского и киевского князей. Примечательным является также факт отправки Дмитрием Московским еще до сбора общерусской рати в Коломне первой "сторожи" под началом Василия Тупика на Тихую Сосну, т.е. на киевско-ордынекое пограничье [126]. Конечно, вопрос об участии Киевского княжества в антиордынской борьбе на стороне Москвы в 1380 г. нуждается в специальном исследовании. Но и приведенные выше факты показывают, что в результате военно-дипломатических усилий Москвы на исходе 1379 г. военные силы двух крупнейших княжеств Среднего Поднепровья — Чернигово-Северского и Киевского приняли участие в сражении с полчищами Мамая. Интересно, что в 1380 г. в состоянии войны с ордынцами находилось и Подольское княжество, правитель которого Александр Кориатович погиб в схватке с ними, как считают некоторые исследователи, именно в том году.

Разгром основных сил мамаевой Орды в битве на Куликовом поле 8 сентября 1380 г. явился переломным моментом в борьбе Руси против Золотой Орды, военному могуществу и политическому господству которой был нанесен серьезный удар, ускоривший ее распад на менее значительные государственные образования. Другой внешнеполитический противник Московского великого княжества — Великое княжество Литовское - также вступает в полосу безысходного кризиса [127]. Победа на Куликовом поле закрепила за Москвой значение организатора и идеологического центра воссоединения восточнославянских земель, показав, что путь к их государственно-политическому единству был единственным путем и к их освобождению от чужеземного господства.

Особенности этапа политической консолидации восточнославянских земель, наступившего после разгрома орд Мамая и до заключения Кревской унии, раскрыты в работе И.Б. Грекова [128]. Им установлено, что примерно до 1382 г. этот этап характеризовался невиданным ранее размахом и интенсивностью процесса объединения княжеств Руси вокруг Москвы, предпринявшей ряд дипломатических мер с целью приведения государственных границ в соответствие с этническими на основе провозглашенной ею патримониальной концепции внешней политики. Благодаря Л.В.Черепнину, введшему в научный оборот описи архива Посольского приказа 1626 г., стали известны важные документальные свидетельства того, что сразу же после разгрома полчищ Мамая московская великокняжеская династия действительно приступила к объединению под своей эгидой находившихся под властью Литвы восточнославянских земель. В частности, в описи имеется упоминание о договоре Андрея Полоцкого с Дмитрием Донским, который И.Б.Греков не без оснований датирует 1381 г. и связывает его с возвращением Андрея Ольгердовича в Полоцк в том же году [129]. Весьма вероятно, что именно к этому периоду относится требование Дмитрия Донского передать под его власть и другие земли Руси, ранее входившие в состав Великого княжества Литовского, но в канун Куликовской битвы примкнувшие к возглавляемому Москвой военно-политическому антиордынскому союзу. Так, по словам М.Стрыйковского, "великий князь Дмитрий Московский вознесенный умысли такожде под Литвою языческой Витебского, Киевского и Полоцкого княжеств русских войной доходити и отправил к Ольгерду, великому князю литовскому, послы..." [130]. А.В.Соловьев, отмечая недостоверность подробностей этого рассказа, вместе с тем указал на правдоподобность отразившейся в нем политической ситуации, которая характеризовала отношения между Великим княжеством Литовским и Московским Великим княжеством в начале 80-х гг. XIV в. [131].

Дипломатическая активность усилившегося после разгрома Мамая Московского великого княжества оказала влияние на соотношение политических сил в Великом княжестве Литовском. В октябре 1381 г. князь Кейстут, опираясь на поддержку группировавшихся вокруг него русских и литовских феодалов, захватил Вильно и отстранил от власти Ягайла, дискредитировавшего себя союзом с Мамаем [132]. Став великим князем литовским, Кейстут проводил политику сближения с Московским великим княжеством на антиордынской основе [133]. Но против этого сближения выступили как крестоносцы, так и Орда, внутриполитическое положение которой с приходом в конце 1380 г. к власти хана Тохтамыша временно стабилизировалось. В конце мая — начале июня 1382 г. Кейстут двинул войска в поход против посаженного Ягайлом в Новгород-Северске князя Дмитрия-Корибута, который отказался признать власть нового правителя Литвы [134]. Прав И.Б.Греков, видя в выступлении Дмитрия-Корибута часть заговора, направленного против Кейстута и инспирированного ордынскими властями [135]. Уже в июле 1382 г. при военной помощи Тевтонского ордена и дипломатической поддержке Орды Ягайло снова захватил верховную власть в Великом княжестве Литовском. Кейстут в ходе переворота был убит [136].

Почти одновременно, в августе 1382 г., войска хана Тохтамыша вероломно овладели Москвой, ограбили и сожгли ее. Опустошению подверглись и многие другие города Московского княжества, а также территория союзного ему Рязанского княжества [137]. В результате нашествия Тохтамыша Московское великое княжество и зависимые от него земли и княжества были вновь вынуждены выплачивать дань Орде, потребовавшей в 1384 г. ее в особенно большом размере [138]. Все это имело следствием раскол антиордынской коалиции, ослабление сотрудничества феодальных кругов Московской и Литовской Руси, замедление в целом процесса политической консолидации восточнославянских земель и временный спад антиордынской активности их населения.

Несмотря на поражение группировки Кейстута, позиции Ягайла на международной арене и внутри Великого княжества Литовского оставались неустойчивыми. Он вынужден был считаться с политическими настроениями зависимых от его власти восточнославянских земель и какое-то время проводить политику сближения с Московским великим княжеством, хотя уже твердо решил следовать путем, приведшим вскоре его и подвластную ему Литву к принятию католичества и политической унии с Польшей. О тенденциях сближения с Москвой во внешнеполитическом курсе Ягайла свидетельствуют относящиеся к 1384 г. две записи о договорах в описи Посольского приказа 1626 г. Содержание первой из них таково: "Докончальная грамота великого князя Дмитрея Ивановича и брата его князя Володимера Ондреевича с великим князем Ягайлом и з братьею ево и со князем Скиригайлом и со князем Карибутом; и против того другая грамота великого князя Ягайла и братьи ево Скиригайла и Карибута, как они докончали и целовали крест Великому князю Дмитрею Ивановичи и брату ево князю Володимеру Ондреевичу и их детем, лета 6902 году" [139]. Вторая запись сделана по поводу предварительного договора Дмитрия Донского с матерью Ягайла. Из ее содержания видно, что договором предусматривался брак Ягайла с дочерью Дмитрия Донского при условии подчинения литовского князя верховной власти князя московского и признания православия государственной религией Великого княжества Литовского [140]. Таким образом, династическое по форме московско-литовское сближение планировалось как государственное объединение (уния) княжеств, где Великое княжество Литовское находилось бы в зависимости от Московского великого княжества. Обращает на себя внимание активная роль в подготовке литовско-московского сближения новгород-северского князя Дмитрия-Корибута. Видимо, она была обусловлена не только доверительным отношением к Дмитрию-Корибуту Ягайла, но и антиордынскими настроениями новгород-северского боярства. Оно, как и боярство других княжеств Юго-Западной Руси, не могло не быть обеспокоено стремлением Орды восстановить верховные права и над этим регионом. В 1393 г. Тохтамыш в ярлыке к Ягайлу с требованием дани с подвластных Литве земель Руси упоминал, что он "коли есмь первое сЪл на црьском столЪ, тогда есмь послаль был к вам Асана и Котлубугу вам дати вьдание". Посольство прибыло в Литву в июле 1382 г., во время переворота, вернувшего власть Ягайлу, которого послы "нашли... под городом Троки стоячи" [141]. Весьма возможно, что участие Дмитрия-Корибута в заключении московско-литовских договоров 1384 г. мотивировалось влиянием на него антиордынски настроенных групп новгород-северского боярства. Но даже если это не так, эти договоры, безусловно, имели антиордынскую направленность и, в сущности, возрождали антиордынский союз княжеств Московской и Литовской Руси, в том числе Юго-Западной, но уже с участием литовской великокняжеской власти.

Как известно, оба договора имели предварительный характер и не были реализованы. Решающую роль в этом сыграли враждебные Москве акции Орды и позиция кругов литовской знати, искавших выход из кризисного состояния своего государства в его унии с Польским королевством. Не исключено, что перспектива особенно тяжелой даннической зависимости от Орды оказала влияние на политические настроения феодалов подвластных Литве княжеств Руси и также сыграла роль фактора, способствовавшего преобладаний в среде литовской знати близкой к Ягайлу группировки, которая опасалась утратить свои господствующие позиции в части земель Руси и ориентировалась на Польское королевство.

2. Борьба против Золотой Орды и реализации Кревской унии (1385-1400)

Польско-литовская уния 1385-1386 гг. не только улучшила международное положение Великого княжества Литовского, изменив политическую обстановку в Восточной Европе в пользу двух объединившихся феодальных государств, но и оказала существенное влияние на расстановку и характер внутриполитических сил княжества. Если во внешнеполитическом плане уния создала необходимые предпосылки для совместного отпора Польши и Литвы агрессии рыцарских орденов и впоследствии их разгрома, а также развертывания экспансии литовских и польских феодалов на территории Северо-Восточной Руси, то во внутриполитическом аспекте она явилась фактором, который содействовал ухудшению положения зависимых от Литвы восточнославянских земель, что проявилось в усилении господства в них литовских феодалов и создании предпосылок для захвата этих земель польскими магнатами и шляхтой. В силу этих обстоятельств население восточнославянских земель Великого княжества Литовского, отстаивая антиордынскую в своей основе программу объединения Руси, выступило одновременно и против Кревской унии. Вместе с тем реализация одного из основных условий унии 1385-1386 гг. - об инкорпорации Литвы в состав Польского королевства, - лишавшая, в сущности, ее права на государственную самостоятельность, а также связанный с этим рост притязаний польских феодалов на подвластные Литве восточнославянские земли, в первую очередь Юго-Западную Русь, обусловили существование глубоких противоречий между господствующими сословиями обоих государств и длительную борьбу литовского боярства и знати за политическую независимость Литвы. В ходе этой борьбы литовское боярство пользовалось поддержкой со стороны части феодальной знати восточнославянских земель Великого княжества Литовского.

Существенным фактором, продолжавшим оказывать отрицательное воздействие на отношения между странами Восточной Европы, соотношение внутриполитических сил в Великом княжестве Литовском и освободительную борьбу его восточнославянского населения, была политика Золотой Орды, пытавшейся укрепить позиции в Восточной Европе, ослабевшие в результате разгрома полчищ Мамая в 1380 г.

Противодействие Кревской унии, принявшее форму отказа отдельных правителей княжеств Руси признать власть Ягайла, началось с момента ее реализации, осенью 1386 г. Первым выступил союзник Москвы и Смоленска Андрей Ольгердович, князь полоцкий. Он установил контакты с властями Ливонского ордена, обещавшими ему военную помощь за признание их протектората над "Полоцким королевством" [142]. В феврале 1386 г., одновременно с вторжением ливонских рыцарей в Литву, войска Андрея Полоцкого двинулись на Витебщину, где осадили и захватили г.Лукомль, а в апреле того же года смоленские полки взяли в осаду Мстиславль. Но вскоре смоленские войска были разгромлены прибывшими из Кракова военными отрядами во главе с князьями Скиргайдом, Лингвением, Коригайлом, Константином Черниговским и поспешившим им на помощь из Северщины Дмитрием-Корибутом [143]. В конце апреля 1387 г. войска наместика Ягайла в Литве Скиргайла Ольгердовича нанесли поражение также силам Андрея Полоцкого [144]. Несмотря на неудачу первого вооруженного выступления, освободительвое движение распространялось вглубь и вширь, охватывая все более широкие слои населения Великого княжества Литовского. В немалой мере этому способствовало то обстоятельство, что к концу 80-х гг. XIV в. раскрылся политический замысел кревского соглашения, стали ощутимыми последствия проводимой Ягайлом и стоявшими за ним силами феодальной Польши политики, направленной на поглощение Великого княжества Литовского Польским королевством. В связи с этим уже в 1387—1388 гг. в Великом княжестве Литовском начал складываться союз оппозиционных Кревской унии и власти Ягайла сил во главе с Витовтом и вернувшимся еще в 1383 г. в Киев после разрыва отношений с Дмитрием Донским митрополитом Киприаном. Союз этот в силу различных причин был поддержан властями соседних государств, в частности Ордена и Константинополя [145]. Обеспокоенный расколом русской митрополии, усилением католицизма и ослаблением позиций православной церкви в Великом княжестве Литовском после Кревской унии патриархат зимой 1388/89 г. стал энергично добиваться восстановления единства церковной организации на Руси путем замены московского митрополита Пимена Киприаном [146]. При содействии Киприана Витовт заключил тайное союзническое соглашение с наследником московского престола Василием Дмитриевичем во время возвращения его зимой 1387/88 г. в Москву через Молдавию, Подолье и Киев из Орды, где он находился на положении заложника с 1383 г. [147]. Союз Витовта, Киприана и Василия Дмитриевича после его прихода к власти в Московском великом княжестве (1389 г.) и переезда в Москву Киприана на правах общерусского митрополита (1390г.) приобрел значение межгосударственного, означая, в сущности, возобновление существовавшего со времен великого князя Кейстута политического сотрудничества между литовским боярством, значительной частью феодалов Великого княжества Литовского и феодалами Московского великого княжества, но теперь уже на антикревской и антиордынской основе.

В ходе начавшейся в 1389 г. борьбы антиягайловской коалиции за восстановление суверенитета Великого княжества Литовского часть феодалов Юго-Западной Руси стала оказывать Витовту все более действенную поддержку. Одним из них был, видимо, Гридко (Григорий) Константинович, сын Константина Черниговского, умершего к началу 90-х гг. XIV в. Сохранилась грамота, которой группа князей и бояр из подвластных Литве земель Руси в 1392 г. "выняли его на свои ру[к] за noбЪг и за все лихое" у Ягайлова наместника — Скиргайла Ольгердовича [148].

Опаеясь утратить власть над землями Юго-Западной Руси, Владислав-Ягайло постарался укрепить политические позиции в Среднем Поднепровье, в первую очередь в Киевском и Новгород-Северском княжествах.

Ориентация киевского митрополита Киприана в 1387—1388 гг. на Витовта и его активное участие в создании антиягайловской коалиции были не чем иным, как отказом киевского митрополита от сотрудничества с Владимиром Ольгердовичем, осуществлявшегося в русле политического сотрудничества Московского великого княжества с подвластной Литве Русью. Яркий пример этого сотрудничества дают летописные источники еще под 1384 г., рассказывая о судьбе суздальского архиепископа Дионисия, поставленного в Константинополе в митрополиты "всея Руси" вопреки политическим намерениям великого московского князя Дмитрия Донского и при дипломатической поддержке Орды. "Прииде из Царьграда в Киев Дионисий архиепископ Суздальский в митрополитах, хотя быти митрополитом на Руси, изыма его князь Володимер Киевский Ольгердович; глаголя ему: пошел оси на митрополию без нашего повеления и тако пребысть в заточении в натьи и до смерти" [149]. Причина разрыва Киприана с киевским князем заключалась, видимо, в изменившейся расстановке политических сил в Восточной Европе и особенно в Великом княжестве Литовском после закрепления за Москвой значения общерусского политического центра и в связи с реализацией Кревской унии. Как крупный политический деятель своей эпохи Киприан раньше других осознал бесперспективность дальнейшего сотрудничества с киевским князем в новой обстановке и в свете тех задач, которые ставил перед ним Константинополь. С другой стороны, возможно, что именно переориентация Киприана послужила одной из причин сближения киевского князя с Ягайлом. Так, зимой 1387 г. Владимир Ольгердович уже находился при дворе Ягайла в Вильно и фигурировал вместе с новгород-северским князем Дмитрием-Корибутом в числе свидетелей на королевских актах, предоставлявших привилегии католической церкви в Великом княжестве Литовском [150]. По-видимому, к этому же времени относится пожалование им доминиканскому монастырю в Киеве ряда земельных угодий и права взимать в свою пользу "мыто померное паше(н]ное", подтвержденное впоследствии Витовтом и сыном Владимира Ольгердовича Олельком [151]. В 1388 г. Владимир Ольгердович и повторно новгород-северский князь присягнули на верность Владиславу-Ягайлу, польской королеве Ядвиге и короне польской [152]. А в 1390 г. военные отряды обоих князей приняли участие в составе королевских войск в захвате столицы владений Витовта — г.Гродно [153].

Широкое движение населения Великого княжества Литовского против Кревской унии Витовт использовал для обеспечения политических интересов литовского боярства и служилого княжья, а также личных. Став согласно с Островским соглашением 1392 г. наместником Владислава-Ягайла в Великом княжестве Литовском, он продолжил централизаторскую политику его прежних правителей и, опираясь на литовское боярство и мелких служилых князей, всемерную помощь краковского двора, устранил с политической арены крупнейших удельных князей, в первую очередь тех из них, кто являлся приверженцем сотрудничества на общерусской основе с Московским великим княжеством. Замысел ликвидации удельно-княжеской власти в части восточнославянских земель был детально разработан Витовтом, Владиславом-Ягайлом и его бывшим наместником Скиргайлом в начале декабря 1392 г. в г.Белзе. Было решено, что с санкции польского монарха Скиргайло уступит Витовту полученные им от Ягайла земли с центрами в Вильно, Троках и Полоцке, а Витовт добудет для Скиргайла Киев и, кроме того, предоставит в его распоряжение г.Кременец и волость с г.Стожок на Волыни [154]. Таким образом, объектами централизаторских усилий правящей верхушки Литвы и Польши стали прежде всего Киевское княжество и его князь Владимир Ольгердович, политические позиции которого с отходом от него митрополита Киприана значительно ослабли. Вместе с тем, увеличивая владения Скиргайла Киевским княжеством и землями на Волыни, краковский двор рассчитывал усилить его и противопоставить в политическом плане новому наместнику Литвы с тем, чтобы ограничить влияние Витовта в Юго-Западной Руси [155].

В том же 1392 г. против власти Владислава-Ягайла и Витовта во главе местных феодалов выступил целый ряд правителей земель Юго-Западной и Западной Руси. М.Стрыйковский сообщает, что, придя к власти, Витовт потребовал от Дмитрия-Корибута, Владимира Киевского и подольского князя Федора Кориатовича признать его полномочия, дать присягу на верность, а также обычную дань с их владений, на что они ответили отказом [156]. Сообщение это выглядит вполне правдоподобным, поскольку соответствует средневековым нормам сюзеренитета-вассалитета, а также сложившейся в результате Островского соглашения в Великом княжестве Литовском внутриполитической обстановки. Также трактуют позиции удельных князей и белорусско-литовские летописи, в частности новгород-северского Дмитрия-Корибута, Владимира Киевского, Федора Кориатовича Подольского, одного из смоленских князей — Юрия Святославовича [157]. В свете этих данных принятый в декабре 1392 г. в Белзе план, видимо, следует рассматривать не только как продолжение и конкретизацию условий Островского соглашения, но и как реакцию правящих кругов Польши и Литвы на проявившийся к тому времени отказ большинства княжеств Юго-Западной Руси признать Кревскую унию, а вместе с ней власть польского короля Владислава-Ягайла и его ставленника в Литве Витовта. Из хода последующих событий видно, что между князьями Юго-Западной Руси существовала какая-то предварительная договоренность о дальнейших их действиях, где Важная роль предназначалась киевскому князю. Однако на практике действия оппозиционных сил оказались разрозненными. Их замыслы были поставлены под угрозу срыва уже преждевременным выступлением новгород-северского князя.

Как сообщают летописные источники, Дмитрий-Корибут, "не ждучи неприятеля в своей землЪ, зобравши войско з Руси, тягнул до Литвы против Витолтови, не задаючи ему на СЪвер далекой дороги" [158]. В самом конце 1392 г. его войско было разбито посланным Витовтом "войском литовским и жмотским" в битве под Докудовым (местность в Лидской волости, входившей в состав Виленского округа). После этого Дмитрий-Корибут попытался укрепиться в Новгород-Северске, но зимой 1392/93 г. отряды, возглавляемые Витовтом, штурмом овладели городом, а новгород-северского князя, "княгиню, и дЪти его в няцство посла" [159]. В мае 1393 г., когда Владислав-Ягайло назначил наместником в Северcкую землю Федора Любартовича, вся Чернигово-Северщина уже находилась под управлением наместников Витовта [160].

Большинство белорусско-литовских летописей вслед за событиями в Северщине повествует о подавлении войсками Витовта выступления младшего из Одьгердовичей Свидригайла, который после смерти вдовы Ольгерда княгини Ульяны (1391) захватил принадлежавший ей витебский уезд. По-видимому, оба события - осада и взятие Новгород-Северского и Витебска — происходили почти одновременно и завершились к середине мая 1393 г., после чего войска Витовта двинулись на юг, против Киевского и Подольского княжеств.

В связи с обострившимися к тому времени отношениями между Витовтом и Скиргайлом Витовт, не желая, видимо, форсировять события, довольствовался захватом Овручского и Житомирского замков. Этого оказалось достаточно, чтобы добиться разрыва союза киевского князя с правителем Подольской земли Федором Кориатовичем [161]. "Летописец великих князей литовских" так сообщает об этом: "На весну князь великыи Витовът иде и възя землю Подолскую. А князю Володимеру Олгирдовичю, тогда бивши в Киеве, и не всхоте покоры учинити и челомь ударити великому князю Витовту. Той же весны князь велики Витовт поиде взя град Житомир и Вручии, и приЪха к нему князь ВолодемЪр" [162].

Обеспечив нейтралитет киевского князя, Витовт осенью 1393 г. двинул войска, усиленные польскими отрядами и пушками [163], на Подолье, где Федор Кориатович вел подготовку к обороне края. Он искал помощь против объединенных сил Витовта и Ягайла у правителей Молдавского княжества и Венгрии. Молдавский воевода Роман с целью ликвидировать зависимость своего княжества от Польши, а венгерский король Сигизмунд, чтобы ослабить Польшу (в дальнейшем он рассчитывал возвратить утраченную Молдавию и захваченную Польшей Галицкую Русь), заключили союз с подольским князем. Одновременно Федор Кориатович предпринял попытку найти союзника и в лице Скиргайла Ольгердовича, отправив к нему с какими-то полномочиями каменецкого воеводу Павла Слупича [164]. Однако реальную помощь Подольское княжество получило только от молдавского воеводы. Тот же "Летописец" сообщает следующие подробности о захвате войсками Витовта Подолья: "И кьнязь великыи пошел со всима силами литовскими к Подолию. И то вслышал князь Федор Корятовичь, выбегл ис Под опекой земьли ко Угромь, а городы осадил волохи, и вгорский князь Федору помочь дал. А князь велики Витовьт первое пришед ко Брясловлю, и выма Брасловл пришел ко Соколцу, и Соколець вынял, и пришел ка Кеменцю в ночи, и Каменца добыл, а потомь Смотричь выняль и Сколу, и Черленыи городокв, и вси городы позаседал" [165]. В результате этого похода Федор Кориатович вынужден был отступить на подвластное венгерскому королю Закарпатье. Его союзник молдавский воевода Роман в конце 1393 г. был пленен польскими войсками, содействовавшими вокняжению в Молдавии его брата Стефана [166].

После захвата Подольской земли пришла очередь Киевского княжества. Но прежде чем приступить к активным действиям, Владислав-Ягайло и Витовт посчитали необходимым заручиться поддержкой владетельной знати великого княжества в лице некоторых Ольгердовичей и смоленского князя, собравшихся 9—11 июня 1394 г. у короля в Вислице, где, видимо, и было принято окончательное решение о дальнейшей судьбе Владимира Ольгердовича [167]. Оказавшись в политической изоляции, киевский князь принял предложенные ему компромиссные условия. В начале 1395 г. при посредничестве королевских эмиссаров ему был предоставлен довольно значительный удел в Полесье с городами Копыл и Слуцк [168]. В соответствии с Белзским соглашением 1392 г. киевским князем стал Скиргайло Ольгердович.

Заменив своими наместниками наиболее значительных удельных князей, Витовт многое сделал для усиления великокняжеской власти, централизации Великого княжества Литовского и укрепления его политической самостоятельности. В конце 90-х гг. XIV в. элита литовских феодалов выступила с программой превращения Литвы и зависимых от нее восточнославянских земель в самостоятельное королевство, противопоставленное во внешнеполитическом плане как Польше, так и Московскому великому княжеству. Реализуя эту программу, Витовт стремился не только ослабить связи с Польшей, но и вопреки союзническим отношениям с Москвой расширить владения в Северо-Восточной Руси, С этой целью литовские феодалы в 1396 г. захватили Смоленск, а в 1398 г. пошли на сговор с Тевтонским орденом, заключив с ним так называемое Салинское соглашение, предусматривавшее, в частности, захват и раздел Новгородской и Псковской земель [169]. Против попыток Литвы и Ордена развернуть экспансию на земли Северо-Восточной Руси выступили Новгород, Псков, Московское и Тверское княжества [170]. Это заставило правящие круги Великого княжества Литовского временно отказаться от наступления на северо-востоке и сосредоточить главные усилия на юге, где к середине 1396 г. сложилась политическая ситуация, благоприятствовавшая ликвидации зависимости земель Юго-Западной Руси от Орды,

Рубеж XIV—XV столетий — время обострения внутриполитической обстановки в Золотой Орде, связанного с борьбой среднеазиатского правителя Тимура (Тамерлана) и хана Тохтамыша. Достигнув власти в Золотой Орде с помощью Тимура, Тохтамыш как и предшествовавшие ему ханы, предъявил притязания на Иран и Азербайджан, на которые претендовал и правитель Мавераннахра. В ходе военных действий на Кавказе (1384—1385) и в Средней Азии (1387—1389) Тохтамыш потерпел ряд поражений. Разгром его войск на р.Кундурче (1391) привел к новому открытому выступлению сил феодальной анархии в Орде [171]. Наконец, 15 апреля 1395 г. на берегах р.Терек произошло сражение, закончившееся полным разгромом войск Тохтамыша армией Тимура [172], вследствие чего хан был вынужден бежать в Крым [173]. Тимур провозгласил ханом Золотой Орды Койричак-оглана, но аристократия западных улусов объявила своим ханом Таш-Тимура, Одновременно на нижней Волге, в Астрахани, при поддержке влиятельного временщика Едигея был провозглашен ханом Тимур-Кутлук [174]. Таким образом, золотоордынское государство снова оказалось разделенным на несколько ханств, Политическая децентрализация Золотой Орды сопровождалась ее хозяйственным разорением. Летом 1395 г, войска Тимура выступили против сил, поддерживавших Таш-Тимура. Подверглись разгрому западные улусы по Дону, Днепру, в Крыму. Были разграблены и сожжены наиболее крупные ордынские города, связанные со старинной караванной торговлей с Западом через Крым и Хорезм—Кафа, Старый Сарай, Астрахань, Бельджимен, Маджар, Азак (Тана), Солхат и др., после чего венецианские и генуэзские купцы стали пользоваться путями на Восток, лежавшими значительно южнее — через Сирию и Иран [175].

Часть войск Тимура дошла до Рязанской земли, где захватила и разорила Елец и его окрестности. Правитель Мавераннахра имел намерение идти далее — на Москву, но, получив известие о большом войске Василия I ожидавшем его у границ московских владений, 26 августа ушел из Рязанской земли в пределы Орды, где завершил разгром своих противников из числа знати западных улусов [176]. Его поход явился настоящей экономической и политической катастрофой для золотоордынского государства.

В связи с дальнейшим упадком Золотой Орды в середине 90-х гг. XIV в. антиордынские союзнические отношения между Московским великим княжеством и Великим княжеством Литовским приобретают более четкие формы сотрудничества. Так, в апреле 1396 г. Василий I вместе с Киприаном Ъде с Москвы в Смоленск видЪтися с тьстем своим Витовтом", после чего Василий I вернулся в Москву, а Киприан "оттоля идеть к Киеву и тамо пребысть полътора года" [177]. Осенью 1396 г. оба правителя снова встретились в Коломне [178]. Летом 1398 г. смоленский наместник "Ямант приездил от Витовта на Москву посольством" [179], а зимой того же года московская "княгини великая Софья Васильеве Дмитриевича ездила во Смоленску к отцу своему, к великому князю Витовту, и к матери своей, и с детми своими и с бояры многыми, и пребысть тамо двЪ недЪли" [180].

По мнению исследовавшего литовско-московские взаимоотношения этого периода И.Б.Грекова, "направленное на преодоление феодального сепаратизма, а также на активизацию противодействия ордынскому натиску, сотрудничество Витовта, Василия и Киприана оставалось... весьма заметным фактором общественной жизни Восточной Европы и в середине 90-х гг. XIV в." [181]. Но при этом он рассматривал события 1396—1398 гг. главным образом с точки зрения "активизации закономерных процессов феодальной концентрации русских земель", где в тот период, по его мнению ведущая роль принадлежала Великому княжеству Литовскому [182]. Между тем источники позволяют выяснить антиордынскую основу этих процессов и определяемый ею характер взаимоотношений обоих государств уже с конца 1396 г., когда, в частности, была прекращена выплата регулярной ордынской дани Московским княжеством, о чем напоминал Едигей Василию I в 1408 г. [183]. Одновременно Василий I решительно пресек попытку нижегородского князя Семена Дмитриевича и ордынского царевича Ентяка возвратить под свою власть Нижегородское княжество, включенное в состав московских владений. При этом московское войско проникло во владения Орды в Поволжье, где, овладев ордынскими городами Булгаром, Жукотиным, Кременчуком, Казанью и, повоевав "землю татарьскую", возвратилось "с многою корыстью" [184].

Осенью 1395 г. в военный конфликт с. Ордой вступило и Великое княжество Литовское, о чем в белорусско-литовских летописях сообщается так: "сам великый князь Витовт поиде на Подоль(ск]ую землю, а князю Скиргайлу повелЪ ити с Киева к Черкасом и к Звенигороду. Князь же великый Скиргаило божею помочю и великого князя Витовта повелЪнием възял Черкасы и Звенигород и възвратися пакы к Кыеву" [185]. Таким образом, летописец отнес поход Скиргайла на Черкассы и Звенигород ко времени подавления Витовтом сопротивления удельных князей, непосредственно связав его с походом войск Витовта в Подольскую землю против местного князя Федора Кориатовича, М.Стрыйковский, почерпнув известие о походе Скиргайла из данного источника, объяснил его причину нежеланием Владимира Ольгердовича сдавать Черкассы, Канев и Звенигород новому киевскому князю [186]. Мнение М.Стрыйковского прочно укоренилось в литературе и до сих пор встречается в отдельных работах. Между тем в данном летописном сообщении, несомненно, имеет место контамитация двух событий: подчинение Витовтом своей власти Подольской земли в 1393 г. и более поздние антиордынские действия Скиргайла на южной окраине Киевского княжества, характер и время которых определяются на основании конкретных фактов и обстоятельств. Наиболее существенное из них — это то, что южная часть Киевской земли (Поросье и Звенигородщина) до середины 1395 г. находилась не под властью киевского князя, а в непосредственной зависимости от Орды. В пользу этого мнения свидетельствуют отсутствие каких-либо подтверждений принадлежности указанной территории к Киевскому княжеству на протяжении 70-х и первой половины 90-х г. XIV в. и некоторые факты из рассказа персидских авторов о походе Тамерлана в Среднее Поднепровье летом 1395 г., когда, преследуя Таш-Тимура, Тамерлан "снова повел войско в набег (илгар) и, дойдя до местности Мадкермен [187] (Киева — Авт.) в стороне реки Узи (Днепра. — Авт.), разграбил область Бек-Ярыка и все хозяйство их" [188]. "Баш-Тимур-оглан и Актау бежали и, переправившись через реку Узи, вступили в улус Хурмадая, люди которого были их врагами... Повернув от реки Узи, Тимур счастливо направился на русских" [189]. Отсюда следует, что летом 1395 г. в непосредственной близости от Киева находились ордынские владения: на Левобережье- "область" ордынского князя Бек-Ярыка и на правом берегу Днепра — улус Хурмадая, в состав которого входило, видимо, и Поросье со Звенигородом. В связи с этим цель похода Скиргайла на Черкассы, Звенигород и, по свидетельству М.Стрыйковского, Канев, как можно судить, состояла в возвращении под свою власть отторгнутых некогда Ордой южных территорий Киевского княжества. По всей вероятности, поход был совершен сразу же после разгрома Тамерланом ордынских владений в южном Поднепровье. Его время (предположительно конец августа — начало сентября) хорошо согласуется с временем приезда Скиргайла в Киев в качестве нового князя (февраль—март 1395 г.) [190], а также с весьма правдоподобным летописным известием о приготовлениях Витовта к захвату Смоленска под видом похода непосредственно против Тамерлана. "Toe же осени, — писал летописец, — князь великий Витофт Литовский, собрав силу велику около себе, и поиде ратию, творяся на Темир Аксака, и промчеся всюду слово то яко идет Витофт на Темир Аксака" [191]. Показательно, что смоленские князья поверили в эти слухи, и Витовту удалось сравнительно легко овладеть городом 28 сентября 1395 г. Сопоставляя обстоятельства захвата Витовтом Смоленска и похода Скиргайла, видим, что они взаимосвязаны, а это дает основание датировать присоединение Поросья и Звенигородщины к Киеву примерно сентябрем 1395 г.

Удачный поход Скиргайла в ордынские владения привлек к нему симпатии боярства Юго-Западной Руси, что нашло отражение в характеристике, данной ему одним из составителей "Летописца великих князей литовских". Усиление политического соперника не могло не беспокоить Витовта. В январе 1936 г. Скиргайло, как свидетельствует тот же "Летописец", был отравлен наместником митрополита в Киеве Фомой Изуфовым. Повествуя о кончине Скиргайла, автор данного отрывка "Летописца", киевлянин, называет его "чюдныи князь Скиригаило, добрый, наречены во светом крещени Иоан" [192].

Ликвидировав при помощи иерархии православной церкви князя Скиргайла, Витовт перехватил его антиордынскую инициативу и в более широких масштабах повел подготовку к военным действиям против Орды. Осенью 1396 г. в Киеве состоялась встреча польского короля Ягайла, Витовта и митрополита Киприана, где, как можно предположить, обсуждались проекты объединения сил Польши, Великого княжества Литовского и Московского великого княжества против Орды, а также возможности заключения церковной унии и включения в состав митрополии Руси Молдавии и части Болгарии [193]. О содержаний переговоров в Киеве свидетельствует ряд письменных памятников: уже упоминавшийся "Список русских городов дальних и ближних", составленный к середине 1396 г. в канцелярии митрополита Киприана для обоснования его претензий на расширение киевской митрополии, а также две грамоты патриарха Антония, направленные им в январе 1397 г. польскому королю Владиславу-Ягайлу и Киприану, в которых он дал уклончивый ответ на сделанное ими предложение об унии католической и православной церквей, резко осудив попытки Киприана распространить свою юрисдикцию на Галицкую Русь, Молдавию и Болгарию и просил заключить союз против "неверных" с венгерским королем Сигизмундом [194]. Последняя просьба была мотивирована разгромом стотысячной армии Сигизмунда турецкими войсками 28 сентября 1396 г. в битве у города Никополя и нависшей в связи с этим смертельной угрозой над самим Константинополем. Однако проект создания антитурецкой коалиции в составе Польши, Великого княжества Литовского, Москвы и Венгрии не был реализован. Как верно отметил И.Б.Греков, "тенденция к объединению, видимо, оказалась слабее соперничества между этими феодальными государствами. В создавшихся условиях было трудно совместить интересы венгерских, польских, русских и литовских феодалов, трудно было найти и компромисс для осуществления церковной унии" [195]. Тем не менее разработанная осенью 1396 г. программа совместных антиордынских действий Великого княжества Литовского, Московского великого княжества и Польши частично все же была претворена в жизнь в 1397—1398 гг.

Ареной антиордынской борьбы стали степи Северного Причерноморья и Крым, территория, непосредственно примыкавшая к землям Юго-Западной Руси, входившей в состав унитарного Польско-Литовского государства. В осуществлении антиордынских планов союзников значительное место, видимо, отводилось использованию внутриполитической борьбы в Орде, в частности привлечению на их сторону сил бывшего хана Тохтамыша. Еще в середине марта 1396 г. Тохтамыш находился в Крыму, где его войска осаждали генуэзскую Кафу [196]. Вскоре, однако, бывший золотоордынский хан был изгнан из Крыма войсками Тимур-Кутлука и Едигея: 27 апреля 1397 г. Тимур-Кутлук уже выдал ярлык одному из крупнейших оседлых крымских феодалов [197]. Летописные источники неоднозначны как по поводу времени изгнания Тохтамыша из Крыма, так и места его убежища. Воскресенская летопись, например, сообщает под 1398 г.: "Того же лета прииде некоторый царь, именем Темирь Кутлуй, и прогна царя Тохтамыша и седе в орде и в Сараи на царстве, а Тохтамышь съслался с Витофтом, и бежа из орды в Киев и с царицами да два сына с ним" [198]. Супрасльская летопись отмечает, что в 6903 (1395) году "бои бысть царю Темирь-Тиклую со Тактамышемь, и прогна Такьтамышя у Литву, а сам сыде на царьство" [199]. О ситуации в Среднем Поднепровье говорят также источники рыцарских Орденов. Так, уже в первых числах января 1397 г. дюнабургский комтур сообщал ливонскому магистру о пришедших из Литвы известиях, относящихся к войне между Тимуром и Тохтамышем, а также об укреплении Витовтом фортификационных сооружений Киева, для чего им было выделено большое количество пушек [200]. Наиболее обстоятельно исследовали данный вопрос М.Г.Сафаргалиев и И.Б.Греков. Первый из них относит начало военных действий в Крыму между Тимур-Кутлуком и Тохтамышем и бегство последнего в Киев к осени 1396 или к началу 1397 г. [201], второй — утверждает: "бесспорно, что в 1396 г. (во всяком случае после похода в Крым) Тохтамыш вместе с другими татарскими эмигрантами прочно осел в Литве" [202]. Впоследствии, однако, И.Б.Греков, признавая существование "скрытых контактов" между Тохтамышем и Витовтом в 1395—1397 гг., пришел к выводу о том, что бывший хан прибыл в Среднее Поднепровье в 1398 г. [203].

Эти разногласия в показаниях источников и их трактовке, по-видимому, не случайны и имеют под собой определенные основания, обусловленные ожесточенной борьбой за Крым между Тимур-Кутлуком и Тохтамышем в 1396—1399 гг. В ходе этой борьбы Крым, обладание которым Тохтамыш, возможно, рассматривал как необходимую предпосылку для захвата власти в Орде, мог неоднократно переходить во власть соперников. Если принять такое объяснение сущности политических взаимоотношений между основными претендентами на верховную власть в Орде на исходе XIV в., то указанное противоречие источников оказывается лишь кажущимся, более понятными становятся ход дальнейших событий в Северном Причерноморье и их взаимосвязь.

Итак, осенью 1396 г. изгнанный из Крыма Тимур-Кутлуком Тохтамыш вместе со своим двором прибыл на территорию Среднего Поднепровья и, возможно, уже тогда его политические замыслы были скоординированы с антиордынскими планами правителей Великого княжества Литовского, Московского великого княжества и Польши. Не исключено, что эти планы еще раз обсуждались во время личной встречи Витовта и Василия I осенью того же года в Коломне. Возможно, тогда же была достигнута договоренность о выделении в помощь литовскому князю какой-то части военных сил Московского великого княжества, как предполагаем, под командованием Дмитрия Михайловича Боброка Волынского. Данное предположение основывается на следующих фактах: еще в 1389 г. Дмитрий Боброк Волынский занимал одно из видных мест в феодальной иерархии Московского великого княжества, его подпись первой фигурирует на духовной грамоте Дмитрия Донского [204], вместе с тем летописные источники единогласно свидетельствуют о его участии в походе войск Витовта 1399 г. и гибели в битве у р.Ворсклы [205]. Конечно, появление Дмитрия Волынского на территории Великого княжества Литовского могло произойти и в порядке отъезда служилого князя к новому сюзерену. В таком случае, однако, вместе с ним должна была переехать и его семья. В действительности же имело место как раз обратное: семья Дмитрия Волынского осталась в Московском княжестве и, по свидетельству местных источников, его прямые потомки впоследствии принадлежали к влиятельным кругам московского служилого боярства [206]. Следовательно, участие князя Дмитрия Волынского в антиордынских походах войск Витовта в конце 90-х гг. XIV в. было санкционировано московской великокняжеской властью.

Военным действиям против Орды предшествовала серьезная подготовка к ним. Витовт выделил для Тохтамыша и его двора земли на южных окраинах своего государства, в частности в Черкассах и Каневе [207]. Центром сбора и операционной базой союзнических войск стал укрепленный с этой целью Киев, которому, как это видно из "Списка русских городов дальних и ближних", были подчинены в военно-административном отношении наместничества и княжества Чернигово-Северской земли и северо-припятской территории. Мысль об именно такой связи этих территорий с Киевом, отразившейся в "Списке", высказал в свое время М.К.Любавский, но не зная времени и обстоятельств создания этого документа, относил ее существование к 1432—1440 гг. [208]. В апреле 1397 г. орденские власти уже располагали известиями о том, что из Польши в Литву поступает воинское снаряжение и оружие, в том числе пушки и мушкеты, и Литва усиливается за счет польских военных отрядов и татар [209].

В конце лета 1397 г. состоялся первый поход войск Витовта против сил Тимур-Кутлука и Едигея. Не встречая сильного сопротивления, они достигли традиционных мест ордынских кочевий в низовьях Дона, захватили там множество пленных, а затем проникли в Крым, где 8 сентября в битве близ Кафы разгромили местные отряды ордынцев [210]. В результате этого похода Крым снова перешел под власть Тохтамыша [211]. Возможно, с этим событием было связано оповещение им в 1398 г. правителей соседних стран о возвращении к власти: "Того же лета, — сообщают Никоновская и Троицкая летописи, — в радости велице бывшу царю Тохтамышу Болшиа Орды, от съпротивных свободшуся, и послы своя посылаюшу по всЪм странам, имя свое прославляющу, и злато и сребро и дары многы емлющу, и Татар отовсюду к себе призывающу" [212]. Но, по-видимому, уже на исходе зимы 1398 г. "одолЪ царь Темирь-Кутлуй царя Тохтамыша и прогна..., а Тахтамыш царь, побЪжа к Литовским странам и сослася с Витофтом Кейстутьевичем, с великим князем Литовским, и Витофт рад ему" [213].

Повторное бегство Тохтамыша на Среднее Поднепровье было использовано Витовтом для осуществления политических замыслов, направленных на усиление Великого княжества Литовского, главным образом за счет земель Северо-Восточной Руси. Уже в марте 1398 г. властям Ордена стало известно о переговорах Витовта с ордынским ханом, завершившихся достижением особого соглашения [214]. Политический смысл этого соглашения, оформленного, по мнению исследователей, занимавшихся данной темой [215], специальным ярлыком Тохтамыща, отражен в ряде русских летописей. Так, в Воскресенской летописи суть переговоров и соглашения сформулирована следующим образом: "Похвалися глаголяще бе Витовт: пойдем и победим царя Темир Кутуя, взям царство его, посадим на нем царя Тохтамыша, а сам сяду на Москва, на великом княжении, на всей русской земли" [216].

О замыслах Витовта и Тохтамыша стало известно правителям княжеств Северо-Восточной Руси. Вследствие этого в начале 1399 г. происходит резкое ухудшение московско-литовских отношений, укрепление политических связей Великого Новгорода, Пскова и Твери с Москвой, а затем и их разрыв с Великим княжеством Литовским [217].

Одновременно обострились отношения между правящими кругами Литвы и Польши. Само Салинское соглашение Литвы с Орденом 1398 г., имевшее характер сепаратной договоренности, а также проявившееся при его заключении стремление литовских феодалов к ликвидации политической зависимости от Польши обусловили негативное отношение краковского двора к новым замыслам Витовта. Поэтому в 1399 г. Краков оказал правителю Литвы лишь минимальную помощь, в основном дипломатическую [218]. Таким образом, существовавшие и ранее противоречия между государствами привели к середине 1399 г. к фактическому распаду коалиции.

Накануне решающей схватки с главными силами Тимур-Кутлука и Едигея войска Витовта предприняли еще один поход в пределы ордынских владений. Летом 1398 г., двигаясь через Подолье, они достигли черноморского побережья возле устья Днепра, на правом берегу которого по распоряжению Витовта была сооружена каменная крепость Тавань (город св.Иоанна) [219]. Впоследствии она приобрела значение одного из основных форпостов на южных рубежах Великого княжества Литовского.

Весной 1399 г. Тимур-Кутлук направил к Витовту послов с требованием выдать Тохтамыша, но получил отказ [220], что ускорило развязку литовско-ордынского конфликта. 18 мая огромная армия Витовта выступила из Киева против основных сил Орды. Большую часть этой армии составляли феодальные ополчения подвластных ему восточно-славянских земель под командой Андрея Ольгердовича Полоцкого, Дмитрия Ольгердовича Брянского, Ивана Борисовича Киевского, Глеба Святославовича Смоленского, Льва Кориатовича, Михаила и Дмитрия Даниловичей Острожских, подольского князя Спытка из Мельштына и многих других представителей знати Великого княжества Литовского [221]. К ней присоединились отряды татар ("двор") Тохтамыша [222], около 100 крестоносцев [223], а также 400 воинов из Польши [224]. Русский летописец отмечал, что сила Витовта была "велика зело", только одних князей с ним было около 50 [225].

5 августа армия Витовта достигла р.Ворсклы, где встретила полки Тимур-Кутлука. Хан ожидал подхода крымских орд во главе с Едигеем и, стремясь выиграть время, вступил в переговоры с Витовтом. Литовский князь потребовал от Тимур-Кутлука полного подчинения себе: "Покорися и ты мнЪ и буди мнЪ сын, а яз тебе отец, и давай ми всяк лето дани и оброк" [226]. В свою очередь, золотоордынский хан и подоспевший к нему Едигей предложили Витовту признать вассально-данническую зависимость от Орды, после чего переговоры были прерваны. 12 августа 1399 г. армия Витовта, оставив укрепленный лагерь, перешла через Ворсклу и завязала бой с отрядами Едигея, заставив их отступить. Тем временем войска Тимур-Кутлука обошли поле битвы и, разгромив отряды Тохтамыша, овладели лагерем Витовта. Окруженная ордынцами армия литовского князя была почти полностью уничтожена. Витовт, по сообщению летописца, "побЪжа в малЪ дружинЪ" и лишь тем спасся [227].

Прямым следствием сокрушительного разгрома армии Витовта на берегах Ворсклы было чрезвычайное осложнение международного и внутриполитического положения Великого княжества Литовского на грани XIV и XV вв. Военно-политический потенциал Юго-Западной Руси оказался существенно подорванным. Большинство ее земель осталось без действенных средств защиты от нового нашествия ордынцев. Преследуя остатки армии Витовта войска Едигея и Тимур-Кутлука осадили Киев, взяли с него большой "окуп" и, по словам новгородской летописи, "и наместники свои посадиша" в нем. Вслед за этим погрому подверглась почти вся Юго-Западная Русь, включая Волынь [228]. Опустошив ее земли и добившись возобновления дани с некоторых из них, в частности с Подолья [229], ордынцы вскоре возратились в южные степи. В расчеты правителей Орды не входило чрезмерное ослабление Великого княжества Литовского, используемого ими в качестве политического противовеса Московскому великому княжеству, и поэтому уже осенью 1399 г. Едигей стал добиваться ослабления Москвы [230].

Используя ослабление военно-политических позиций феодальной верхушки Великого княжества Литовского, такие крупные центры восточнославянских земель, как Смоленск и Рязань, в 1401 г. предприняли попытку добиться независимости от Литвы и перейти на сторону Москвы [231]. Видимо, подобные процессы происходили и в Среднем Поднепровье, куда Витовт поспешил назначить наместником своего родственника и наиболее верного приверженца князя Ивана Ольгимунтовича Гольшанского.

В обстановке ослабления господства литовских феодалов на землях Руси Витовт и близкие к нему круги княжеско-боярской элиты вернулись к сотрудничеству с польскими феодалами и королем Владиславом-Ягайлом, санкционировав формальную инкорпорацию Литвы и ее владений в состав Польского королевства по акту Виленской унии 1401 г. Новый акт унии стал определенной вехой в политическом развитии Великого княжества Литовского, создав условия для все большего подчинения его феодальной Польше, а вместе с ним и зависимых от Литвы земель Юго-Западной Руси.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Общность в сфере материальной и духовной культуры, общественных отношений, формировавшихся на основе древнерусской, трех восточнославянских народностей — великорусской, украинской и белорусской — выступает в XIV в. в качестве одной из основных тенденций и в их государственнополитическом развитии, хотя и осложненном феодальной раздробленностью Руси, ордынским игом и усилившимся натиском враждебных внешних сил.

Включение большей части Юго-Западной Руси в состав Великого княжества Литовского ~ это длительный и сложный процесс, конечный результат которого во многом зависел от соотношения внутриполитических сил и международной обстановки в данном регионе, в частности от позиции правящих кругов местного боярства и антиордынской активности Литвы. Примерно до середины 60-х гг. XIV в., в условиях господства на Руси полицентризма, правящей элите Литвы удавалось использовать в целях феодальной экспансии тенденции к сплочению антиордынских сил и политическому единству, объективно существовавшие в бывших Древнерусских землях. Частичное совпадение внешнеполитических целей литовских феодалов и боярства Юго-Западной Руси, гарантирование литовской великокняжеской властью сохранения за ним определенных сословно-классовых привилегий послужили основой, на которой стало возможным сотрудничество, правда, неравноправное, этих двух разноэтнических групп господствующего класса в рамках Великого княжества Литовского. Проявлением такого сотрудничества явился разгром трех доминировавших в Северном Причерноморье орд в битве у Синих Вод осенью 1362 г., а его следствием — расширение владений Литвы на юге до устья Днепра и Днестра, закрепление в их составе Киевского и Волынского княжеств, Подолья и Чернигово-Северщины. Таков главный итог второго этапа феодальной экспансии Литвы в Юго-Западной Руси (40-е — начало 60-х гг. XIV в.).

Теснимая на своих границах рыцарством Тевтонского и Ливонского орденов, Литва не могла вести последовательную борьбу против Золотой Орды и Польского королевства, с которыми она в 1326 г. вступила в длительное противоборство за земли Галицко-Волынекого княжества. Вооруженное сопротивление местных княжеств и неблагоприятная в целом международная обстановка предопределили половинчатость успеха первого этапе экспансии литовских феодалов в Юго-Западной Руси в 20-30-х гг. XIV в.

Земли Юго-Западной Руси — Волынская, Киевская вместе с Переяславской, Подольская и Чернигово-Северская — вошли в состав Великого княженства Литовского со своей сложившейся еще во времена существования Древнерусского государства социально-политической структурой, которая соответствовала обществу с развитыми феодальными отношениями. В своих основных чертах она сохранялась до конца XIV в. Развитие в предшествующий период крупного вотчинного землевладения обусловило возрастание политического значения боярства, выступившего в отношениях с литовскими и польскими феодалами в роли охранителя местной "старины" — комплекса традиционных элементов феодальной государственности, сложившегося в рамках отдельных территориально-политических формирований ("земель") как древних, так и складывавшихся. Государственно-политическая связь этих земель с Литвой почти до конца XIV в. выражалась в форме их вассальной (и даннической одновременно) зависимости.

Подчинение юго-западных земель Руси власти феодальной верхушки Литвы произошло в период постепенного преобладания в их политической жизни тенденций к объединению, что было характерно и для других русских земель. В первую очередь они проявились в Галицко-Волынской Руси, объединившейся на рубеже XIII—XIV вв. под властью Льва I Даниловича и его преемника Юрия I Львовича. Используя временное ослабление Орды в результате феодальной борьбы между ханом Токтой и временщиком Ногаем и разгром последнего в 1300 г., эти князья предприняли попытку ослабить зависимость своих владений от Орды и возвратить в их состав отторгнутое Галицкое Понизье. Успехи, достигнутые сначала на пути к объединению под властью Романовичей значительной части Юго-Западной Руси, оказались временными. В начале 20-х гг. XIV в. натиск Орды на Галицко-Волынское княжество усилился. Его результатом было не только восстановление ордынской власти над большей частью Галицкого Понизья, но и гибель последних галицко-волынских князей из династии Романовичей. Пресечение династии Романовичей означало крах региональной программы объединения, которую они осуществляли, повлекший за собой перегруппировку политических сил местного боярства. В обстановке развернувшегося наступления на Галицко-Волынскую Русь феодальных сил Польши и Литвы преобладание получила группировка, стремившаяся добиться свержения ордынского ига при опоре на внешние силы, сохранив в неприкосновенности все добытые сословие-классовые привилегии, что повлияло на ход и результаты последующих политических событий в Галицко-Волынской Руси.

После раздела Галицко-Волынской Руси между Польским королевством и Великим княжеством Литовским и последовавшего затем ее политического упадка, объединительные тенденции наиболее эффективно проявились в Среднем Поднепровье, где наблюдается быстрый территориальный рост Киевского княжества, включившего в свой состав к концу XIV в., кроме собственно Киевской земли, хорошо известные до Батыева нашествия Переяславское и Путивльское княжества, а также черниговское Посемье. Одновременно все более заметным становится стремление киевского боярства играть ведущую роль в политических событиях региона. Так, утверждение в Киеве власти Владимира Ольгердовича в 1362 г. привело к распространению господства феодальной верхушки Литвы в Среднем Приднепровье и вместе с тем к возрастанию роли Киева как центра организации антиордынской борьбы в Юго-Западной Руси, которая сохранялась за ним до конца XIV в.

Воплощение в жизнь региональной или же, еще в большей мере, общерусской программы политического объединения угрожало господству литовской феодальной верхушки в Юго-Западной Руси. Поэтому литовская великокняжеская власть противодействовала объединительным тенденциям в зависимых от неё восточнославянских землях. Одним из наиболее существенных мероприятий подобного плана явилась ликвидация удельно-княжеской власти в Волынском, Киевском, Подольском княжествах и Чернигово-Северской земле в ходе реализации Кревской унии в 90-х гг. XIV в., приведшая к еще большей их зависимости от власти литовских феодалов.

Включение большинства земель Юго-Западной Руси в состав Великого княжества Литовского не повлекло за собой ликвидации их зависимости от Орды и прекращения выплаты ордынской дани. В связи с тем что не была решена главная внешнеполитическая задача — свержение ордынского ига, в среде местного боярства, недовольного к тому же зависимостью от правящей верхушки литовских феодалов, ее антимосковским курсом и сближением с мамаевой Ордой, приобретают доминирующее значение политические устремления, базировавшиеся на общерусской программе объединения. Выдвижение в конце 60-х — начале 70-х гг. XIV в. Московского великого княжества на ведущую роль в объединительном процессе и организации антиордынской борьбы на Руси обусловило отход от сотрудничества с литовскими феодалами боярства части зависимых от Литвы восточнославянских земель, участие княжеств Юго-Западной Руси, в частности Чернигово-Северского и Киевского, в процессе консолидации антиордынских сил и образовании накануне Куликовской битвы возглавленной Москвой союзно-вассальной коалиции княжеств Руси. Важной вехой в этом процессе стал состоявшийся в ноябре 1374 г. съезд феодальной знати в г.Переяславле-Залесском, а также переход на сторону коалиции зимой 1379/80 г. в результате военно-дипломатической деятельности Москвы Чернигово-Северского н Киевского княжеств, участие их военных сил в разгроме полчищ Мамая, Таким образом, в конкретно-исторических условиях Юго-Западной Руси происходившие в ней объединительные процессы начиная с середины 70-х гг. XIV в. оказывались все более связанными с борьбой разных частей Руси за освобождение их от иноземного господства и реализацию программы общерусского единства.

Начавшийся на рубеже 70—80-х гг. XIV в. процесс консолидации восточнославянских земель вокруг общерусского центра — Москвы, был, однако, временно приостановлен в последней четверти XIV в. в результате влияния на политическое развитие земель Юго-Западной и Северо-Восточной Руси ряда негативных внешнеполитических факторов. Для Юго-Западной Руси таковым явилась, в частности, польско-литовская (Кревская) уния 1385 г., способствовавшая усилению в ее землях господства польских (в Галицкой Руси) и литовских феодалов, а также сокрушительный разгром войск Великого княжества Литовского ордынцами в 1399 г., что предопределило в конечном счете длительное пребывание большинства этих земель в составе державы Гедиминовичей, и в последующее время осложнило и отдалило решение проблемы воссоединения трех братских восточнославянских народов в едином государстве.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова