Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Николай Барсов

ОЧЕРКИ РУССКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ ГЕОГРАФИИ

 

ГЕОГРАФИЯ НАЧАЛЬНОЙ ЛЕТОПИСИ

 

Барсов Н. Очерки русской исторической географии. География первоначальной летописи. Варшава, 1873; 2-е изд., Варшава, 1885.

 

ГЛАВА I. Начальная летопись, как географический источник. Ее общий характер и затруднения, которые он представляет при исследовании ее географии, со стороны внешнего состава и внутреннего содержания. Mиp, известный Начальной летописи. Перечень земель и народов: а) космографический отрывок из Георгия Амартола; б) вставка о западе и севере Европы. Пределы Афетовой части. Варяжское море по понятиям Начальной летописи. Его положение и объем. Сходство представлений о нем начального летописца и мусульманских писателей того же времени. Восточно-европейская равнина. Угорские горы. Оковский лес. Волок. Первое известие об Уральском хребте. Верх или Верхняя земля. Низовская земля. Днепровские и другие горы; значение слова "гора". Внутренние горы восточной равнины по Начальной летописи. Значение рек для движения населения. Черноморский бассейн. Днепр. Связь его бассейна с бассейнами других рек. Реки Балтийской полости. Направление Западной Двины по понятиям летописца. Пути из Двины к Днепру, к Озерной области и к Поволжью. Воды южной части Озерной области. Связь их с Варяжским морем, Подвиньем и Поволжьем. Волжский бассейн. Водные сообщения в пределах верхнего Поволжья, как возможные пути древнейшей славянской цивилизации. Связь с Подесеньем, Озерной областью и Заволочьем. 3аволоцкие пути.

 

Как у всех народов, и у нас первая отечественная летопись, обыкновенно приписываемая Нестору, составляет в то же время и первую отечественную географию. В ее простой и безыскусственный рассказ о событиях с отдаленнейших времен вошли существенным элементом известия о территории, где они совершались. На первый взгляд эти известия имеют вид совершенно случайных заметок, сделанных мимоходом в изложении тех или других событий, но тем не менее, при внимательном рассмотрении их, они обнаруживают полноту и систематичность, какой, по-видимому, от них нельзя было бы ожидать. Отвлекая географические данные от событий, по поводу которых они упоминаются, и, приводя их в естественный порядок, исследователь входит в особый мир географических понятий и представлений, который, разъясняя одну из сторон миросозерцания народа в рассматриваемую эпоху, вместе с тем проливает свет на географические условия его исторического существования.

Самый характер нашей первой летописи ручается за то, что она передала, за небольшими, как увидим ниже, исключениями, с достаточной полнотой географические понятия и представления своего времени, по крайней мере, по отношению к той территории, на которой был призван жить и действовать русский народ. Тот вид, в каком она дошла до нас, она получила в начале ХII в., в ту переходную эпоху, когда только что окончился "великий труд", по выражению Ярослава, первых князей - собрание восточно-славянских племен в одно государство, когда эти племена начинали сливаться в единый народ под влиянием княжеской власти, церковных учреждений и возникавшего образования, и когда едва только обозначился удельный порядок, впоследствии расчленивший молодое государство на независимые друг от друга княжения. Это было время преобладания идеи единства Русской земли, выражавшейся и в политических отношениях и в начинавшейся литературе. Местные областные интересы, развитые удельной жизнью Руси, еще молчали. Летописец завершал свой труд в то время, когда постановлением Любечского сейма князья впервые прязнали наследственность уделов в главнейших линиях Ярославова потомства и тем упрочили их дальнейшее обособление; но утвержденный ими порядок принадлежал еще будущему. Как выражение народного самосознания, Начальная летопись вся проникнута этой идеей единства, сознанием целости Русской земли. Она не ограничивается интересами какой-нибудь одной области уже тогда обширного государства; но заносит на свои страницы все, что можно было узнать из народного предания и немногих письменных источников о прошедших судьбах всего русского народа. Она чужда областной исключительности, и, если она остановливается чаще всего на Киеве, то только потому, что туда тяготели события, и там сильнее всего бился пульс русской исторической жизни. Ее рассказ обнимает все пространство Русского государства, и, следя за отношениями его к соседям, - почти весь известный тогда на Руси мир.

Впрочем, при рассмотрении ее, как географического источника, открываются некоторые затруднения. Как известно, Начальная летопись есть не что иное, как летописный свод, составленный из отдельных сказаний, заметок, официальных документов и местных известий. Древнейший текст ее дошел до нас в так называемом Лаврентьевском списке, сделанном в 1377 году в Суздальском княжестве, монахом Лаврентием. Из приписки, находящейся в нем под 1110 годом, видно, что рассказ о событиях до этого года писан игуменом киевского Свято-Михайловского монастыря Сильвестром в 1116 году. Трудно решить, был ли игумен Сильвестр только переписчиком, или же вместе с тем и составителем всего свода, давшим ему ту редакцию, в какой он дошел до нас в многочисленных списках. Последнее вероятнее, хотя различие разных списков дает основание полагать, что позднейшие переписчики и компиляторы не довольствовались Сильвестровской редакциею свода и изменяли ее вставками и сокращениями. В основание его положена "Повесть временных лет", которая, судя по ее заглавию1, должна была составлять особое сказание о происхождении и быте древнейших славян, главным образом, восточных, о начале русского государства, о первых киевских князьях. По всей вероятности, Повесть представляла первоначально цельное изложение, и только впоследствии позднейшие редакторы свода разбили ее по годам, дополнили и распространили как извлечениями их византийских хронографов, так и собственными сведениями и соображениями. Вследствие того в настоящее время едва ли возможно определить не только первоначальный вид Повести, но и самый объем ее, кем именно из русских князей оканчивался в ней рассказ о том "кто в Киеве нача первые княжити и откуду русская земля стала есть", хотя, впрочем, есть основания предполагать, что в первоначальном виде своем Повесть обнимала немногим больше первого столетия русской истории2. Так же разнообразно и по содержанию и по характеру продолжение Повести, или, вернее сказать, другая часть Сильвестровского свода.

Рядом с краткими погодными заметками, почерпнутыми из местных источников (киево-печерских, черниговских, новгородских и др.) мы имеем в нем подробное изложение событий в отдельных сказаниях, рассказы очевидцев и литературные памятники (Поучение Мономаха, его письмо к Олегу). Видно, что все это вошло в свод в своем первоначальном виде, что составитель вносил в него имевшиеся под рукой материалы целиком, располагая их в хронологическом порядке. В этой массе разнообразных и разъединенных фактов личность летописца теряется. Исследователь не имеет возможности судить ни о его подготовке, ни о личных средствах, которыми он располагал для своего труда. Этот важный пробел представляет значительные затруднения между прочим и для изучения летописной географии. Имея дело с летописным трудом одного человека, было бы возможно приурочить открывающийся в нем круг географических знаний к определенному времени и месту и, отделив то, что летописец мог почерпнуть из народного предания и письменных источников, от того, что он знал по личным наблюдениям, что принадлежит собственно ему, - тем самым с большей точностью восстановить географический кругозор времени, в которое он жил.

Теперь же приходится иметь дело с разновременными географическими данными весьма продолжительной эпохи, обнимающей с лишком два с половиной столетия. Сверх того, разновременные списки, в которых дошла до нас Начальная летопись, не одинаковы: в одних сообщаются факты, о которых умалчивают другие, или передается подробно то, что в других рассказано кратко. Никоновский список, например, гораздо полнее Лаврентьевского, а Татищевский свод так богат данными, неизвестными древнейшим из дошедших до нас списков, что именно это богатство навлекло на него подозрение в подлоге, подозрение, до сей поры еще не рассеянное, но в то же время и не оправданное исторической критикой. Очевидно, что позднейшие переписчики передавали Сильвестровский свод одни вполне, другие в сокращении, а компиляторы имели, может быть, под рукой и такие источники, каких не знал или оставил без внимания составитель первоначального свода. Все это заставляет нас иметь постоянно в виду все - даже позднейшие - списки Начальной летописи, не ограничиваясь одним только древнейшим - Лаврентьевским, хотя и при этом необходимо будет обращаться за разъяснениями к свидетельствам позднейшего времени и придется во многом ограничиться одними предположениями и догадками.

С другой стороны важное затруднение представляется во внутреннем характере Начальной летописи. Нет сомнения, что даже в древнейшей основе своей она была плодом христианского просвещения, переданного Византией, возникла под влиянием византийской письменности, что византийские хронографы были в историографии первыми учителями нашего первого летописца. Христианское мировоззрение, которым проникнуто все содержание Начальной летописи, поднимая нравственное и умственное понимание ее составителей до идеалов христианской цивилизации, расширяя круг их познаний в отношении христианского миpa, уже покорившего себе мир древне-классической цивилизации, - в то же время ставило им непреодолимую преграду относительно всего нехристианского. К нехристианскому миру летоиисец относился или враждебно, или пренебрежительно; чаще всего этот мир возбуждал в нем смешанное чувство враждебности и пренебрежения. Этим определялись отношения летописца даже к главному источнику его сказаний о древнейших судьбах славянства и о начале Русской земли к народной старине, народным преданиям: эта старина, эти предания, будучи языческими, не только не увлекали его, но по меньшей мере возбуждали в нем недоверие; он относится к ним критически; очень немногие из них он вносит в свое изложение; но и из того, что вносит, он извлекает только сущность, записывает ее кратко, очистив от всяких легендарных подробностей и украшений. Это обстоятельство, как известно, утвердило очень рано и, кажется, не совсем основательно за Начальной летописью репутацию правдивости и нелицеприятства. Но то же самое обстоятельство невыгодно отразилось на ней, как на памятнике географическом. Xpистианское мировоззрение летописца сузило его географический кругозор относительно Восточно-европейской равнины, заставило его опустить в своем труде очень много важных географических и этнографических сведений о нехристианской части восточной Европы, - сведений, которые, без всякого сомнения, были повсеместы в его время, и, конечно, должны были быть ему вполне доступны. Известно, как относится летописец к славянству, непосредственно вошедшему в состав Русского государства в эпоху его языческого быта и к инородческим соседям Руси, связанным с нею с самого начала общей исторической жизнью, и язычникам финского и литовского происхождения: он ограничивается относительно их краткими и сухими указаниями, хотя из них и видно, как основательны и точны были его сведения; но магометанский мир, с которым Русь стояла в тесной географической связи, болгары и хазары, не заслужили от него ничего, кроме кратких упоминаний, да и то только в крайне настоятельных случаях, при невозможности обойти их молчанием. Побережья же Каспийскаго моря, так хорошо изведанные руссами в знаменательных походах Х века для него как бы не существуют, точно так же как арабы, с которыми Русью велись столь обширные торговые сношения.

Весьма вероятно, что такому умолчанию Начальной летописи о представителях магометанства на крайнем юго-востоке европейской равнины могли быть другие частные причины. Недаром он уклоняется говорить о Черноморской Руси, существование которой засвидетельствовано современными писателями-иностранцами, и указание на которую можно видеть в договорах с Византией первых русских князей. Недаром так отрывочны и бессвязны его сообщения о Тмутаракани даже за то время, когда она вошла непосредственно в состав волостей русских князей и стояла, как то видно из Киево-Печерского патерика, в живом церковном общении с самим Киевом. Не входя в разбор этого любопытного и важного факта, мы должны, во всяком случае, признать, что умолчание о магометанском юго-востоке равнины было у нашего летописца преднамеренным, и тем самым этот мир исключается из круга исследования, имеющего целью разъяснить географию Начальной летописи. Поэтому мы будем касаться его только в тех случаях, когда это окажется необходимым при разъяснении существенных сторон предмета. Что же касается инородцев финского и литовского происхождения, то самая точность и определенность летописных сведений, впервые проливающих свет на их территорию и на отношения к восточному славянству, делает для нас их разъяснение обязательным.

Mиp, известный Начальной летописи, может быть нанесен на нынешнюю географическую карту в следующих пределах: на севере границей его служит параллель от Уральского хребта к Невскому устью (приблизительно по 60° с. ш.), затем побережье Балтийского моря, южное побережье Немецкого моря и Британия; с запада океанические берега Европы и частью Африки; на юге крайние страны, известные ей: в Африке - побережье Средиземного моря и течение Нила, в Азии - Аравия и Индия; на востоке - Бактрия, Каспийское море и Волга. Выработанное уже древними географами деление земли на части света Начальной летописи неизвестно. Она не знает ни Европы, ни Азии, ни Африки. Она делит известный ей мир по странам света, на восток, страны полуденные, полунощные и западные, причем в общих чертах восток должен соответствовать Азии, захватывая часть Восточно-европейской равнины за Доном и Волгой, юг - Африке, запад и полунощье - Европе. Начиная рассказ свой разделением земли после потопа между сыновьями Ноя, Повесть дает при этом перечень областей и народов, поселившихся в каждом жребии. Внимательное рассмотрение связи, в которой стоит этот перечень к общему ходу летописного рассказа, приводит, однако, к мысли, что он внесен в Повесть позднее, и что в ее первоначальной, для нас утраченной редакции его, могло и не быть. Он не только не вызывается задачей Повести, так ясно выраженной в заглавии, но и противоречит последовательности рассказа. Прежде всего поражает то обстоятельство, что перечень исчисляет земли и народы, которые достались (яшася) Симу, Хаму и Афету, тотчас после потопа, т. е. именно в то время, когда по словам Повести же "бысть язык один". Вслед за тем Повесть переходит к смешению языков и снова говорит о разделении земли между Ноевыми сыновьями, но уже весьма кратко и просто, очевидно, с единственной целью связать происхождение славян с библейской этнографией. "По разрушении же столпа и по разделении язык, говорит она (Лавр., 3), прияша сынове Симови восточныя страны, а Хамови сынове полуденныя страны, Афетови же прияша запад и полунощныя страны. От сих же 70 и 2 языку бысть язык Словенеск от племени Афетова, Норци, еже суть Словене". Очевидно, что эта заметка и предшествующий ей перечень исключают друг друга, причем или заметку, или перечень надо признать позднейшей вставкой, и, конечно, скорее всего, подробный перечень, так как краткая заметка составляет естественный приступ Повести к рассказу, - и без нее Повесть, несмотря на перечень, все-таки не имела бы начала. Тем не менее, нельзя отказать перечню в весьма раннем происхождении. Уже то одно обстоятельство, что он встречается почти во всех дошедших до нас списках Начальной летописи, дает повод думать, что он внесен в нее первым составителем свода, может быть, игуменом Сильвестром, а продолжение его, описание западной и особенно северо-восточной Европы, могло возникнуть не позже конца XI или начала XII века, хотя, без сомнения, оно и основывается на сведениях, сохранившихся из более ранней эпохи.

По своему происхождению и содержанию перечень земель и народов разделяется на две части: одна содержит исчисление восточных и полуденных стран и областей Балканского полуострова с некоторыми островами Архипелага и Ионического моря, заимствованное у византийских хронографов; другая - сведения о западной и восточной Европе, взятые из местных источников. В греческой исторической литературе сказание о делении земли между сыновьями Ноя появляется в IV веке, и с того времени, говорит Шлецер: "сею сказкою, соединенною с вавилонским столпотворением, начинаются произведения всех греческих и латинских писателей истории, а за ними толпою следуют даже до XV столетия позднейшие восточные, западные и северные хронографы".

Шлецер не мог с полной уверенностью определить, у кого именно из византийских хронографов взят нашим летописцем этот географический отрывок, и полагал вероятным, что здесь Кедрин списывал Синкелла, а Нестор Кедрина. Дословное сходство нашего летописного перечня с космографией хронографа IX века Георгия Амартола дало, однако, основание считать ее первоначальным его источником, тем более, что этот хронограф был хорошо известен составителю летописного свода, который сделал из него и другие извлечения. Это открытие принадлежит Строеву. Греческий космографический отрывок в исчислении земель ограничивается историческим миром времени римской империи, удерживая номенклатуру классических географов. При этом он соблюдает естественный порядок расположения земель и ведет их перечень с юга на север, и с востока на запад. Только в исчислении полунощных и эападных стран он отступает несколько от этого порядка: отнеся к ним южное побережье Черного моря от истоков Евфрата, он переходит к восточному и северному его берегам, называет здесь Колхиду, Боспор, Меотис, Дереви, Сарматию, Тавриду, Скифию, и затем исчисляет области Балканского полуострова в порядке с севера на юг. Остальной Европы, как было замечено выше, он не знает. Этому сухому перечню дана - особенно в Начальной летописи - столь несовершенная редакция, что едва ли переписчики и читатели его могли составить себе ясное понятие о положении упоминаемых им земель и областей. Называя известную землю, он перечисляет и области, на которые она делилась, не указывая, однако, что они составляют только часть ее. Так, мы видим в нем в одном ряду Аравию старейшую, Елмаис, Инди и Аравию сильную; Египет и Фиваиду; Пелопонис и Аркадию. Мидия и Вавилония отнесены в востоку (к Азии), и вслед за тем в странах полунощных и западных (в Европе) показана Мидия т река Тигр, отделяющая ее от Вавилонии. В ряду европейских земель мы видим малую и великую Армению, Пафлагонию, Галатию, часть Асийской страны, нарицаемую Ония (Ионию), тогда как европейские острова Сардани (Сардиния), Крит и Кипр упомянуты в Азии. Египет лежит в Хамовой части, а река Геон, называемая Нил, отчислена к "сущим ко востоком".

От известий греческого хронографа существенно отличаются сведения, сообщаемые космографической вставкой о восточной и западной Европе. Они не могли быть заимствованы у греческих хронографов, которые или не знают упоминаемых нашей летописью земель, или же - если и знают - то под другими названиями. Они, очевидно, почерпнуты из домашних отечественных источников, что отразилось, между прочим, и на самом их изложении. Тогда как в греческом отрывке мы имеем почти исключительно3 названия областей (большей частью провинций бывшей римской империи), - здесь говорится только о народах и племенах. При рассмотрении этой части перечня нельзя, однако, не заметить большой разницы между сведениями о восточной и о западной Европе. Исчисление племен в восточной половине ее есть почти дословное повторение того исчисления их, которое не раз делает Начальная летопись в дальнейшем рассказе о славянах и об их инородческих соседях4. Названия некоторых племен, которых не знает текст Начальной летописи, могли быть вставлены позднейшими переписчиками; но, во всяком случае, этой стороной перечень неотъемлемо примыкает вообще к летописной географии, объясняется и дополняется ею. Он представляет полную картину расселения племен по всему пространству Восточно-европейской равнины в эпоху, обнимаемую Повестью, составляющей основу Начальной летописи. Между тем, говоря о западной Европе, летописец ограничивается ее побережьями и называет только племена, живущие вдоль берегов внутренних морей и Атлантического океана. Континентального населения ее он не знает. Это обстоятельство открывает самый источник сведений на Руси о западной Европе. По справедливому замечанию известного исследователя отечественной старины, И. Д. Беляева5, они могли быть получены только от норманнов, которым, как известно, были близко знакомы европейские побережья, с VIII века посещаемые ими для торговли, а больше для грабежа и разбоев, но которые мало знали внутренние земли Европы, поднимаясь в глубину их весьма редко, по течению только значительнейших рек. Свое знакомство с западной Европой они передали русским, водворившись сперва в Новгороде, а затем в Kиeве. Иного источника этих сведений не видно. Приписывать их нашим северо-западным торговым городам (Новгороду, Полоцку, Смоленску) нет основания, так как морская торговля Руси с западной Европой началась, может быть, только в XI веке, ограничиваясь первоначально ближайшим Балтийским морем. Еще яснее норманнское происхождение их выступает в описании так называемых водных путей "из Варяг в Греки" (Волховом, Ловатью, Днепром) и "в Хвалисы" (к Каспийскому морю Волгой). Эти пути, известные у норманнов под именем austurweg6, норманны узнали, без всякого сомнения, от восточных славян, которые могли пользоваться ими ранее своих мореходных соседей, для внутренних сношений; но поставить их в связь с морскими путями в Грецию, знать, что великим водным путем на востоке (Волхов, Ловать, или Западная Двина и Днепр) и Варяжским морем с других сторон, - можно "ити до Рима, и из Рима по тому же морю к Царю-граду, а от Царя-града прити в Понг море, в не же течеть Днепр река" (Лавр., 3), которым на юге оканчивается водный путь восточной равнины, - знать это могли только норманны. Сведения о западной Евpoпе, занесенные ими на Русь, сложились в народное предание, и оттуда уже они вошли в летопись, которая получила их, таким образом, из вторых рук. Если бы летописец записал их по рассказам очевидцев, изложение их было бы полнее, обстоятельнее, и, наверное, изобиловало бы подробностями, которыми вообще характеризуются рассказы бывалых людей.

Западные и полунощные страны, составившие часть Афетову, на востоке и на юго-востоке примыкают к Симову пределу, а с севера, запада и юго-запада омываются морем, которому Начальная летопись дает общее название Варяжского7. Восточная граница идет от крайнего восточного пункта на Варяжском побережье к Поволжью, отделяя югру, пермь, черемису, мордву и мещеру, племена Афетовой части, от болгар волжских и камских, область которых находится уже в Симовом пределе, и славянское племя вятичей (на Оке) от казар (на Дону и нижней Волге)8. С падением Казарского царства (X век) и с утверждением русских в Тмутаракани, восточные пределы Афетовой части раздвинулись далее до Каспийского моря и Кавказских гор. Затем восточная граница переходит через Кавказские горы к верховьям Евфрата. Что касается границ с остальных трех сторон, то направление и очертание их открывается непосредственно из летописного перечня заселивших его народов; вместе с тем открывается и понимание летописцем положения и вида западной Европы. По Варяжскому морю, говорит он (Лавр., 2), сидят ляхи, пруссы и чудь; по тому же морю сидят варяги с одной стороны до Симова предела, с другой до земле Агнянски и до Волошьски. Затем, оставляя ляхов, пруссов и чудь, очевидно, занимавших побережье, противоположное тому, на котором жила часть варягов до Агнянской земли, он переходит к исчислению племен этого Афетова колена, причем держится естественного порядка, в каком они заселяли, по его сведениям, варяжское побережье. "Афетово бо и то колено, говорит он, Варязи: Свеи, Урмяне, Готе, Русь, Агняне, Галичане, Волъхва, Римляне, Немци, Корлязм, Веньдици, Фрягове и прочии" (Лавр., 2). Свеи (свое), урмяне, и, весьма вероятно, русь приурочиваются летописцем к Скандинавии (шведы и норвежцы); готы - к Готланду, ибо Новгород рано завязал торговлю с этим островом, называвшемся Гочкым берегом, и уже в начале ХI века готы (гъты, гты) имели постоянное пребывание в Новгороде и несли наравне с горожанами некоторые городские повинности. Агнян (анъглян) следует, кажется, считать последним племенем на крайнем западе Варяжского побережья, которое здесь должно изменять отмеченное прежде летописцем направление по широте (с востока на запад) на меридианальное (с севера на юг): галичане и следующие за ними народы - именно те, которые, по наказанию летописца, "приседять от запада к полуденью". Под именем галичан скрываются или жители испанской области Галиции, или, может быть, галлы или галаты, главное племя кельтов, от которых Варяжское море у восточных писателей XIV века получило свое другое название Галатского; волхвы (волхва, Лавр. 2) обозначают общее население Италии, к которому принадлежат римляне, веньдици (венециане) и фрягове (генуэзцы)9. Загадочные немцы корлязи, которых Шлецер считает за одно племя, - могут быть единственный народ континента западной Европы, известный летописцу. Название "немцы" с половины XI века начинает употребляться вообще для обозначения западно-европейского населения и вытесняет собою варягов. В корлязях же Круг предполагает племена, подчинившиеся Каролингам.

Таким образом, Варяжское море летописца, начинаясь на северо-востоке у Симова предела, близ волжских и камских болгар, тянется на запад до берегов Англии, отделяя здесь чудь, пруссов и ляхов от варяжских племен; затем у берегов Англии оно поворачивает на юг, охватывая берега Франции, Испании и Италии. Эти сведения пополняются несколько описаниями водного Варяжского пути. Из него видно, что летописцу была известна связь Средиземного моря с Черным. Его Варяжское море на юге отделяет Афетову часть от Хамова предела, ближайшим пунктом к которому он называет Рим; и затем близ Царьграда оно сливается с Понетьским или Русским морем. Но где начало Средиземного моря, где Варяжское побережье переменяет снова меридианальное направление на направление по широте, - летопись не указывает. В рассмотренном выше греческом космографическом отрывке крайней западной областью в Хамовом пределе названа Мавритания; против нее, следовательно, в Афетовой части, лежит Гадир. Этим только и определяется отчасти пункт поворота Варяжского побережья летописи на восток.

Таковы очертания европейского побережья, по понятиям летописца. Вообще, они близки к истине. Только Балтийскому морю в связи с Немецким он очевидно дает неправильное положение. Доводя его на восток до Симова предела, он в то же время дает течению Западной Двины, которая берет начало вместе с Волгой и Днепром из Оковского леса, северное направление, и, таким образом, заставляет впадать в Балтийское море не с востока, а с юга10; но при этом должно измениться и положение Скандинавского полуострова, как справедливо заметил С. М. Соловьев. "Скандинавский полуостров, - говорит этот наблюдательный историк России, - мы должны положить поперек; Балтийское (Варяжское) море будет находиться на север от русских владений, составлять одно целое с Немецким; это будет огромный рукав Атлантического океана, совершенно в виде Средиземного моря, - причем северный скандинавский берег (Варяжского) моря будет соответствовать европейскому берегу Средиземного; южный берег Варяжского - африканскому берегу Средиземного; следовательно, Скандинавский перешеек, подобно Суэцкому, должеи находиться на востоке, - около Уральских гор, соприкасаться с частью Симовою"11. Такое же положение имеет Варяжское море отчасти у западных писателей XI-XII века, но более всего у восточных географов, - и если последние не придают ему такого широкого значения, как наш летописец, приурочивая его собственно к Балтийскому морю в связи с Немецким, то от этого нисколько не изменяется сущность дела. Абу Рейхан Бируни или Хорезми, писавший в Индии, незадолго до составления нашей летописи (в 1030 г.), говорит, что море, которое греки называли Океаном, у берегов Саклабы (Славянской земли) отделяет от себя канал или рукав, простирающийся до Булгар, - мусульманскаго края, то есть до Поволжья и Камы. Этот залив называется Варяжским, по имени народа, живущего на его берегах. От Болгарии он поворачивает на восток. То же известие, вслед за Абу Рейханом повторяют география Абу-ль-Фида, Ибн-эль-Барди (в половине XIV века) и Ибн Шабиб, не называя, впрочем, Варяжского моря. Ибрагим-бен-Васифшах, живший в первой четверти XIII века, говорит о двух пресных морях, омывающих берега Славянской земли, из которых одно течет с севера на юг; другому же он дает направление с запада на восток; оно стоит в связи с третьим морем, прилегающим к области Болгар, может быть, с Каспийским. Второе море бен-Васифшаха, несомненно, Варяжское. Астроном Насир-ед-дин из Туса (ум. в 1274 г.), упомянув о Варяжском море, подал своему комментатору, Шерифу Джорджани повод к его описанию, которое совпадает отчасти с известием Бируни, с тем только различием, что Варяжское море Джорджани тянется на восток за непроходимыми горами и необитаемыми землями даже до границ Китая. Джорджани писал в начале XV века (1409 г.); но по замечанию Френа, известия, сообщаемые им, могут быть отнесены и к ХII-ХIV векам. Такое представление господствовало у восточных писателей до конца XVI века.

Сходство показаний нашего летописца о положении Варяжского моря с известиями современных ему западных историков и восточных географов, - с одной стороны заставляет видеть в тексте летописи, на котором основано выше сделанное заключение, подлинные слова ее, а не описку или ошибку переписчика, как то можно было бы подумать, и объяснить их по их прямому смыслу и значению, - а с другой - указывает на один общий источник, из которого черпали свои сведения как наш летописец, так и мусульманские писатели. Мы видели, что сведешя о западной Европе и о водных путях с севера в Грецию получались на Руси от норманнов; от них же получили их и восточные географы: арабы узнали норманнов на юге, на побережьях Средиземного моря, и еще ранее (в XI в.) на востоке, на Волге, в Болгарии и Казарии, и в Персии.

Об устройстве поверхности известных ей земель Начальная летопись сообщает весьма немногое. Тут известия ее касаются исключительно Восточно-европейской равнины, простирающейся от "Кавкаисинских рекше Угорских" гор (Лавр., 265) и Чешского Леса (103) до Варяжского моря с одной стороны, Понта и Хвалиского моря (3) с другой. Из того, что перечень племен, переходя к полуночным странам, прежде всего упоминает Угорские (Карпатские) горы, видно, что летописец понимал важное значение их, как естественной границы славянорусского миpa на юго-западе; по высоте их, он называет их "великими" (10). Чешский Лес сделался известен русским по второй половине XI века, когда в 1076 году до него доходила дружина Мономаха в походе "Ляхом в помощь на Чехы" (Лавр., 85): "Ходив за Глоговы до Чешскаго леса, говорит он в своем Поучении (103), ходив в земли их (чехов) 4 месяци"12. Гораздо ранее должны были стать известными на Руси Кавказские горы, у подошвы которых с Х века образовалось русское владение Тмутаракань. Летопись не упоминает их; но сношения русских князей с их населением - ясами и косогами, - начавшимся со времени Святослава, не допускают сомнения в том, что уже тогда возникло на Руси их название Ясских гор, под которым они известны в позднейших памятниках. Как отличительную особенность восточной равнины, летопись отметила на ней центральное плоскогорье, с которого в различных направлениях стекают главные реки равнины: на восток - Волга, на юг - Днепр, на север - к Варяжскому морю, - Двина (3). Она называет его Оковским (Воковским, Волоковским) лесом. Цепь покрытых девственными лесами холмов, которая связует это плоскогорье с естественными границами равнины, Уральским хребтом (на востоке), Олонецкими горами (на северо-западе), и (на юго-западе) с Карпатами, и которая составляет водораздел между бассейнами четырех окраинных морей равнины, была в глубокой древности известна под именем Волока, и имела важное значение, как естественная этнографическая граница разнообразных племен, населивших равнину. Следы этого древнего названия сохранились до сей поры в наименованиях живых урочищ и рукозданных местностей, которые тянутся непрерывной полосой от Авратынских гор на юго-востоке через Оковский лес к Белоозеру и верхнему бассейну Северной Двины13. Впрочем, Волоком обозначался преимущественно лесистый водораздел между северными притоками Волги (Молога, Шексна, Кострома, Унжа, Кама) с одной стороны, и Озерной областью (Мста, Сясь с Тихвинкой) и Беломорским бассейном с другой. Вся обширная северная покатость на северо-восток от озера Онежского и на север от Белоозера, бассейн Онеги, Северной Двины, Мезени и Печоры, уже в XI веке носила название Заволочья (1078; Лавр., 85), т. е. страны, лежащей по ту сторону Волока, и перечень племен обозначает финские народцы, жившие на этом пространстве, общим именем заволоцкой чуди14. В эпоху составления Начальной летописи рyccкиe (новгородцы) только что стали утверждаться в Заволочьи, и летописец имел о нем, как видно, весьма неясное представление. Он не знает ни одной из больших рек, пересекающих этот край, и первые сведения его об Уральском хребте, полученные им из Заволочья, от жившего там племени югры, имеют баснословный характер и служат несомненным доказательством, что pyccкиe не доходили еще тогда до Урала и знали о нем только по слухам, из вторых и третьих рук. Как увидим ниже, крайние поселения их в северо-восточном Заволочьи даже во второй четверти XII века не переходили за Мезень и оканчивались на Пинеге. Поэтому, сопоставляя известия Начальной летописи о 3аволочьи с тем, чтo она говорит о положении Варяжского моря, нельзя не придти к тому заключению, что составитель ее представлял себе Заволочье узкой полосой между Поволжьем (Белоозеро) и Варяжсвим морем, побережье которого тянулось, не изменяя своего направления, от устья озера Нево (Ладожского) к пределам волжских болгар и, упираясь где-то на крайнем севере в горный хребет, образовывало залив: "Суть горы, так занесен в летопись рассказ югры (Лавр., 107), зайдуче луку моря, им же высота аки до небесе... Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом; темже не доходим их всегда; есть же подаль и на полунощьи".

Области, расположенные на центральной возвышенности назывались, пo отношению к Поднепровью и Поволжью, Верхними землями или Верхом. Как кажется, название это возникло первоначально на юге; по крайией мере, впервые оно встречается в южно-русском известии о сборах Владимира Святославича на печенегов, о его походе в Новгород по "вepxoвние (верхние) вои" (Лавр., 54). Для ближайшего определения пространства, которому придавалось это название, служат летописные известия XII века. Из них видно, что Верхними землями и Верхом назывались собственно Новгородская и Смоленская области (1147; Ипат. лет., 36), и что им противополагалась тогда Русская земля (1148; Ипат. лет., 39). B теcном смысле этого слова, т. е. все течение Днепра вниз от верховьев Десны и от устьев Березины и Сожи, княжества Киевское, Черниговское и Переяславское. Есть основание думать, что по отношению к Верху, Верхним землям этой области придавалось, по крайней меpе, на севере, название Низа, Низовской земли15, название, жоторым впоследствии, с развитием исторической жизни на северо-востоке стало обозначаться все Поволжье вниз от Тверщи. Так в 1196 г., Ярослав княжил "на Торъжку в своей волости, и дани пойма по всему Вьрху и по Мсте и за Волоком вьзми дань" (Новг. 1-я, 23). В 1185 году великий князь Святослав Всеволодович из Карачевa (в области верхней Десны) собирал "от верхних земель вои" (Ипат., 132). Из других возвышенностей Восточно-европейской равнины в Начальной летописи упоминаются: на правoм бeperу Днепpa - Kиeвскaя гора, на которой стоял Киев (Лавр., 4, 7, 9, 23, 73, 75), и близ нее Щекавица (4, 16), Хоревица (4) и Угорское (10)16, названные в летописи холмами (31); далее, на юг от Киева, - холм, нарицаемый Выдобичи (1096; 99 - в 2 верстах от Печерского монастыря и Витичев (Витечевский, Витчев) холм (1095; 97); наконец, на восточной стороне Днепра, на Десне, под Черниговом, Болдины горы, на которых св. Антоний основал монастырь св. Богородицы (1074; 83). Заметим здесь, что слово "гора" не имело тогда такого исключительного значения, как теперь; горою назывался также берег, береговой путь, и вообще сухопутье, - смысл, который имеет это слово в новгородском известии 1201 года о приходе варягов в Новгород, "горою" на мир (Новгор. 1-я, 25), и, как кажется, в преданиях о пути Апостола Андрея из Корсуня в Новгород "по Днепру горе" (Лавр., 4) и угров - "мимо Киева горою" (10)17.

Из обширных бассейнов равнины, вершины которых сходятся у Оковского леса и примыкающих в нему волоков, в эпоху Начальной летописи первое место, занимали западная часть бассейна Черноморского, часть бассейна Балтийского на юг от Финского залива и Ладожского озера и верхнее Поволжье. Это было место первоначального расселения восточных славян, и здесь главным образом совершались события, обусловившие возникновение и сложению русского государства. На ход этого расселения и на направление событий могущественное влияние имели реки. В стране, покрытой девственными лесами, составлявшими ее резкую особенность, и пересеченной болотами, они представляли если не единственные, то главные пути для движения населения и распространения в нем начал цивилизации. Населенные места группировались почти исключительно по их побережьям. С другой стороны, обилие лесов поддерживало в них полноводие. Они были шире, глубже, и удобнее для судоходства, чем теперь, при их видимом обмелении; оно начиналось ближе к их истокам, и производилось по многим побочным рекам, которые в настоящее время или пересохли, или обратились в болота. Таковы, между прочим, притоки Десны Свин, теперь болото Замглай, и Вострь (Остер), у самых истоков которых находят обломки больших судов. При полноводии и пороги не представляли таких затруднений, как теперь. По крайней мери, еще в ХIII веке было свободное судоходство вверх и вниз по Днестру и был возможен взвод судов по порогам Днепровским18. Все это служило к значительному сокращению волоков и облегчало связь между населением различных бассейнов и колонизационное распространение славянства на северо-восток равнины.

Из рек Черноморского бассейна, известных начальной летописи - Дунай (Лавр., 2, 4, 5, 27) с Моравою (3), Днестр (2, 5), Бог (Буг восточный или южный в Поуч. Моном., 104), Дон (104, 121), - более других имел значение Днепр и его система. Занимая своими разветвлениями пространство в 9,500 кв. миль, Днепр послужил главным путем при расселении восточных славянских племен, с первоначальных обиталищ частью осевших в его области, частью же перешедших в Озерную область, верхнее Поволжье и на Оку. По возникновении на юго-западе равнины Русского государства, он обусловил быстрое распространение его границ до этнографических пределов славянства, быстрое подчинение ему рассеянных славянских племен. Наконец, своим течением на юг к Понту, он поставил Русь в связь с христианским востоком и его цивилизацией. Этим объясняется, почему в Начальной летописи мы встречаем наиболее данных о его системе. В великом водном пути, соединявшем окраинные моря восточной равнины, Днепр составлял главное звено. Его вершины стояли в связи с одной стороны с Западной Двиной и через нее с Озерной областью, а с другой с Поволжьем. От первой он отделяется только 30-верстным волоком от Смоленска к Каспле и Касплинскому озеру, а от Волги волоком, который шел, по всей вероятности, от сел. Волочка к верховьям Волжского притока Вазузы (Ср. Ходаковский "Пути сообщ.", 24). Сверх того, южный приток Днепра Осма, на котором находятся, без сомнения, старинные поселения Ховрачь, Гаврики (ср. Гаврики на Каспле, о которых будет ниже, и норманнские Hawrik в Англии, Havre в Нормандии), Городок, Рославль, - подходит своими вершинами к Угре, притоку Оки в Дорогобужском и Юхновском уездах, и таким образом связывает Поднепровье с Окской областью. Наконец, южные притоки, сближаясь с источниками Десны (в Ельнинском уезде), ставили верхний Днепр в непосредственную связь с верхним Подесеньем.

Не менее важное разветвление составляют важнейшие притоки среднего и нижнего Днепра - Десна - для связи его области с Окой - и (через Сейм) с Доном, Припеть - для связи с Понеманьем, Побужьем (Вислянского бассейна) и Прикарпатской областью Днестра, и, как весьма вероятно, Самара, которая своим притоком Волчьей Водой сближается с Миусом (через Крынку) и с Калмиусом, вливающимися в Азовское море, и которая, таким образом, могла служить прямым путем сообщения между Поднепровьем и Азовским побережьем (Тмутараканью). При таком выгодном расположении вершин, Днепр был судоходен на всем своем течении, только в порогах (Лавр., 31) представляя значительные затруднения при спуске и взводе судов. Впрочем, затруднения эти не были непреодолимы, как это видно из описания Днепровского пути, сделанного Константином Порфирородным19 и из наших отечественных известий, свидетельствующих о живом движении вниз и вверх по Днепру, Как пристани могут быть отмечены на этой реке: у Смоленска Смядин (1015; Лавр., 59), Любечь (882; 10) Вышеград (Лавр., 25, 34, 53; Const. Porph. de Adm. Imp. Cap., 9) у Киева Угорское и устье ручья Почайны или Ручая (955; 26), Треполь (1093; 94, т. Триполье, при устье Стугны), в котором в XII веке были Водные ворота (1177; Ипат., 119), Витичев (в 57верстах ниже Kиeвa), о котором упоминает Константин Порфирородный, Канев (Патерик Печерский в Житии Феодосия), Хортичь остров (1103; Лавр., 118) Олешки гор., и остров св. Еферия (Елферия 945; 22 - теп. Березань) на Днепровском лимане. Из речных урочищ на Днепре летопись называет Перунову рень ниже порогвв (988; 50) и Белобережье (945; 22, 31), как называлось, кажется, вообще все Побережье Днепровского и Бужского лимаиа. Из многочисленных притоков Днепра летопись знает Пpипеть (2, 3, 120) с притоком Гориною (1097; 112), Звиждень (1097; 111. Здвижь - река, через Тетерев вливающаяся в Днепр), ручей Почайна или Ручай под Киевом (26, 50) со впадающим в него ручьем Сетомлею (1036; 65), Лыбедь (4, 34 теп. граница с юго-запада и запада Киевского городского владения, впадает в Днепр несколько ниже Печерской врепости), Стугна (988; 52, 94) и Рось (980; 33, 65, 97, 103); это - c правой стороны; с левой: Сож (Съжа, 5) с Пищанью (984; 34, теп. Пещань руч. в Старобыховском уезде Могилевской губернии, берет начало в 6 верстах от Пропойска и в 79 от Могилева; течет на восток), Десну (2, 3, 26, 120) с Сеймом (3), Сновью и Вьстрью (988; 52, Въстрь 116), речку Радосын, которая вливается в Черторыю, проток, идущий из устья Десны в Днепр (против Угорского20); Долобское озеро (1103; Лавр., 118; cp. там же, 443), сливающееся с Черторыею; Золотчу (1110; 1, 117), небольшой ручей, или, скорее, прибрежное проточное озеро несколько ниже Долобского озера, Трубеж (988; 52) с Льтою или А(о)льтою (1015; 55, 62). Супой (Поуч. Мономаха, 103), Сулу (3, 52, 103, 120) и (притоки Псела): Хорол (Поуч. Моном., 103, 107), Голта (Гольтва в Поуч. Моном. Гольтав; Лавр., 103; 1111, Ипат. 2, 37), и проток Протолчье, ниже острова Хортицы (1103; Лавр., 118, на левом берегу Днепра). Как пути сообщения, наибольшее значение имели Припеть, Сож и Десна. Припеть связывала со средним Поднепровьем племена древлян, дреговичей и волынян, и вершинами своими сближалась с западным Бугом и притоком Днестра, Серетом, т. е. с Новислянской и Прикарпатской областями, а Сож и Десна с землями кривичей и вятичей, т. е. с верхним Поднепровьем и областью Оки. Через Сож шел путь в Поволжье, который в XII веке обозначался путем "на Радимиче" (1169; Ипат., 97) он соединялся с путем, проходившим через верхнюю Десну, при посредстве или Ипути, или же другого притока Сожи, Остра, - вершины которых сближаются с Десною. Десна, вершинами притока своего Болвы, подходит к Угре, a Cнежатью (на северо-восток от Брянска) сближается с правым притоком Жиздры, Ресетою. Что именно по этим рекам шел Подеceнский путь из Поднепровья в область Оки и Москвы, могут подтверждать селл. Стайки и Стой на верховьях Болвы, Стайки на Ресете (в Жиздринском уезде); на Угре; Стайки (в Ельненском уезде, верстах в 15 на восток от уездного города) близ верховьев Десны, - и близ верховьев Болвы (в том же уезде) - Станы, Всходы и пр., - названия, которые - своим этимологическим значением - могут указывать на пролегавшие здесь пути сообщения. Из событий XII века видно, что путь из Новгорода Северского в землю вятичей шел через Карачев, что на Снежати. Левые притоки Десны Сейм и Остер (Вострь) служили проводником для славянского населения Поднепровья и для христианской цивилизации на восток к области Дона, к кочевьям азиатских номадов.

Из рек Балтийского бассейна Начальная летопись называет Вислу (Лавр., З), в которую впадают Сан с Вягром (1097; 115) и Буг (Западный, 3, 5, 63) с Нуром (1102; 111), Двину (2, З) с притоком Полотою (3), Ловать (3), приток Шелони Судомеp или Судому21, на которой Брячислав полоцкий был разбит Ярославом в 1021 году (63), Волхов (2, 3) с ручьем Пидьбою (Пидблянин, 988, Новгор. 111, 207), впадающий в озеро Нево (Ладожское), устье которого "внидет в море Варяжское" (Лавр., 3), Лугу и Мсту (25). Из них Двина и связанные озером Ильмерем (3) Ловать, Волхов и Мста, входили в систему великого водного пути восточной равнины, "из Варяг в Грекы", по выражению летописи. Как мы уже видели, Начальная летопись имеет о положении Западной Двины неверное представление; из описания же Варяжского пути обнаруживается, что летописец, приняв ее северное направление, не знает, что она должна составлять неминуемое звено между Днепром и Ловатью в Озерной области, - и между этими реками он полагает волок: "а верх Днепра волок до Ловати" (3). Поэтому, только на основании позднейших известий XII-XIII века можно представить некоторые соображения об этой части Варяжского пути. Относительно пути из Двины в Поднепровье мы находим в них указание, хотя и косвенное, на то, что он лежал именно по р. Каспле, о которой было говорено выше. По известию Новгородской (первой) летописи (стр. 24), в 1198 году князь Ярослав с новгородцами ходил войной из Новгорода на Полоцк, но полочане встретили его с поклоном на озере Каспле (Kacoпле) и заключили с ним мир. Известие это, очевидно, неверно, ибо озеро Каспле лежит на пути из Полоцка не в Новгород, а в Смоленск, и полочане могли встретить новгородцев только при устье реки Каспли, а не на озере Каспле, через которое эта река протекает; но во всяком случае оно важно для нас, как несомненное свидетельство того, что в Новгороде знали озеро Каспле, как урочище, лежащее на обычном пути из Озерной области к югу. Селения по Каспле и ее южному притоку Выдре - Волоковая, Гаврики, Зарубинцы, Городок и др., сколько можно судить по их названиям, должны принадлежать к древнейшим на Руси22.

Что касается связи Западной Двины с Озерной областью, то она поддерживалась несколькими путями, сделавшимися известными весьма рано. По указаниям летописей эти пути проходили через Еменец, гор. Лучин, селл. Дубровну в Торопецкой волости, и Муравийну в Новгородской и через Торопец. О первом из них, через Еменец, говорит Новгородская летопись под 1185 годом (стр. 19): "Поиде Давид к Полотьску с Новгородци и Смольняны, и, умиривъшеся, воротишася на Еменьци". Озеро Еменец и на нем село Еменец находятся в теп. Невельском уезде, в 9 верстах к югу от уездного города. Оно лежит между верховьями Ловати и правого притока Двины, Оболи, сближающимися между собою цепью озер и протоков. Еменецкий путь мог идти, таким образом, от устьев Оболи, несколько выше Полоцка, вверх по Оболи к озеру Езерищу или Озерищу, из которого вытекает эта река, и на котором остров Городище и Древнее Укрепление (XV в.), - оттуда волоком или к Яменцу и Одрову озеру, связанным с озером Еменцом, или прямо к озеру Еменцу, отстоящему от Езерища не более 10 верст; из Еменца рекой Еменкой в озеро Невель; из Невеля вверх по Еменке между озер Воротна и Череповицы к озеру Молосно, и от Молосна к озеру Камшину, связанному с Ловатью, на которой в двух верстах ниже находится село Бродки. Этот путь мог служить только для непосредственных сношений между Новгородом и Полоцком. Им шел на Полоцк войной новгородский князь Мстислав Ростиславич в 1178 г. (Ипат., 120).

Другой путь лежал через город Лучин; о нем мы имеем указание в известии о поездке князя Рюрика Ростиславича из Новгорода в Смоленск, в 1173 году, когда у этого князя на дороге, в городе Лучине, родился сын Михаил, которому он и отдал этот город (Ипат., 107). Лучин приурочивается к теп. селу Лучани на Лучанском озере, которое сближается с одной стороны с Западной Двиной, а с другой с верховьями Полы, правого притока Ловати. В таком случае, эта ветвь великого водного пути могла идти от устья Каспли Двиной вверх до озера Жаденья или Жадоре, оттуда р. Вологдой в озеро Отолово, и волоком и протоками через Лучанское озеро к верховьям Полы и ее притоков.

Наконец, о третьем пути через Дубровну и Муравиин - мы находим указание в описании литовского набега на Старую Русу в 1234 году. Оно дало Д. Ходаковскому основание предположить, что путь этот лежал от Двины вверх по р. Торопе до Желна, оттуда З-верстным волоком к р. Сереже (в Холмском уезде), впадающей в Ловать. Этот путь действительно был известен в древности, и мы находим положительное свидетельство о нем в летописном известии о походе князя Ростислава Мстиславича в 1168-1169 г. из Смоленска в Новгород через Торопец23; но, как кажется, именно в объяснении события 1234 года, предположение Д. Ходаковского неверно; напротив, летописный рассказ открывает здесь иную ветвь Варяжского пути, совершенно отличную от указанной Ходаковским. Река Сережа, о которой говорит он здесь, впадает в Ловать не прямо, а через р. Кунью (у сел. Зуева в Торопецком уезде). По рассказу летописи (Новгор. 1-я, 49) литва, ограбивши Русу, отступила на Клин, который мы находим на одном из притоков верхней Куньи, милях в трех к западу от озера Двинья, сообщающегося с Западной Двиной. Когда преследовавшие литву новгородские лодейники воротились, за недостатком хлеба, с Моравийна на Ловати (теп. Муравейка к северу от Холма), Ярослав с конниками продолжал преследованье, "и постиже я на Дубровне на селищи в Торопечской волости, и ту ся би с безбожными, оканьною Литвою". В пределах бывшей Торопецкой волости мы находим Дуброву или Дубровну на Куньи, но уже выше впадения в нее Сережи. Все это подвергает сомнению догадку Д. Ходаковского об этой ветви великого водного пути, и заставляет предполагать ее от Ловати вверх по р. Куньи до Клина, и оттуда уже волоком (через Городец к югу от Клина) на город Жижицы или Жижчь (там, где теп. сел.. Жесцо-Живец, близ западного берега озера Жеспа), или прямо к озеру Двинье, из которого проток Двинка, в Двину. Это тем вероятнее, что летописец, указывая на Клин, кaк нa пункт отступления литвы, должен был иметь в виду местность общеизвестную, какой действительно мог быть Клин на Куньи, составляя как бы узел в сообщении между Ловатью и Подвиньем. Лежащий на этом пути, Жижичь уже в XII веке был одним из богатейших городов и платил, кроме подгородья и почестья, 130 гривен княжеской дани, как то видно из уставной грамоты смоленской епископии 1150 г. Сношения Двинской области с Поволжьем шли, вероятно, через озеро Жаденье, на северном берегу которого находится село Извоз, которое отделяется иезначительным волоком (через село Волок или Красное) от волжского озера Пено. Tаким образом, Западная Двина и Ловать с притоками служили главными путями из Поднепровья к озеру Ильменю; Волхов и озеро Нево завершали на севере великий водный путь, пеpecекавший всю Русскую землю от Финского залива до Черного моря.

Озерная область, в своих многочисленных реках и озерах, имела превосходные водные пути, как для внутренних сношений, так и для сношений с Поволжьем и с Чудским побережьем Варяжского моря. Как пути от озера Ильменя к этому побережью, служили кроме Волхова - Луга, на верхнем течении которой в том месте, где она сближается с Собою, через Мшагу впадающей в Шелонь, находятся сел. Большой и Малый Волочек, и на запад р. Шелонь, которая подходит притоком своим Узой (у сел. Большой и Малый Волочек, к западу от Порхова) в Черехе, впадающей в р. Великую (1352; Новгор. 1-я, 85), служившую также путем в область Западной Двины (через левый притов Велью, на которой Воронач, см. 1350 г. Псковск. 1-я, 190). В этой стороне реки вливающейся в Чудское озеро с запада, ставили новгородских славян в связь с чудским населением Варяжского поморья. С другой стороны Озерная область стояла в связи с Поволжьем и отдаленным Заволочьем. С Заволочьем она издавна имела прямое сообщениe по Волхову, Ладожскому озеру, Свири, Онежскому озеру и Водле24, - и через Поволжье. Туда главные пути вели по Волхову же (Ладожсвое озеро, Сясь и Воложа) к северным притокам Волги, - по р. Мсте, верховья которой сближаются с притоком Волги, Тверцою (Волок, теп. Вышний Волочок) и по озеру Селигеру. Об этом последнем Селигерском пути, как увидим ниже, весьма обычном в XII и ХIII в.), летописи не сообщают подробных указаний; но можно предположить, что в Озерной области он шел от Ильменя по р. Ловати и ее правому притоку Поле до слияния с Явонью, которая своими вершинами и связанными с нею озерами Истошиным, Стромиловым, Саминцовым, Долгим и Волоцким подходить к северному берегу Селигера, отделяясь от него холмистым (не более 5 верст) волоком.

Поволжье было известно славянам еще задолго до начала Русского государства. Поселения кривичей захватывали верхнюю Волгу, а первые события во вновь возникшем государстве указывают на старинную связь славян с инородческими племенами, занимавшими ее среднее теченье. Начальная летопись знает, что Волга, начинаясь в Оковском лесу, течет в земли болгар и хвалисов и впадает в Хвалисское море "семьюдесятью жерелы" (гирлами). Эта последняя подробность, помимо известий арабских писателей о сношениях русских с прикаспийскими областями, была бы достаточным свидетельством близкого знакомства их со всем течением Волги. Впрочем, подробных известий о Поволжском крае летопись не сообщает: в эпоху ее весь интерес исторической жизни сосредоточивается преимущественно на юге, и только в конце XI и в начале XII века начинают обнаруживаться признаки общественного развития на северо-востоке равнины. Из вод Волжского бассейна летопись называет только притоки Волги: Медведицу (1096; Лавр., 109), Шексну (1071; 75), Оку (4, 5, 27) с Клязьмой (1096; 109), и озера: Белоозеро (Лавр., 3), Клещино (там же, Плещеево) и Ростовское (там же, Неро). Как путь сообщения, Волга имела неизмеримое значениe, поставляя славянское Поднепровье и Озерную область в связь с одной стороны с тюркским востоком и - финским cевером и северо-востоком (Беломорским бассейном) с другой. С Поднепровьем она сближалась, как мы видели, Угрой и Вазузой; с Озерной областью Тверцой и Мологой, с Подвиньем - р. Селижаровкой и озером Селигерем, служившими также и для сообщения с Ильменем. О Серегерском (Селигерском) пути находится несколько указаний в изложении событий XII-XIII века. Так, в 1199 году на Серегере преставился архиепископ новгородский Меркурий, на пути из Новгорода во Владимир на Клязьме (Новгор. 1-я, 25); в 1216 году новгородцы ходили Серегерем на верх Волги (Новгор. 1-я, 34); в 1237 году татары шли к Новгороду от Торжка Серегерским путем. На Серегери путь раздваивался; одна ветвь его вела по северным разветвлениям озера к Новгороду; другая шла в Подвинье, может быть, от западного разветвления Селигера через озера Яманец и Стерж, на юг, через озеро Вселуг, в озеро Пено, и от Пена волоком, через Волок (Красное) к Извозу на северном берегу озера Жаденья. Впрочем, для Озерной области гораздо важнее был другой путь в Поволжье, через Мсту и Тверцу. Тверца представляла ключ к Новгороду, и занятие ее верхнего течения от города Торжка враждебными Новгороду низовскими князьями каждый раз превращало торговые сношения с Поволжьем, и вело за собой общее возвышение цен в Новгородской области, нередко голод. Многочисленные разветвления Волги вообще открывают превосходные пути сообщения не только с другими ручными областями, но и в самих пределах ее бассейна; особенно богата ими часть верхнего Поволжья, ограниченная с севера Волоком до Белоозера, с северо-востока Шексной, с юга и юго-востока Угрой и Окой, - и пересекаемая Мологой и важнейшими притоками Оки, Клязьмой и Москвой. Многочисленные притоки этих рек, сближающиеся между собой верховьями, покрывают как бы сетью все омываемое ими пространство, представляя таким образом в высшей степени выгодные условия для движения населения в этой области. Они без сомнения, с отдаленнейших времен, послужили главными путями для славянской колонизации верхнего Поволжья. Движение славян в этом крае от коренных их обиталищ, с Днепра, верховьев Волги и Оки, могло совершаться по ним шаг за шагом, небольшими массами. Вызываясь исключительно стремлением к более удобным местам для поселений, к более выгодным промыслам, оно никогда не было здесь общим единовременным движением всего племени, даже более или менее значительной части его; напротив, оно имело характер, если не личного дела отдельных семей переселенцев, то, по большей мере, частного дела отдельной славянской общины - постоянство, общность и сила, с которыми оно является в истории, зависят именно от выгодного расположения рек верхнего Поволжья.

Хотя колонизация этой области осталась незамеченной Начальной летописью, и Повесть временных лет называет в своих перечнях только финские племена, составлявшие первобытное ее население, - тем не менее из летописных известий, хотя и скудных, о северо-восточных событиях конца Xl века, открывается, что уже в то время славянство было там господствующим и преобладающим элементом, а ход событий XII-XIII века указывает, отчасти, какие реки имели наиболее значения, как пути сообщения в этом крае.

Для связи с областью Москвы реки верхней Оки и через нее Угры, составлявшей, как мы видели, путь из Подесенья и верхнего Поднепровья, служили, кажется, Лопасня (1176; Ипат., 118) сближающаяся с притоком Москвы, Пахрой (на границах Подольского и Серпуховского уездов), и еще более Поротва (Протва), которая подходит своими верховьями непосредственно к Москве реке (в Можайском уезде); на ней видим старинное поселение Вышгород, и на устье ее Лобыньск (Люблинец Амосов), существовавший уже в первой половине XII века (1146; Ипaт., 29). С другой стороны Москва река связывалась с верхним Поволжьем правым притоком своим Рузой, и Ламой, вместе с Шошей вливающеюся в Волгу. Здесь известный Волок Ламский (1135; Лавр., 132). В область Клязьмы шли от нее пути, вероятно, по р. Сходне, которая вливается в Москву реку выше столицы, а на вершинах которой находится сел. Черкизово и по Яузе. Путь от Клязьмы к верхнему Поволжью шел по Яхроме и Дубне, впадающим в приток Волги, Сестру. На Яхроме мы видим Юрия Долгорукого на полюдье в 1154 году (Никон. лет. в ПСРЛ, 198), притоком Дубны Вленою шли в 1181 году новгородцы на Всеволода суздальского (Лавр., 164). Старинные славянские колонии на озерах Клещине (Плещеево, Переяславское) и Ростовском (Неро) стояли в нeпpepывныx сношениях с верхним Поволжьем и Озерной областью. Из событий 1216 г. видно, что путь с Поволжья в Переяславль Залесский шел от Кснятина на Волге при устье Нерли (Большой) вверх по Нерли к озеру Сомино и реке Веске (на карте Шуберта Верске), которой исток в Плещееве озере. Через Нерль же шли сношения с Ростовом и Владимиром на Клязьме.

Ростовский путь вел, как кажется, по правому притоку Нерли Солме к верховьям Сарры, вливающейся с юго-запада в Ростовское озеро; по Cappе же лежал путь от Ростова к Переяславлю (Новгор. 1-я, 34).

Путь Владимирский из Поволжья был или через Переяславское озеро, или по Солме же к верховьям другой реки Нерли (Малой), которая, сближаясь истоком своим с Солмой и с озером, впадает в Клязьму несколько ниже города Владимира; в 1321 году великий князь Юрий Данилович, в походе на Тверь (несомненно из Владимира на Клязьме) встретил тверских послов в Переяславле Залесском, где и было докончанье мира. (Новгор. 1-я, 72). Той же Нерлью при посредстве притока ее (с левой стороны) Ухтомы с Судогдой, шли сношения между Владимиром на Клязьме и Ростовом. Здесь, на Нерли, верстах в трех от Суздаля, в Кидекши, по преданию, дошедшему до нас из ХII века, находилось становище Бориса ростовского и Глеба муромского (1159; Ипат., 82). Из левых притоков Волги особенную важность имели Молога и Шексна. Молога служила главным путем для распространения новгородских славян в Финской области, которая ограничивается с северо-запада и востока ее круговым течением, и где, как увидим ниже, находились важные новгородские волости уже в начале XII века.

Моложский путь из Озерной области шел, как полагает Д. Ходаковский (О путях сообщ., 21), или от озера Нево посредством р. Сяси и Воложи до Волока Хотьславля (в Тихвинском уезде; на подробной карте Империи 1804 г. в окрестностях Носова и Зайцева; на карте Шуберта, № 14. - Волокославское при р. Чагоде) - или же от Волока Держковского на Мсте (ниже Боровачей) ужом к озеру Печенову (у Ходаковского Пeлeнoву) пo peкaм и озерам (Люту и Шерегодру, соединенным протоками, и из них Ситинцею к озеру Ямному, от которого волоком до озера Межволочья и до р. Песа, впадающей в Чагодощу, левый приток Мологи (О путях сообш., 27; см. карту Шуберта № 19, Боровицкий уезд). Левый приток Чагодощи Лидь (у Ходаковского Леть) сокращал путь из Озерной области в Шексну и Белоозеро, сближаясь с Колпью, впадающей через Суду в Шексну, у Колпьского притока Волочьня (в северо-восточном углу Тихвинского уезда несколько выше сел. Вольского). Что же касается Шексны, - то она имела важное значение, как для ильменских славян, так и для Поволжья, составляя как бы ворота в отдаленное Заволочье.

3аволоцкий путь шел, вероятно, вверх по Шексне до устья р. Славянки, вверх по Славянке до волока к Волокославинскому на Порозовице и Порозовицею к Кубенскому озеру. Этот путь вел в Северную Двину. Другой путь был в Онежскую область, - вверх по Шексне, вероятно, до устья Пидмы, вверх по Пидме до десятиверстного волока к р. Болшме и озеру Воже или Чарандскому, в р. Свиде и озеру Лаче, в котором берет свое начало р. Онега.

 

ГЛАВА II. Географическая связь между разнородным населением Восточно-европейской равнины. Общие этнографические понятия летописца. Народные группы Афетовой части. Варяги и их разделение. Немцы. Влахи. Греки. Сведения о Греческой земле. Литовские племена. Ятвяги. Область их в XIII веке; их жилища в эпоху Начальной летописи. Литва. Нерома. Этнографические границы со славянским населением. Лотыгола. Голядь.

 

Такая тесная связь между речными бассейнами Восточно-европейской равнины обусловливала столь же тесную связь и взаимнодействие между разноплеменным ее населением. Более сильному племени она облегчала подчинение и поглощение более слабых путем военного захвата и колонизации, а слабым затрудняла возможность противодействия. Здесь надо искать причину раннего преобладания славяно-русского племени над инородцами преимущественно в южной части Озерной области и в Поволжье. На такое преобладание указывают все известия Начальной летописи о расселении племен на востоке Европы с древнейшего времени. Прежде чем перейти к рассмотрению их, считаем, однако, нелишним сказать здесь несколько слов об общих этнографических понятиях, открывающихся в Начальной летописи. Вообще население Афетовой части Начальная летопись разделяет на языки (племена в обширном смысле), - а языки на роды. Как и следует ожидать, в основание этого деления не положено ясно определенного начала. Родовые названия известной группы племен имеют отчасти этнографическое, отчасти географическое или политическое значение, т. е. придаются племенам или по их национальному сродству между собой, которого самыми резкими признаками в глазах летописца были язык и обычаи, или по их географическому и политическому распределению. В последнем случае они получают смысл названий собирательных. С другой стороны, родовое имя целого народа употребляется иногда для обозначения однаго какого-либо племени его. Причины такой неопределенности в понятиях следует искать отчасти в сборном характере, которым вообще отличаются наши летописи. Каждый вносивший свою долю в состав ее имел свой взгляд на народности, свое этнографическое понимание, а позднейшие составители свода заботились только о том, чтобы придать своему труду внешнее (хронологическое) единство, вовсе не думая о единстве внутреннем. Впрочем, можно, кажется, принять, что в Начальной летописи все население Афетовой части разделяется на следующие народные группы: варяги или немцы, влохи, греки, литва, к которой относят ятвягов, чудь и славяне. В этом этнографическом ряду стоят совершенно уединенно, особняком, - загадочные колбяги, о которых упоминает Русская Правда25.

Вопрос о происхождении и значении слова варяг разрабатывался в русской исторической науке с особенным усердием и имеет обширную литературу; но многочисленные исследования привели к различным, не всегда согласным, результатам. Большая часть исследователей, признавая за варяжским названием германское происхождение, утверждают, что оно имело этнографический смысл и обозначало ислючительно норманнов. Это так называемая Норманнская школа, которая считает в рядах своих большую часть исследователей древней русской истории - Байера, Шлецера, Эверса, Круга, А. А. Куника, М. П. Погодина и др. Другие же отрицают этнoгpaфичeскoе знaчeниe cловa вapяг и думают, что это было название вольных дружин. "Сличив различные толкования ученых, говорит С. М. Соловьев (Ист. Рос., I, 85), можно вывести веpнoe заключение, что под именем варягов paзумелись дружины, составленные из людей, волей или неволей покинувших свое отечество и принужденных искать счастья на морях или в странах чуждых". По мнению уважаемого историка, это название, как видно, образовалось на западе у племен германских; на востоке, у племен славянских, финских, у греков и арабов таким же общим названием для подобных дружин была русь (рось). По резкому отличию от всех других - обращает на себя внимание мнение г. Гедеонова (Исследования о Варяжском вопросе). Он полагает, что название Варягов составилось у венедских славян под влиянием литовского начала (в древне-балтийском словаре, найденном Потоцким - см. Буткова в Сыне Отечества, 1836, № 1 - Wareng из древянского - на нижней Эльбе - наречие); что никогда и нигде это слово не обозначало особой народности; что оно было у поморских славян общим нaимeнoвaниeм норманно-венедских пиратов, подобным же, каким было у норманнов - викингар, и что оно перешло к восточным от балтийских, как нарицательное для обозначения вооруженных морских отрядов, являвшихся на Варяжском побережье Восточно-европейской равнины для грабежа и торговли, занятия, которые в то время шли, как известно, рука об руку; с течением времени варягом стал называться всякий пришлец из заморья, заморец. Следы всех этих значений удержались до сей поры в живом русском языке, особенно на крайнем cевeре, где слово варяжа обозначает как заморца, так и заморье, заморскую землю.

В дальнейшем развитии название варяг получило большую распространенность и видоизменилось в своем значении. От восточных или русских славян оно перешло в Византию, где с XI века его стали употреблять для обозначения возникшего в то время отборного наемного войска, состоявшего главным образом из выходцев из Скандинавии, и к арабам, у которых оно удержало более широкое значение, как синоним норманнов тогдашней западной Европы. У восточных славян, как то видно из Начальной летописи, слово варяги употреблялось преимущественно в значении географическом: им обозначалось с одной стороны вообще западно-европейское население, с другой территория западной или, по крайней мере, северо-западной Европы. На это указывает выражение Начальной летописи: "бе путь из Варяг в Грекы" (Лавр., 3), "притти из Варяг", "итти в Варягы" и т. п. Этнографическое значение его крайне неопределенно, хотя нет сомнения, что в эпоху составления Повести временных лет под варягами разумелось уже все вообще западно-европейское население неславянского происхождения26. Такое широкое значение этого слова мы уже видели в объеме Варяжского моря Начальной летописи и в перечне земель и народов, где поселения варягов показаны по всему побережью Варяжского моря от Симова предела на востоке до Хамова племени на полуденьи. Мы видели также, какие именно племена разумеет перечень под варягами. Такая перемена в понятиях народа, обусловивших воззрения летописца в тех случаях, когда им не руководила византийская литература, могла произойти тем скорее, что ему не было известно все разнообразие западно-европейского населения. Но по мере ознакомления с Западной Европой, по мере того, как завязывались с ней непосредственные сношения, из общего понятия варяг стали выделяться частные народные единицы, каждая со своими национальными особенностями, со своим народным именем и при этом, естественно, слово варяг сокращалось, суживалось в своем значении. Это видно из рассмотрения дальнейших употреблений его в летописи. В предании о призвании князей варягами называются русь, свое (свеи), урмяне, гъте (готы), англяне. Сравнительно с исчислением, которое представляет перечень, здесь опущены племена юго-западной Европы (фрязи, галичане, волхва и др.), - что, впрочем, могло произойти и по случайности. Что касается руси, то весьма вероятно, что и в первом этнографическом перечне космографического вступления, и в предании о призвании князей новгородцами и их соседями, летописец сопричислил русь к варягам в видах придать династии русских князей Рюриковичей почетное происхождение из-за Варяжского поморья, и, заставив Рюрика и его братьев "пояти с собою" к призвавшим их славянским и чудским племенам "всю Русь", тем самым покончил раз навсегда с варяжской русью. Затем он всюду резко обособляет русь от варягов.

Правда, в Олеговых походах - из Новгорода в Киев, и затем в Грецию - принимают участие вместе со словенами, чудью и другими - варяги (Лавр., 10, 12), и из умолчания летописи о руси можно бы было заключить, что в этих преданиях русь еще поглощается словом варяги, но в официальных документах, в договоре с греками 912 года и в Игоревом договоре 944 года, дело ведется уже от имени руси (Лавр., 13, 19). В Игоревых походах на греков русь отделена от варягов. Первый поход совершен им без участия варягов (18); для второго он собрал варяги, русь, поляне и пр. (19)27. То же мы видим и в событиях при Владимире Святом и его детях (32-64). В XI веке новгородские славяне узнали готов; о них говорит известный "Устав Ярослава о мостех" (Русские Достоп., II, 292), - в XII веке донов (датчан) и свеев (шведов). В последний раз варяги упоминаются в Начальной летописи в описании битвы с печенегами под Киевом в 1036 году (Лавр., 65). Встречаясь затем в Новгородских летописях, в изложении событий XII века оно имеет там, очевидно, местное значение, в XIII веке оно вышло, кажется, уже вовсе из употребления28. Оно заменилось однозначным с ними немец, словом, которое с Х века стало входить в употребление также для обозначения вообще западноевропейца, и только впоследствии, как увидим ниже, получило теперешнее свое значение. По всей вероятности, название немец явилось на юге ранее, чем на севере; по крайней мере, оно встречается в первый раз в южно-русском рассказе летописи о крещении Руси. Заметим также, что оно употребляется там не как этнографический термин, а скорее как церковный - для обозначения христиан католического исповедания. Под 986 годом записано известие о приходе в Киев немцев от Рима (Лавр., 36). "Немцы и Греки, говорят казарские жиды Владимиру, веруют его же мы распяхом" (36, 37). Далее - ясно различаются законы болгарский, немецкий, жидовский, греческий (45). Впоследствии слово немец является в значении этнографическом и географическом. В Новгороде жили немцы уже в первой половине XI века; под 1056 г. есть известие о бегстве в немцы Дуденя, холопа новгородского владыки (Новгор. 2-я, 199); в 1075 г. к Святославу, княжившему тогда в Киеве, приходили послы из немец (Лавр., 85)29.

Такое же значение, какое имели варяги для запада Европы, имеют для Италии влахи, о которых мы имели случай говорить выше, и греки для юго-восточной Европы и для некоторых частей Малой Азии, входивших в состав Византийской империи. Без всякого сомнения, на Руси знали греков, как отдельный народ, отличающийся от других племен Империи языком, происхождением, нравами; но Начальная летопись разумеет под этим именем по большей части все вообще население Византийского государства, обозначая им также и его территорию - Грецькую или Гречьскую землю (Лавр., 12, 74). Мы заметили уже, что перечень земель и народов занимается почти исключительно землями, которые составляли область бывшей Римской империи, и из которых многие во время летописца принадлежали Византии. Поддерживая постоянно торговые и затем церковные сношения с Грецией, рyccкиe и помимо греческих литературных источников знакомились с ее географическим положением. Походы Олега, Игоря, Святослава и двух Владимиров - Святославича и Ярославича - охватывали северное и южное побережье Понта, окрестности Царьграда и Подунайские земли. Из жития св. Георгия Амастридского видно, что pyccкиe проникали в Вифинию и Пафлагонию. Договоры наших князей Олега и Игоря свидетельствуют об оживленных торговых сношениях еще языческой Руси с греками. С принятием христианства связь с Грецией окрепла, и сношения усилились. Религиозное почитание христианских святынь востока пробудило в русском народе стремление к паломничеству; начались хождения в Царьград и Палестину, и в тот год, когда игумен Сильвестр оканчивал свод первой русской летописи, из Палестины возвращался уже паломник Даниил, игумен Русской земли, первый описавший свое хождение к святым местам, но, конечно, не первый совершивший такое хождение. Дружинники, купцы и паломники приносили сведения исторические и географические о Греции, которые, вместе с заимствованными у греческих хронографов, заносились в наши летописи.

Таков источник большей части географических данных Начальной летописи о Греческой земле. В пределах ее она упоминает (на Балканском полуострове): Царьград (Узантия по Ипат.) с гаванью Судом (9, 12, 18), области - Фракию (землю Фрачьску, 11) с градом Оньдреянем (Адрианополем), иже град Орестов нарицашеся, сына Агамемнон (8), Маке(и)донию (8, 18) с Селунем, родиной просветителей славян, Кирилла и Мефодия (11), св. Гору (68) и Черную реку (866, 9, - как кажется, бухта Буйюк Чекмадей при устье Афира, к югу от Царьграда), в малой Азии - Мир-Ликийский, Вифаньскую страну с городами Никомидией и Ираклием на Понте (18), Фафлагонскую землю (там же, с Синопией (3); Антиохией) Ипат. сп. р. Оронт (там же), наконец, на северном берегу Понта Корсунскую область, простиравшуюся от Тмутараканских границ на востоке - до Белобережья, Днепровского устья на западе. Здесь были города - Корсунь (18, 16, 46) с гаванью (лимень), водопроводами и церковью св. Василия, основанною Владимиром св., на торговой площади посреди города, и Кърчев, упоминаемый в известной надписи на Тмутараканском камне (теп. Керчь30).

Переходя к северу и северо-востоку Европы, мы встречаем на южном побережье Варяжского моря большое литовское племя. Оно расселилось в области Немана между Вислой, Западным Бугом и Двиной и разделялось на несколько отдельных народов; из них летопись знает пруссов , которых она помещает по Вяряжскому побережью, между ляхами и чудью (2)31, и на восток от них литву, зимеголу, летьголу (в Лавр. списке ошибочно сетьгола), нерому (нарову)32 и корсь, и причисляемых к ним новейшими исследователями ятвягов (явтяги)33 и голядей. Как кажется, из этих племен ранее других стали известны на Руси ятвяги (явтяги). Имя одного из русских послов, заключивших мир с Грецией в 945 г., явтяг (Лавр., 20) дает некоторое основание предполагать, что выходцы из этого племени уже тогда служили в княжеских дружинах. Впрочем, летопись сохранила весьма мало известий о сношениях руси с ятвягами. Под 983 годом отмечен поход на них Владимира Святого (там же, 35), - под 1038 поход Ярослава (66). По таким скудным известиям нельзя, конечно, сделать никаких прямых заключений о месте тогдашних поселений этого племени, теперь уже совершенно исчезнувшего. В подробных известиях о нем XIII века, представляемых нашими летописями, древнейшим и достовернейшим источником его истории, оно является далеко на севере, за Наревом и Бобром в теперешней Озерной области восточной Пруссии, на северных границах царства Польского34. Но ранняя связь его с вновь вознившим русским государством приводит к мысли, что в эпоху Начальной летописи оно жило гораздо южнее, гораздо ближе к коренным славянским поселениям и к русским пределам. В самом деле, при всей краткости летописных известий, нельзя не заметить, что походы на ятвягов Владимира и Ярослава, о которых говорят наши летописи, стоят в какой-то связи с одной стороны с присоединением к русским владениям области Западного Буга и Днестра, так называемой Червенской земли, с другой - со столкновениями руси с литвою. Первому предшествовал поход Владимира на ляхов в 981 году, когда он "зая грады их Перемышль, Червень и ины грады", а второму - поход Ярослава и Мстислава в 1031 году, в который эти князья возвратили под свою власть Червенские города, отнятые Болеславом Лядьским в усобицу 1019 года.

Предприятие Владимира окончилось покорением ятвягов, но неизвестно с точностью, какой результат имел поход Ярослава. Наши позднейшие летописные своды (Никон. и Воскр. лет. ср. также Карамзина, II, прим. 35, стр. 17) сообщают, что Ярослав не мог взять ятвягов. Известие Новгородской летописи (III, 211) о заложении града Новгорода на весну после похода на ятвягов не решает дела, ибо неизвестно, о каком Новгороде говорит она - о Великом или о Понеманском (Новогрудке). Но, по литовско-польским сказаниям предприятие Ярослава увенчалось полным успехом: Ятвяжская земля была снова покорена, и в ней были будто бы тогда основаны и населены русскими колонистами города по Бугу - Дрогичин, Мельники, Брянск, и, может быть, Бельск. Часть ятвягов была переведена в Русь, другиe отодвинулись на северо-запад к Нареву и границам прусской Галиндии. Вслед затем русь вошла в столкновенье с литвой, на которую, по известию нашей летописи, Ярослав ходил два года спустя после ятвяжского похода, в 1040 г. (Лавр., 66). В начале XII века мы видим ятвягов порубежниками Владимро-Волынского княжения, которое, по-видимому, уже отделяет его от Киевского княжения в тесном смысле этого слова35. Рассматривая все эти известия, нельзя не придти в тому заключению, что первоначальные поселения ятвягов, до первой половины XI века, находились между собственно русью, Червенскими городами и ляхами с одной стороны и литвой с другой; между старо-славянскими поселениями в области Немана, Припети, Западного Буга, и старо-литовскими по правую сторону Немана, в области Вилии, - т. е. что они занимали тогда пространство по Неману и по его южным притокам, Молчади, Шаре, Зельве, Роси и Свислочи, от водораздела с Припетью и Побужьем - на северо-запад до того места, где Неман принимает северное направление, у Гродна. Здесь, господствуя над течением Припети, они могли действительно отрезать пути сообщения Киева с Побужьем и Поднестровьем, с областью Червенской, - так что присоединение этих областей к Русскому государству естественно налагало на русских князей обязанность или покорить ятвягов, или отодвинуть их далее на север и северо-запад. Это предположение о поселениях ятвягов Начальной летописи тем более имеет под собой основу, что оно поддерживается теперешней номенклатурой населенных мест Понеманья, сохранившей много ятвяжских названий, свидетельствующих о древних поселениях ятвяжского племени в этом крае. Здесь, начиная с водораздела Немана от Припети, и теперь мы имеем - сел. Ятвезь у реки Лососны, притока Зельвы (в юго-западном углу Слонимского уезда, к северо-востоку от Пружан), сколько нам известно, самый южный пункт ятвяжского наименованья (карта Шуберта № 34); затем - в Новогрудском уезде два селения Язвины (Ядзвины по белорусскому говору, Jadzwiny?) у левого берега Немана, на северо-восток от Несвижа; Ятвизь к западу от Несвижа, на дороге из Снова в Ляховичи; Ятвизь, к югу от Новогрудка у озера Свитеза; Ятвизь к юго-западу от Новогрудка у р. Молчади. Далее на северо-запад ятвяжские названия переходят на правый берег Немана, в Лидский уезд. Здесь на границах с Гродненской губернией, в области, в XIII веке носившей название Денова и Ятвези - безразлично36, - находятся селения Ятвеск Польский и Ятвеск Русский и несколько на юг от них Ятвеск в Гродненском уезде. Затем опять по левую сторону Немана Ятвизь под Волковысском, несколько ниже его на р. Роси; Ятвеск на р. Рудавке, правом притоке Свислочи; близ него Ятовцы (карта Шуберта № 28), и к югу от м. Свислоча, на водоразделе между Неманом (р. Свислочь) и Наревом (р. Колонна), сел. Ятвезки. Наконец, на севере Ятвице на левом берегу Немана, ниже Гродна, Ятвизь Большой и Ятвизь Малый, на р. Каменке, через Бобр впадающей в Неман, в 14 верстах к западу от Суховоля37, и на юг от них. Ядешки, Большой и Малый Яшвили, на юго-западе Яски.

Таким образом, первые походы русских князей окончились подчинением ятвяжского Понеманья, усилением в нем славяноруссов и передвижением ятвягов далее на северо-запад, в соседство родственных им жмуди, пруссов и бортов, где их и открывает наша исторм в ХIII веке. Этот переворот, сблизив границы руси с литвою, повел за собою столкновения между этими двумя народами. Русские летописи сообщают краткие известия о двух походах на литву великого Ярослава в 1040 и в 1044 годах (Лавр. 66 и Новгор. 3-я, 311).

Куда именно были они предприняты, эти известия умалчивают; но польские историки Литвы говорят, что Ярослав разбил литовцев где-то в окрестностях Слонима, затем перешел Неман и болота, разграничивавшие славянские поселения от Литовской Пелузии (так называлась часть области по р. Виленке), и подчинил себе литву по левый берег нижней Вилии; старо-литовское поселение Ghurgani сделалось будто бы центром русского управления покоренной области, и получило название Трок (т. Старые Троки). За этими известиями следует признать некоторую долю вероятности тем скорее, что и Начальная летопись называет в числе племен, плативших дань Руси в XI в., Нарову или вернее (по Ипатьевскому списку) Нерому38. Собственно литва занимала пространство по Неману, захватывая левый берег его от устьев Дубиссы до верховьев Бобра близ Гродна, и главным образом по правым притокам его Вилии и Меречанке, примыкая на северо-востоке к Жмуди у р. Невежи, на западе к славяно-мозовецким поселениям, а на юге и юго-востоке сперва к ятвягам и кривским поселениям славян, а затем только к славянам по черте, которую можно провести, основываясь на данных топографической номенклатуры, от устья р. Ротницы, к верхнему течению Котры, вверх по притоку Котры, Пелясе, к Жижме и Дитве, и от истоков Дитвы, по р. Ошмянке к Вилии, и на правой стороне ее через озеро Свирь к притоку Дисны, Мядзиолке, и далее на север по системе озер, идущих от устья Мядзиолки (Опсы, Пеликана, Дрисвятья, Ричи, Сомки, близ которого сел. Рубеж, Шиловки и др.) к Креславлю на Двине, кривичам на севере и Кревну на северо-западе от Новоалександровска, как кажется, крайним на западе славянским местностям в Двинской области.

К северу от собственно литвы, по левому берегу Двины жила зимегола (зимигола Лавр., 3, 5), прилегая на востоке непосредственно к владениям полоцких князей, к которым она равно стала в враждебные отношения. Известия о зимиголе восходят к 1106 году, когда она разбила полоцкого князя Брячислава Вячеславича (Лавр., 120). Зимигола и летьгола, поселения которой простирались к северу от зимеголы, по правой стороне Двины, между землями полочан, псковских славян и чудского племени ливов, - были только областными (географическими) названиями особой ветви литовского племени, - которая называла себя Latwis, а землю свою Latwezu zemme, т. е. Латвежская, Литовская земля: Летьгола или Лотыгола, Latwingalas объясняется, как литвы конец, - зимигола (Zemegolaе), - конец земли. Лотыши сел. под Витебском (к юго-востоку), Лотышова к югу от Полоцка, в северо-восточном углу Лепельского уезда, и Лотыголь в 10 верстах к югу от Сенна могут указывать на то, что первоначально обиталища летьголы лежали гораздо дальше вверх по Двине и ее притокам, откуда они были вытеснены наплывом славян. К ним примыкала на западе родственная лотве корсь, занимавшая Балтийское побережье, к югу от Рижского залива.

Вообще в XI веке на Руси только начинали завязываться сношения с литовскими племенами, и о географическом положении их не было ясных понятий. Что касается голяди, то, как уже было замечено выше, только сходство ее названия с Прусской Галиндией позволяет видеть в ней особое племя и причислять ее к Литве. Начальная летопись только однажды называет ее, передавая краткое известие под 1058 годом: "Победи Изяслав Голяди" (Лавр., 70); но из половины XII века мы имеем положительное указание, что люди голядь жили в пределах Смоленского княжества, где-то близ р. Поротвы, правого притока р. Москвы (Ипат. стр. 29 под 1146 г.). Объяснить появление этой литовской ветви так далеко на востоке довольно трудно. Очень может быть, что еще в глубокой древности голяди были оторваны от массы литовского племени движением славян с юга на север, - или же они явились на Протве и вследствие переселения с запада, что могло стоять в связи с переселением с запада же славянских племен вятичей и радимичей, по известию летописи пришедших от ляхов на Оку и Сожь. Как следы этого народца, следует заметить: сел. Голяди в западной части Дмитровского уезда, на р. Бунятке, левом притоке Яхромы, Голяди дер. в Клинском (по левую сторону шоссе и Николаевской железной дороги), р. Голяду, впадающую в Москву с левой стороны несколько ниже столицы, под сел. Люблиным (берет начало в Белом озере у Косина), и сел. Голяжье в Брянском уезде на р. Десне, значущееся еще в Брянских писцовых книгах начала XVII века. Нельзя не заметить также, что в области Западной Двины, Немана и Западного Буга встречается множество населенных мест и урочищ с названиями, по-видимому, близким к имени голядей, каковы - Головск, Гольск, Голоды и т. д.; но имеют ли они какое-нибудь отношение к голяди летописи - определить пока невозможно.

 

ГЛАВА III. Чудь. Ее расселение в эпоху Начальной летописи. Что такое заволоцкая чудь. Собственно чудь. Равноречивые известия о ней летописца. Вожане, очела, ссола. Чудь поволжская: весь, меря, мурома, мордва, черемиса. Мещера. Заволоцкая чудь. Пермь, печера, ямь. Летописные известия о ней и возможные следы ее в теперешней топографической номенклатуре русского севера. Угра. Географическое положение ее по летописным известиям по эту сторону Уральского хребта. Угры белые и угры черные. Различный характер сведений летописца о финском северо-востоке и северо-западе.

 

На север и северо-восток от литовских племен Начальная летопись знает племена финские, которые, сколько можно судить по некоторым данным, издавна носили на Руси общее название чуди39. Нет сомнения, что это первобытное население Восточно-европейской равнины занимало в древности большую часть ее, что жилища его спускались гораздо южнее той области, где застает его наша история. Следы его, до сей поры сохранившиеся в географических названиях средней и даже западной и юго-западной Руси, могут послужить исследователям руководящей нитью в определении первоначальных этнографических границ финских племен. Но в эпоху составления Начальной летописи, в конце XI и в начале XII в., финны были уже отодвинуты на север наплывом славян, и являются в южной части Озерной области, на побережье Балтийского моря и Финского залива, к западу и северу от Чудского озера, отделяясь от Ильменя уже сплошным славянским населением; далее на восток они группировались на Северной Покатости, в Заволочьи, тогда как в верхнем и среднем Поволжье и на Волоке, водоразделе бассейнов Каспийского и Беломорского, держались только слабые остатки их, уже теснимые колонизационным движением славян из области Днепра, Десны и верхней Оки. В Начальной летописи мы находим два исчисления финских народцев: одно в общем перечне племен, другое - в перечне племен, обязанных данью Руси. Оба они немногим отличаются друг от друга, и, при рассмотрении их, нельзя не видеть, что порядок, в котором они называют финские племена, соответствует действительному размещению этих племен на восточной равнине, и что, следовательно, оно было, хотя в общих чертах, известно летописцу. Он разделяет их на три группы: западную (прибалтийскую) или собственно чудь40, тогда как жившие далее на востоке, в свою очередь, распадаются на группы: южную - по эту сторону Волока, и северную - в Заволочьи. На это указывает выражение заволоцкая чудь, которое стоит в первом перечне племен перед племенами перми, печеры, ями и угры, жившими по ту сторону Волока. Вопреки мнению Шегрена, который видит в заволоцкой чуди летописи карелов, мнению, ничем, впрочем, не подверждаемому, следует, кажется, признать, что это имя употреблено летописцем в первом перечне именно для обозначения всех вообще племен, населявших Заволочье: оно нигде более не встречается, ни в исчислении даннических племен, ни в изложении событий Начальной летописи, ни у ее переписчиков и продолжателей, тогда как о кореле они говорят довольно часто с половины XII века41. Во втором перечне замечаются незначительные отмены в порядке исчисления племен и названы черемисы, которых нет в первом. Краткие сведения, представляемые о финских племенах этнографическим вступлением Начальной летописи, дополняются немногими известиями ее об отношениях их к русскому государству.

Самым крайним на западе финским племенем была собственно чудь; она жила на восточном побережье Варяжского моря, и, по понятиям летописца, граничила с пруссами, хотя, как известно, ее поселения начинались только от устья Западной Двины, примыкая к землям зимиголы и латыголы. Об отношениях чуди к славяно-русскому миру мы находям два ряда совершенно противоположных известий, которые, очевидно, относятся к двум различными частям этого племени. С одной стороны, мы видим чудь в самой тесной связи с племенем новгородских славян и кривичей: вместе с ними она подпадает в половине IX века власти завоевателей варягов, изгоняет их, призывает русских князей (Лавр., 8) и участвует в походах Олега из Новгорода в Киев, и из Kиевa в Царьград (10, 12); из этого племени Владимир Св. выводил колонистов в основанные им на юге порубежные города (52); выходцы из него служили в княжеских дружинах (боярин Чудин и брат его Тукы) и жили в Новгороде (Чудинцова улица, Чудинцовы ворота). Несомненно, что при таких близких отношениях к руси, чудь должна была войти в состав Русского государства с самого основания его, и что, следовательно, искать ее надо в пределах крайней на северо-западе славяно-русской области - области Новгородской, в ее коренном финском населении. Но таким населением была водь или вожане, которые уже в первой половине XI века составляли одну из пяти волостей или пятин новгородских, названную по их имени Водскою или Вочскою. (Устав Ярослава о мостех, Русск. Достоп., II, 293). Остатки их до настоящего времени сохранились на побережье Финского залива, в Нарвском уезде, особенно в сел. Каттиле и Соикине, в малочисленном финском народце, называющем себя Watialajset или Waddialaiset. Объем этой пятины, занимавшей весь северо-запад собственно Новгородской области, сходство теперешнего наречия води с наречием ижоры (в Ораниенбаумском уезде), дают основание думать, что первоначально это племя было гораздо распространеннее, чем теперь; а если основываться на водских названиях теп. селений Водовой у Нарвского залива, на левой стороне Наровы, Водского (Новоселки) в Лужском уезде на р. Оредежи (близ его Чудиново), Водосьи на лев. берегу Волхова в Новгородской губернии на границе с Петербургской (близ него Чудский Бор на притоке Волхова Тигоде), Воцкого на Пидьбе к северу от Новгорода, Водосьина на правой стороне Мсты к северо-западу от Боровичей, Водоси на Ловати (1136 г.), то моано предположить, что поселения води простирались первоначально от Финского побережья и Наровы на юг к Ильменю и за Ильмень; на восток к Мсте, откуда они были вытеснены племенем новгородских славян. Озеро Вожинское, соединяемое р. Горюном с Чагодощею (в Тихвинском уезде), в окрестностях которого находятся речка Чудля, иа границе Устюженского уезда с Тихвинским и на ней Чудцы, - и к с. Чудская на Ретеше, южном притоке Паши, составляет, кажется, самый восточный пункт водского наименования в этой области. Местное название племени води или вожан могло быть неизвестно южному летописцу, или же он считал за лучшее эаменить его в своем рассказе более общим и распространенным названием чуди, но вожане прямо называются в одновременных с нею известиях новгородского летописца, и во всяком случае вне этого народца положительно негде искать, среди финских племен, русской чуди IX-Х века. Может быть даже, имя води или вожан вошло в общее употребление у русских не ранее начала XI века, в отличие русской чуди от чуди, неподвластной русским князьям (эстам), которая жила далее на запад, за Чудским озером, и известия о которой встречаются в наших летописях не ранее первой половины XI века.

Отношения к этой чуди имели совершенно иной характер. Стремление новгородских славян овладеть Варяжским побережьем и обеспечить торговые пути, шедшие к нему из их области, рано привело их во враждебные столкновения с западными финскими племенами и вызвало ряд походов их дружин за Чудское озеро. Эта борьба открылась походом Ярослава в 1030 году, который, победивши чудь, основал город Юрьев (теп. Дерпт), и тем положил начало русским владениям к западу от Чудского озера. Затем в 1054 году на чудь ходили новгородцы с Изяславом Ярославичем и с посадником Остромиром, и взали осек (т. е. лесное укрепление) Кедипив или Солнечная рука (Никон. лет., I, 114), положение которого остается неизвестным, а Мстислав Мономашич, после победы, одержанной им в 1113 г. над чудью где-то на Бору, овладел в 1116 г. их городом Meдвежьею Головою (Hoвгop. 1-я, 4). Это важное пограничное укрепление Чуди указывают в теп. сел. Оденпе (на карте Шуберта Оденпя) нa юг от Дерпта, в гористой местности близ верховьев р. Эльвы, южного притока Эмбаха (Омовыжи). К собственно чуди прилегали, составляя части ее, племена сосолы и очелы, о которых говорят севepные летописи - Новгородская и Псковская. На очелу ходил Мстислав Мономашич в 1111 г. (Новгор. 1-я, 4). Где были жилаща очелы, положительно не известно, но на близкое cоседство ее с русскими владениями указывает, кажется, то обстоятельство, что поход этот состоялся ранее победы над чудью на Бору и завоевания Оденпе. Думают, что очела наших летописей тождественна с отелой (Otela), упоминаемой в договоре дерптского епископа Германна с Немецким Орденом, подтвержденном папой Григорием IX в Перуджии 12 ноября 1229 года. По нашим летописям, в последней четверти ХII века очела, при нападении на их землю князя Мстислава Ростиславича с двадцатитысячным отрядом новгородцев, удалилась к морю (1179; Новгор. 1-я, 17), может быть, на юго-западное побережье Финского залива, где к востоку от Гапсаля и к югу от Ревеля находятся теп. селл. Осла и Охтель (карта Шуберта, № 12)*

--------

* Селений с названием Охтель на карте Шуберта № 12 показано три.

 

Несколько яснее положение племени ссолов или сосолов. В 1060 году они были покорены великим князем Изяславом Ярославичем и обложены данью будто бы в 2,000 гривен; но, по рассказу летописи, они тогда же составили союз и выгнали сборщиков дани, а на весну напали на Юрьев, пожгли деревянное городовое укрепление и строенья, и дошли до Пскова; тут их встретили псковичи и новгородцы, и нанесли им страшное поражениe: "паде Руси 1,000, а Ссол без числа" (Псковск. 1-я, 176). Из этого известия можно предположить, что ссолы жили в соседстве с Юрьевом (Дерптом) и Псковом, т. е. на юг от реки Эмбаха, и это тем вероятнее, что и теперь там находятся местности с названиями, напоминающими ссолов, таковы: Сосилла к юго-западу от Дерпта, верстах в 10; Сосуль в югу от Вендена, на одном из притоков Мариенбаха; Сиссегаль на Абсе, и на пространстве от Западной Двины до р. Аа, до озер Вирцъерва и Буртнека множество населенных мест с подобно звучащими названиями: Суйслов, Сисла, Салле, Салло, Салис, Осуль, Саленек, Оселинг и т. д. С юга к чуди и сосолам прилегали поселения ливов (либь, ливь, Лавр., 2, 5), племени, которое летопись относит, кажется, к литве; по крайней меpе, она помещает его отдельно от других финских племен, и в одном ряду с литвой, зимеголой и корсью. Теперешние селл. Ливо к югу от Дерпта на Волгаме, правом притоке Эмбаха, Либба между Валком и Верро на верхнем течении Шварцбаха, впадающего в Аа, Ливес в западу от реки Педдец, к северу от Верро, Ливенберден к югу от Рижского залива на Берде, притоке Болдер - Аа, Ливенгоф на Двине между Динабургом и Якобштадтом, Лива в недальнем расстоянии к востоку от Себежа - могут указывать на прежнее широкое территориальное распространение этого племени.

Далее к востоку Начальная летопись называет весь, мерю, мурому и черемису, племена, занимавшие область Волги, на восток от Оковского леса. Жилища веси она указывает на Белом озере; но сродство племенного названия этого народца с названием води дает основание думать, что они доходили на западе до водских поселений, т. е. до Ладожского озера и реки Волхова, у которых и теперь еще есть пять деревень с весскими наименованиями: Весь к западу от Старой Ладоги, на р. Базловке, Весь у правого берега Волхова между Старой Ладогой и Исадами, Веси (Кисельня) на р. Елене, в 17 верстах Весь в 28 верстах, Весь и Весь за ручьем - обе в З6 верстах по Архангельскому тракту от города Новой Ладоги, в его уезде. На севере весь прилегала к заволоцкой чуди, сходясь с ней на Волоке, за которым, кажется, нет местностей весских наименований. Таким образом, она занимала области Tвepцы, Moлoги и Шексны, где до сей поры сохранились следы ее в названиях сел. Вески, к северо-западу от Торжка, города Весь-Егонска на Мологе, сел. Вески или Избищ против устья Мологи, сел. Вешка к северу от Устюжны (см. карта Шуберта № 19), речки Веси, при впадении которой в Колпь (почти на границе Тихвинского уезда с Белозерским) находится сел. Весь или Ильинский погост, р. Визмы, вливающейся в Шексну через Андогу и Суду, и селения на ней - Везгумы, к югу от Белозерска; сел. Перевесье на верховьях реки Согожи, впадающей в Шексну несколько выше Мологи; на самом Белоозере - сел. Севесь старая, известная с ХV века (1486; СГГиД, I, 300). Крайний северо-восточный пункт, известный нам, представляет речка Векса, левый приток Костромы, берущий начало близ Галицкого уезда. Что жилища веси находились и на юг от Волги, доказывает целый ряд населенных мест и урочищ с весскими названиями в области волжских притоков Шоши и Нерли и окского - Клязьмы. Там мы видим селл. Вески в Волоколамском уезде (1486; СГГиД, I, 332); Вязму, приток Шоши, Вески сел. на Нерли к югу от Калязина, р. Верску или Веску, как называется верхнее течение Большой Нерли, по выходе ее из Переяславского озера, на юго-западном побережье которого дер. Веслева на р. Весьлейке, и близ него сел. Вескова. Далее на восток, в южной части Ярославской губернии, близ границы с Владимирской, встречаются четыре местности с весскими наименованиями. На юго-восток от Переяславского озера, в области Клязьмы: Bиоска на одном из притоков Суходы, впадающей в Нерль в Юрьевском уезде, Виоски на р. Солекше к северу от Юрьева Польского, Bиocкa и Весь к северу от Суздаля; Веснево на р. Инивежке. Сколько известно, на юг от Клязьмы весских названий не встречается, за исключением, может быть, сел. Вешки к востоку от Судогды, речки Висы в Перемышльском уезде. Таким образом, племя веси занимало все верхнее Поволжье, примыкая непосредственно к коренным славянским поселениям кривичей; поэтому область их рано должна была подвергнуться славянской колонизации. Вероятно, уже в эпоху образования русского государства удержались только слабые остатки этого разбросанного на обширном пространстве племени; по крайней мере, Начальная летопись, упомянув его в этнографическом очерке своем, не говорит уже о нем в изложении событий42. Несколько долее оно могло сохранять свою независимость на северо-западе, на водоразделе между волжскими притоками и притоками озер Ладожского и Онежского, куда славянские колонии проникали медленнее, чем на восток, и где, как полагает Шегрен, оно смешалось с заволоцким племенем еми.

В соседстве с весью, жило племя меря. Поселения ее Начальная летопись указывает у озера Ростовского (Неро) и Клещина (Плещеева, Переяславского), таким образом, к юго-востоку от веси. Но - если принять во внимание данные, представляемые топографической и хорографической номенклатурой среднего Поволжья, то озера Неро и Переяславское должны составлять только часть древней области мери. То же подтверждается и курганными раскопками. По этим данным область мери должна занимать все среднее Поволжье; ее северные пределы надо положить на Волоке, водоразделе Поволжья с Беломорским бассейном, западные - по Шексне и Волжскому изгибу от устьев Шексны и Мологи до устьев Медведицы и Шошы, юго-западные и южные - по верховьям Клязьмы и Москвы реки, по течению Москвы реки, мимо области голядей, к Окскому бассейну, где окраины мери соприкасались со славянскими племенами кривичей, северян и вятичей; юго-восточные и восточные сходились с поселеньями мещеры, муромы и перми. На северо-западной и западной границе отмеченного нами пространства мерянские названия местностей переплетаются с весскими, обстоятельство, которое усиливает значение их для исторической этнографии, ибо, как увидим ниже, вообще племенные названия удержались за местностями главным образом на этнографических порубежьях. На всем этом пространстве и теперь, и в древних географических памятниках мы находим значительное число селений и живых урочищ с названиями, напоминающими мерю. Самые северные из них указываются в трех селениях Вологодской губернии (Мериново на южной стороне Кубенского уезда; Мериново в том же уезде в 25 верстах от уездного города; Мериново Устюжского уезда), т. е. в Заволочье и на Волоке. В Поволжье известны: Белозерская волость Мара (1603 года), Галич, до сей поры удержавший название Мерского у Галицкого озера, к юго-западу от которого - сел. Омерина при истоках р. Вексы, и в уезде которого, близ сел. Воронья, вытекает р. Меря, впадающая в Волгу у села Николья, несколько ниже Кинешмы. К западу от них Мерлево по правую сторону р. Согожи, левого притока Шексны (в Пошехонском уезде): Мерзлина (Даниловского уезда) и Мерлина (Рыбинского) на р. Ухре; затем по Волге - выше устьев Шексны - Мерзлеево старое, на левом берегу Сити; Мерлуха на самой Волге (Рыбинского уезда); Мерлино и Меркалово к югу от Кашина; Мерилова на р. Сози к северу от Корчева; Теремерка на Волге несколько выше Корчева; Меренова на Иверце (Новоторжского уезда), Мермеринцы Старые и Новые близ Твери к югу (кажется то же, что на карте Шуберта Армерина), и Мерли на Волге у границ Тверского и Старицкого уездов; при этом селении - Городище. С этой стороны на водоразделе с Озерной областью замечается сел. Мериново в Бежецком уезде. По правую сторону Волги - Меревкино или Мерейкино в Зубцовском уезде по Волоколамскому тракту; Воймерова к югу от Зубцова верстах в семи; Мерялова в Клинском уезде на Сестре реке, один из притоков которой в XV веке носил название Станимерки (СГГиД, I, 331); Мерский стан XVI века по р. Курбе в Переяславском уезде, и в нем теп. селения: Мередево, Мериново у верховьев Курбы и Мервиново в 25 верстах от уездного города; здесь же, в области Дубны, следует искать Водомерскую деревню, упоминаемую в грамоте 1504 года, на границах Дмитровского и Радонежского уездов (СГГиД, I, 365), и вблизи показанное там же сел. Мерлино на Воре (там же). Далее Большая Нерль, название которой родственно с племенным названием мери и на ней Нерский стан, Мериново сел. Кисемского стана Переяславль-Залесского уезда (XVI-XVII в.) и два селения Нерльских в Калязинском уезде. Было уже замечено, что в древней Переяславской области мерянские названия местностей перепутываются с весскими, так же, как и по западным окраинам описанной нами области.

Наконец, последние следы мери по южной стороне Волги - на восток от Б. Нерли - замечаются по Которости, которая берет начало из озера Неро, и на которой находится Немерово в южной части Ярославского уезда; Унемерь несколько ниже ее; здесь же следует искать Лаксомерь 1453 года (Акт Арх. Эксп., 96), может быть, в теп. Лахости, на речке того же имени, впадающей в Которость с правой стороны почти на границе Ярославского Ростовского уезда. Река Нерехта с городом того же имени представляют крайний восточный пункт мерянского наименования на южном побережье Волги. Несколько далее на восток они простираются в области Клязьмы, на юго-восток от Ростовского озера, по течению клязьменского притока Малая Нерль, близ которой находится сел. Мереховица (у небольшого озера в южной части Ростовского уезда), к нижнему течению Клязьмы, где на излучине ее при перемене ее северо-восточного течения на юго-восток, находится селение Мередище, на границе Ковровского и Вязниковского уездов; южнее его Меркутин, на юго-запад от Вязников, и близ него - три сел. Мерзлеево, Мерелева, Мершина. Далее на восток начинаются уже местности с мордовскими, муромскими и черемисскими названиями, между которыми в Нижегородской губернии замечено только четыре напоминающих собою мерю. От нижней Клязьмы на юго-запад, по водоразделу ее с Окой, встречается несколько мерянских местностей, смешивающихся с муромскими. Таковы Тимерево и Чимерево в Судогодском уезде; Нерахина на юго-запад от Владимира; далее на юг, уже в северной части Рязанской губернии погост Унамерь и сел. Ушмар, близ озера Великого. Несколько южнее Покрова берет начало Нерская р., в ХII веке носившая название Мерской (1176; Лавр., 161). Она вводит нас в область Москвы реки, в которой теперь известно одно только мерянское название сел. Мерина дороги из Бронниц в Богородск, в 22 верстах от Богородска; но еще в XVI в. грамоты называют там сел. Устьмерску, которое было известно с XIV века. Мерю Старую, Мерку Малую и близ них болото Морское в Звенигородском уезде, недалеко от дороги в Можайск, и селенье Меринцово в Рузском стане (СГГиД, 363 и 365, - год 1504). На крайнем юге и юго-западе следы мери замечаются в области Оки, Угры, верхней Москвы и даже верхнего Днепра. Тут могут быть указаны: Мереино близ Рязани; р. Меринка, впадающая в Проню с левой стороны, несколько выше Пронска, у сел. Мещерского; это самый южный пункт, известный нам; Немерино к югу от Каширы и к северу от погоста Мордвези (см. ниже); Мереновка, левый приток Протвы, к югу от Малоярославца, и на ней селение того же имени; Мерловка, речка в Медынском уезде, через Городенку впадающая в Истру; Мерлино, Мерлиновка (и Морятин) в Алексинском уезде, Меревское в Калужском; Меренищи в Козельском (к юго-западу от уездного города), Немерска, левый приток Жиздры, на самом водоразделе Окского бассейна с Деснянским. Как далеко на запад простирались поселения мери, как близко они подходили к коренным славянским поселениям, указывают сел. Меренищево на верхнем течении Москвы реки в Гжатском уезде; речка Мерейка в Смоленской губернии под г. Красным. Естественно, что при таком близком соседстве, лишь только началось колонизационное движение славян на северо-восток, и это племя, подобно веси, должно было поступиться и жилищами, и народностью перед славянами, и немногим пережило в истории своих северо-западных соплеменников. В последний раз летопись называет его под 907 годом, в числе племен, ходивших тогда с Олегом на Грецию. В эпоху составления Повести временных лет сохранилось только предание о том, что в Ростове первыми насельниками была меря, и едва ли не в смысле такого же предания о давно минувшем - относительно этой эпохи - следует принимать известие летописи о Мерянской области у озер Ростовского и Клещина.

В близком племенном сродстве с мерью были жившие в соседстве с ней на восток и юго-восток племена муромы, мордвы и черемисы43. Из летописного известия об их расселениях можно вывести заключение, что составитель Повести знал о племенном различии их между собой, но о географическом положении их относительно друг друга имел весьма смутное представление: он помещает все эти три племени "по Оце pеке, где потече в Волгу", и только о муроме говорит определеннее, что оно составляло первоначальное население города Мурома. Таким образом, для изысканий о пространстве, какое могли занимать прежде эти племена, остаются только данные теперешней топографической и хорографической номенклатуры, - вместе с известиями более позднего времени.

Основываясь на этих данных можно допустить, что область муромы простиралась от города Мурома вверх по Оке, на запад до пределов мери, где теперь, вблизи указанных нами мерянских названий Унемери и Ушмары, находится озеро Муромское (в Егорьевском уезде Рязанской губернии), и на северо-запад и север до водораздела между Окой и Клязьмой, где надо искать сельцо Владимирского уезда Муромское XVII века (1630-1631), и где теперь видим сел. Муромцево к югу от Судогды, также вблизи мерянских местностей. Поселения муромы вдавались клином между землями черемисы, лежавшими на северо-восток от нее, и мордвы, область которой могла первоначально простираться по южному побережью Оки и по правым притокам ее вдоль южных границ муромы и мери, далеко на запад в соседство славянского племени вятичей. На такое положение указывают - относитеьно черемисы: теп. селенье Черемись в северо-западу ог Горбатова, на Сувороше, между Клязьмой и Окой, Черемиха на северо-восток от Коврова, и значащаяся в Писцовых книгах ХVII в. (I, 1, 862) в Стародубо-Ряполовском стане Суздальского уезда, дер. что было селище Черемисиново на р. Таре, и относительно мордвы: Мердушское болото к югу от Мурома, Мордва на Цне*

------

* Вероятно, по Цне, левому притоку Оки, в Егорьевском уезде.

 

XV в. в Рязанском уезде (1496; СГГиД, I, 322), два селенья Мордасова в Рязанском уезде; два селенья Мордвинова в Касимовском уезде; Мордово на р. Паре (карта Шуберта Пире) в Сапожковском уезде, на границе с Шацким; Мордвезь в Веневском уезде по дороге в Каширу; погост Троицкое, что на Мордвезе или Мордвезь на р. Мордвези, через Хотынку вливающейся в Осетр, в Каширском уезде, Мордвино к югу от Можайска. Таким образом, по этим данным, область мордвы и черемисы, отмечается гораздо западнее, чем полагают обыкновенно, и догадка эта подтверждается отчасти выше приведенным свидетельством Начальной летописи, отчасти позднейшим известием о переселении их, с распространением русского владычества в этой области на восток.

Таковы были финские племена по эту сторону Волока44. Что касается заволоцкой чуди, то летопись в этнографическом вступлении своем относит к ней четыре племени, называя в порядке размещения их с юго-запада на северо-восток - пермь, печеру, ямь или емь и угру или югру и кроме того в изложении событий упоминает самоядь. За исключением последнего племени, которое в конце XI века едва ли не было известно на Руси только по имени, и югры, эти племена были обязаны данью Русскому государству. Полагают, что под именем перми летопись разумеет не только предков теперешних пермяков, которые еще в ХIV веке занимали область, ограниченную Камой и Вычегдой, но и cocедей их зырян, племенное название которых нашим летописцам неизвестно. Впрочем, уже доказано, что пермь и зыряне - названия синонимы, с одинаковым значением Украйны, украинцев, и в старину могли употребляться безразлично, хотя умолчание летописи о зырянах дает основание полагать, что, по-видимому, вначале имя перми было более распространено. Часть зырян, жившая к северу от перми, по Вычегде и до реки Печеры, называлась, кажется, печерой. В связи с летописной пермью несомненно стоит Биармия норманнов, которые обозначали этим именем область нижнего течения Северной Двины и Беломорское побережье. Но ни в этой области, ни на Поморье население никогда не состояло из пермяков: там искони жили карелы - племя, неизвестное летописцу; и, таким образом, в нем следует искать норманнских биapмов. Норманны могли пользоваться именем перми для обозначения Карельской земли или потому что пермь имела тогда обширную известность на севере Европы, благодаря своей обширной торговле и торговым путям, пролегавшим через нее из Белого моря к Каспийскому, или же оба эти народа стояли в какой-нибудь связи между собой, в зависимости один от другого.

Что касается еми (ем, ямь, впоследствии гам45), то Начальная летопись не дает о географическом положений ее никаких точных указаний. Из подробных известий о столкновениях еми с Русью в XIII-XIV веках область ее открывается, как доказал Лерберг в превосходном исследовании своем о жилищах этого племени, в южной части Финляндии, где до сей поры остатки или потомки его тавасты удержали за собою название гэмов. Но едва ли тут можно искать жилищ еми нашей Начальной летописи. Напротив, из всех летописных известий видно, что летописец знал и полагал это племя не на северо-западе, а на северо-востоке нашей равнины. Так в списке инородцев, плативших дань Руси, он помещает его рядом с печерой, а в перечне населения Афетовой части - между печерой и югрой; и там, и здесь, упомянув эти племена, он переходит к группе племен литовских, из чего нельзя не видеть, что они были, по его представлению, крайними племенами в Чудском Заволочьи (Лавр., 2, 5). Далее с половины XI века мы имеем известия о борьбе Руси с заволоцким финским нaceлением. При всей своей краткости и отрывочности, они указывают, с одной стороны, что эта борьба велась если не исключительно, то главным образом емью, - с другой - что она шла где-то у новгородских границ, близ Ладоги, то есть в южном Заволочьи. Так из XI века известен поход сухим путем князя Владимира Ярославича из Новгорода на ямь, которая была побеждена (Лавр., 66); затем под 1079 г. летопись говорит о гибели князя новгородского Глеба Святославича в Заволочье, причем позднейший Татищевский свод летописи прибавляет, что он был убит от еми (Лавр., 85; Татищев, II, 112). В ХII веке - новгородский летописец (1-я, 3) говорит о походе новгородцев "в Ладогу на войну" в 1005 году; в 1124 году о зимнем походе князя Всеволода Мстиславича на ямь, которая, по словам Татищевского свода, была разбита на Свири (Татищев, II, 218); под 1142 годом - о нападении еми на Новгородскую область, причем ладожане избили весь емский отряд в 400 человек (Новгор. лет., 1-я, 9); под 1149 годом - о нападении еми зимой на водь (там же, 11). Сопоставляя эти известия с указаниями этнографического введения летописи о положении еми, следует предположить, что в эпоху Начальной летописи емь должна была занимать южное Заволочье на пространстве от Ладожского озера до Северной Двины. В таком случае она соприкасалась на юге с весью Новгородской области, на севере с карелами, о борьбе которых с ней до нас дошли многочисленные известия из ХII-ХIII веков, - на северо-востоке и востоке, согласно со свидетельством летописи, с югрой и печерой. Такое предположение о положении Емской области в эпоху Начальной летописи, высказанное Татищевым (было поддержано доправдавано академиком Шегреном), который привел в пользу его из области современной этнографии финнов доказательства, делающие его почти несомненным. Остатки этого племени он указал в теперь немногочисленном финском народце у Онежского озера, который у соседних русских известен под именем чуди, а сам себя звал Ljudi, и язык свой Ljudi Kiele46. Он живет в северо-западной части Белозерского уезда по границе с Лодейнопольским, и в северо-восточной части Тихвинского уезда к северу от Ояти; в Лодейнопольском уезде он занимает всю южную часть его до самого уездного города, за исключением нижней Ояти, занятой русскими; в Петрозаводском же ему принадлежит длинная полоса западного побережья Онежского озера, почти до Петрозаводска с одной стороны, с другой до р. Ивины, впадающей в Свирь через Мужену. Филологические наблюдения над языком чуди привели академика Шегрена к заключению, что, по основному своему типу, он имеет близкое сродство с языком финляндской еми (тавастов), и что, следовательно, хотя это племя образовалось из смешения различных финских народцев, но емь вошла в него главным и существенным элементом.

Что емь не была здесь позднейшим пришлым населением, что она исстари занимала эту область, доказывает целый ряд живых урочищ и населенных местностей в южном Заволочьи с названиями, напоминающими это племя. Они замечаются на пространстве не только от Ладожского озера до Северной Двины, но на юго-запад от него до Чудского озера и области Западной Двины, а на северо-восток за Двину к Вычегде, Выме и Сысоле, где до сей поры сохранилась в народе память о гамах, составлявших первоначальное население теперешнего Яренского уезда47. В этих названиях нельзя не видеть следов старинных обиталищ еми, хотя, конечно, нельзя думать, чтобы она занимала такое обширное пространство за один раз, в одно и то же время. Вероятнее, что племя это, жившее первоначально гораздо далее на юго-запад, в соседстве с одной стороны с прибалтйской чудью, из языка которой и объясняется племенное название еми*,

------

* Наш на эстонско-дерптском наречии значит сырой, влажный, водянистый.

 

с другой с кривичами, постепенно передвигалась на северо-восток, уступая движению других чудских народов, вызванному колонизацией славян, и непосредственно наплыву самого славянства. Любопытно, что на водных путях восточной равнины из бассейна Балтийского в Заволочье встречается много хорографических названий, родственных племенному названию еми, - а хорографические названия принадлежат, как известно, к древнейшим, и скорее других могут быть приняты как свидетельство старинных поселений того или другого племени. В таком движении Начальная летопись застает это племя на отмеченном выше пространстве от Ладожского озера до Северной Двины уже в борьбе с Русью и славянством, врывавшимися в его область с юга. В XII веке борьба эта окончилась в пользу Руси. Емь частью была покорена и слилась с пришельцами; но главные массы ее двинулись на запад в гористую Финляндию48, где они и являются с XIII-XIV века сильным и воинственным населением, и где потомки их живут и доныне; другая же часть отошла, может быть, на восток за Северную Двину, и там исчезла, смешавшись с туземным населением.

Еще менее сведений, чем о еми, летопись сообщает о крайних северо-восточных племенах - югре и самояди. В эпоху Начальной летописи эти племена или не были покорены Русскому государству, или оно только что начинало утверждать над ними свою власть. Мы видели, что о самояди летопись не говорит в своем этнографическом вступлении и упоминает ее только однажды, случайно, по поводу рассказа новгородца Гюряты Роговича о югре. Такое же случайное упоминание делает о ней и летопись XII века, говоря о старых людях, ходивших будто бы за югру и самоядь49. Относительно югры мы имеем более данных. В перечне народов она показана крайним северо-восточным населением в Заволочье. Но в числе даннических племен ее нет. Затем в известной вставке о людях, заклепанных в восточных горах Александром Македонским, - вставке, уже упомянутой нами, - мы имеем рассказ очевидца, из которого можно вывести заключение о географическом положении югры. "Послах отрок свой, - говорить Гюрята летописцу, - в Печеру, люди, яже суть дань дающе Новугороду; и пришедшю отроку моему к ним и оттуда иде в Югру. Югра же людье есть язык нем и седять с Самоядью на полунощних странах" (Лавр., 107). По прямому смыслу этого известия, Югорская земля представляется лежащей за новгородскими владениями в печере, к северу от этого племени; но, если верно, что это последнее занимало область между Вычегдой и Печорой, то в таком случае югорско-самоедские поселения или кочевья следовало бы полагать далее на север, по восточным притокам Двины, Мезени и Печоре до тундр поморья. То же подтверждается положением, какое дает летописец югре относительно поморской части северного Урала. "Югра же рекоша отроку моему, продолжает Гюрята, дивьно мы находим чюдо, его же не есмь слышали преже сих лет; се же третье лето поча быти. Суть горы зайдуче луку моря, их же высота аки до небесе, и в горах тех кличь велик и говор, и секуть гору, хотяще высечися; и в горе той просечено оконце мало, и туде молвять, и если не розумети языку их; но кажють на железо и помавають рукою, просяще железа, и аще кто дасть им нож ли, ли секиру, дають скорою противу. Есть же путь до гор тех непроходим пропастьми, снегом и лесом; темже не доходим их всегда; есть же и подаль на полунощьи" (там же). Таким образом, область югры лежала к югу или, вернее, к юго-западу от Северного Урала и на довольно значительном от него расстоянии. Что этот хребет был мало известен тогда самой югре, указывается отчасти баснословностью рассказа о загорных обитателях и торговых сношениях с ними, выражение же: " чюдо, его же не есмы слышали преже сих лет; сеже третье лето поча быти" - можно объяснить только тем, что сами югорцы получили первые сведения об Урале весьма незадолго до прихода к ним Гюрятина отрока, т. е. не ранее самого конца XI или начала XII века50. На юге и юго-западе Югрские земли прилегали к поселениям печеры на Вычегде, и еми на Сухоне. Там, где соприкасались эти племена, до сей поры за некоторыми местностями удержались названия югорских. Таковы река Угроньга, приток Ваги, Угринская дер. на Ваге, к югу от уездного города в Вельском уезде, Угорна, приток Кубены, в Кадниковском уезде; Югорская и Югрина в Тотемском уезде, в области Сухоны; Югринская дер. на Юге, в Никольском уезде, Гурганская на верхней Сысоле в южной части Усть-Сысольского уезда, Югрина в северной части Костромской губ. и названия рек Ухры, левого притока Шексны, и двух притоков Оки Нугря и Угры могут указывать, как далеко на юг в область мерян простирались югорские поселения в более раннюю пору, если только не видеть в них следов временного пребывания части этого племени, передвинувшейся на юг Восточно-европейской равнины, и впоследствии утвердившейся в Паннонии, где она основала в Х в. Угорскую (Мадьярскую) державу. Заметим тавже, что к северо-западу от Вычегды до Уральского хребта, сколько нам известно, не встречается местностей с подобными названиями.

К такому заключению о географическом положении югры до XI века приводит разбор известий о ней, сообщаемых древнейшими сводами Начальной летописи. Оно подтверждается рядом известий о сношениях и столкновениях Руси с югрою в XI-XIV веках. Самое раннее из них восходит к 1032 году. Под этим годом Никоновский летописный свод говорит о неудачном походе новгородца Улеба на Железные Ворота (I, 132). Позднее в XIV веке под именем Железных Ворот на Руси быль известен теп. Дербент; но, конечно, здесь дело идет не о Дербенте, а о какой-либо местности в Заволочье, где новгородцы начинали тогда утверждать свою власть и вступили в упорную борьбу с местными финскими племенами. Это подтверждается и Татищевским летописным сводом; он сообщает, что в походе 1032 года новгородцы были разбиты югрой. В северной России, кроме проливов на Белом море и Ледовитом океане, известных под именем Железных Ворот51 есть три местности с такими названиями, именно река Железные Ворота, впадающая с юга в Чагодощу в Весьегонском уезде; урочище Железные Ворота (Городок, Кариль), на правом берегу Сысолы, в 80 верстах от Усть-Сысольска, близ сел. Водчи, и далее на северо-восток сел. Железные Ворота на р. Цыльме, с запада впадающей в Печеру. Если принять в соображение, что с одной стороны весь рано, еще в IX и Х веках, вошла в состав новгородских владений, с другой, что целое столетие спустя после похода 1032 года крайние северо-восточные владения Новгорода не доходили до Мезени и оканчивались на Пинеге, правом притоке Северной Двины, - и что, следовательно, ни чагодощские, ни цылемские Железные Ворота не могут быть приняты в соображение при объяснении известия о рассматриваемом походе, то остается только принять сысольские Железные Ворота, лежащие именно там, где должна была начинаться югра нашей летописи. В связи с этим стоит ряд известий об отношениях Новгорода к югре в XII-XIV веке. Все они указывают на близкую связь югры с одной стороны с Печорой, с другой с Устюгом и Двинской областью. Так первых упоминаемых в летописи югорских даньщиков в конце XII века мы видим в печере и за Волоком. В 1187 году, говорит новгородский летописец, "избиени быша Печерьскые даньники и Югрские в Печере, а другие за Волоком" (Новгор. 1-я, 19). В грамотах XIII века (1264) югра называется одной из новгородских волостей вместе с пермью и печерой52. Известия 1323 года и 1324 года открывают, что путь в югру из Новгорода шел мимо Устюга и Двинской земли, т. е. по Сухоне и Двине, из которой прямой путь на восток идет вверх по Вычегде. То же подтверждается рассказом о событиях 1325 года53. Подчинение югры Новгороду, по всей вероятности, относится или в началу XII, или к самому концу XI века. Но по обстоятельствам новгородцы никогда не могли утвердить над ней прочной власти и ограничивались простым сбором дани. Прежде всего они были стеснены в своих завоевательных стремлениях на крайнем северо-востоке постоянным противодействием со стороны поволжских князей, которые очень рано овладели важным пунктом на водном Заволоцком пути, Устюгом, и перерывали сношения с Югорской землей. Новгород отправлял в югру свонх даньщиков, подкрепляя их значительными военными силами, как для отпора обычным нападениям устюжских князей и двинян, так и для борьбы с югорцами, от которых они должны были постоянно ожидать сопротивленья. При таких условиях Новгород, конечно, не мог, хотя и называл югру своей волостью, завести в ней славянские поселения, ни дать ей своего управления. Югра управлялась своими князьями, вела с даньщиками упорную борьбу, из которой новгородцы выходили не всегда с успехом, и, явление, общее для всех северных инородцев в их столкновениях со славянством, - отступала. В течение нескольких столетий она постепенно передвинулась за Урал, на берега Иртыша и Оби, где и застает ее XV век, и где она была покорена уже московскими войсками. По всей вероятности, двигались вслед за югрой и новгородские дружины, привлекаемые богатством соболей, серебра и всякого узорочья, но прямых известий о знакомстве Руси с Сибирью в XII-XIV веке мы не имеем, за исключением одного темного и довольно сомнительного известия о походе новгородцев на Обь реку в 1364 г.54 Память о таком переселении югры с берегов Двины и Юга, где она жила когда-то под именем югорски, за Урал, еще в прошлом столетии сохранялась у ее потомков вогулов.

Кроме югры на крайнем северо-востоке летопись знает угров на юге, в Подунайской земле. Она говорит об уграх белых, которые явились на Дунае в VII веке, при императоре Ираклии и персидском царе Хосрое (Лавр., 5) и были современники обров (аваров). Другие - угры черные - перекочивали на юго-запад в конце IX века, и при Олеге стояли вежами на Днепре под Киевом; оттуда по летописному преданию они двинулись на запад, перешли Карпаты55, втеснились между закарпатскими славянскими племенами и образовали Угорское (Мадьярское) государство. По мадьярской летописи (Анонома, нотария короля Белы) они вышли из Заволожья и переправились через Волгу на Суздаль (Susudal); но новейшие исследования показали полную несостоятельность этого памятника, как исторического источника, хотя он и не лишен значения любопытных и характерных литературных произведений своего времени. По нашим летописям угры шли горою, т. е. сухим путем, что - заметим мимоходом - не противоречит предположению, высказанному выше о жилищах нашей летописной югры в Заволочье. Сродство теперешних мадьяр, потомков черных угров, с сибирскими вогулами, потомками заволоцкой югры, теперь не подлежит, по-видимому, сомнению. Что касается белых угров, то, после исследования К. Я. Грота, вопрос о них может считаться поконченным. Белые угры нашего летописца обозначают, несомненно, казар, как то полагал еще Шлецер (Нестр, II, 402), но не по неуменью различить эти два племени, и не потому, чтобы между ними было какое-либо сродство или общность, но по недоразумению, возникшему вследствие желания летописца определить время, когда в истории в первый раз появляются угры, разделившие с болгарами наследие славянской земли. Зная, что в его время византийцы называли мадьяр турками, и не зная, или упустив из виду, что то же самое имя они придавали казарам, которые были, впрочем, известны им и под собственным названием, летописец, впервые встретив имя турки у хорошо известного ему византийского хронографа, Георгия Амартола, в рассказе о войне императора Ираклия с персидским царем Хосроем, и не подозревая, что здесь дело идет именно о казарах, принимавших участие в этой войне в качестве византйских союзников, увидел в этих турках угров; но чтобы отличить их от угров, проходивших мимо Kиeвa в 898 г., и известных ему по народному преданию, он назвал их белыми, оставив за последними прозвание черных. Что же касается этих прозваний, то летописец мог почерпнуть их из действительно существовавшего в его время деления Угрии на Белую и Черную. Под именем Белой разумелась, по-видимому, собственно Угрия, первоначальные владения Стефана Святого (т. е. Среднедунайская равнина), а под именем Черной, как кажется, Трансильвания, часть которой и ныне населена уграми секлерами, или вообще покоренные Стефаном Святым восточные части (средневековой) Угрии. Как кажется, до XII в. Русь Приднепровская не имела никаких сношений с закарпатскими уграми; только в Х в., когда Святослав утвердился на некоторое время в Подунайской Болгарии, у Руси завязались с ними торговые сношения (Лавр., 28). Что же касается отношений их к местной закарпатской славянщине, к Закарпатской Руси, то они составляют пока весьма важный вопрос, еще очень мало, как увидим, тронутой исторической наукой.

Угрой завершается ряд финских племен, указываемых летописью на северо-востоке равнины. Рассмотрев ближе известия ее о них, можно теперь несколько точнее определить границы ее географического кругозора на севере. Эту границу следует провести от Ладожского озера на восток к Белому озеру, и оттуда на северо-восток к Вычегде и племени самоедов, которых летопись знает по слухам. Нельзя не видеть при этом, что о северо-востоке она имеет более сведений, чем о северо-западе. По справедливому замечанию академика Шегрена, в то время, как там ей известны не только печера и югра, но и отдаленная самоядь, она ничего не знает ни о Северной Двине и Онежском озере, ни о населении их побережьев - карелах на Северной Двине и лопи у Онежского озера. Объяснение этому академик Шегрен находит в том, что вообще главная масса славянских племен распространялась первоначально во внутренних и средних частях России, таким образом - на востоке; что переселенцы в эту сторону распространяли и утверждали господство Руси гораздо прочнее, чем отдельные походы новгородцев, которых существенную цель составляла добыча, и что поэтому и сведения о северо-востоке должны были быть на Руси полнее и обстоятельнее. Но, кажется, с этим мнением нельзя вполне согласиться. Не говоря уже о том, что военные походы вообще более способствуют расширению географических сведений, чем медленное колонизационное движение, которое чаще всего является только последствием этих походов, - мы знаем также, что о югре, самояди и Уральских горах составитель летописи получил сведения от новгородцев, которые не успели еще там колонизироваться, но только ходили туда или для добычи, или для сбора дани. С другой стороны, прионежская лопь уже в первой половине XI века не только платила дань Новгороду, но непосредственно входила в состав его владений; по крайней мере, в Уставе Ярослава о мостех Лопьская рель показана, вместе с Волховской и Лузской как часть Обонижской волости; и тем не менее Начальная летопись не знает ее, как не знает вожан или води, очелы, сосолов, обозначаемых в ней общим именем чуди. Весьма вероятно, что новгородцы имели гораздо более сведений о соседнем им севере, чем можно было бы о том судить по Начальной летописи. Очевидно, что большее знакомство летописи с северо-востоком и меньшее с северо-западом должно иметь другие основания. Эти основания открываются именно в том обстоятельстве, что северо-восточные русские владения, соприкасавшиеся с племенами перми, печеры, угры, были в XI веке в зависимости от южно-русских князей, которые или сами там жили, или же посылали туда своих мужей для управления и сбора дани. Финский северо-восток был, таким образом, лучше известен в Киеве и Переяславле, чем северо-запад и, естественно, южно-русский летописец сообщает о нем более обстоятельные сведения, тогда как о северо-западе говорит в общих чертах, или вовсе не зная, или же не считая нужным исчислять все инородческие племена, с которыми у северных славян шла тогда упорная борьба. Что главный источник сведений Начального летописца о северо-восточной чуди был не новгородский, видно также и из того, что он признал необходимым отметить особо сведения, полученные им от новгородца Гюряты Роговича.

 

ГЛАВА IV. Славяне. Известия Начальной летописи об их расселении. Славяне на Восточно-европейской равнине. Mнениe С. М. Соловьева о порядке их paсселения по эту сторону Карпат. Предание о выходе их с берегов Дуная. Пределы коренных славянских поселений на восточной равнине. Общий обзор этнографического распространения восточных славян в эпоху Начальной летописи. Племена и земли. Образование населенных мест. Образование земельных рубежей. Соединение земель под властью Руси. Oтношение земель к княжеским уделам и волостям в эпоху Начальной летописи.

 

Древнейшие поселения славян Начальная летопись указывает на Дунае, в области, называемой ею Илириком56. Летописное предание говорит, что с незапамятных времен они разошлись отсюда на север и cевepo-восток и разделились на племена. Каждое племя назвалось своим именем, "где седше на котором месте". Ранее других выделились западно-славянские ветви, из которых главнейшие были известны летописцу: морава на р. Мораве, чехи (чахи, чеси, Лавр., 11, 85, 103), хроваты белые, серебь, хорутане (3). Позднее совершилось выселение по эту сторону Карпат, в область Вислы, Днепра, Западной Двины. Это выселение летопись связывает с нашествием влохов на Дунай, с покорением и утеснением ими дунайских славян. Географические сведения ее о западных славянах ограничиваются простым перечнем уже названных выше ветвей. Несколько больше сведений она представляет о славянском населении на Дунае, и о славянах-ляхах, занявших область Вислы. Славяне по Дунаю, названные в предании о Кие дунайцами (Лавр., 4; в Никон. и Тверск. лет.: Дунаи), смешавшись с болгарами, происходившими, по объяснению летописца, "от Скуф, рекше от Казар", усвоили себе их племенное название (болгары дунайские). В их земле Начальная летопись насчитывает 80 городов (Лавр., 27); но из них называет только Деревстр (Деръстер 902; 12, 30, теп. Силистрия), Переяславец нa Дунаe, любимый город Святослава57, и городище Киевец, на месте небольшого городка, основанного на Дунае Кием58. Что касается ляхов, то они заняли все пространство по Висле (между Западным Бугом и Одером) на север до Варяжского моря, где они соседили с пруссами (2). От чехов они отделялись, по представлению летописца, пустыней и Чешским лесом. Они распадались на отдельные ветви - полян, лутичей, поморян (Лавр.) и мазовшан (3, Мазовъшаны 1041; Лавр., 66). В их области летопись знает крайний на юго-западе город Глогову (Поуч. Моном., Лавр., 103, теп. Глогау на левом притоке Одра). Вообще, скудость и краткость этих известий объясняются редкостью сношений тогдашней Руси с юго-западным славянским миром.

Гораздо подробнее выступает география славян, расселившихся на северо-восток от низовьев Дуная, Карпат и водораздела между Вислой и Западным Бугом, и вошедших в состав Русского государства. Начальная летопись дает три перечня их в своем этнографическом вступлении, и затем сообщает о них сведения в изложении событий. Перечни этнографического очерка не одинаковы. Первый из них исчисляет не все восточно-славянские разветвления. Изложив известное предание о влохах и о расселении с Дуная лядских и русских славян, летопись называет (Лавр., 3): полян, поселившихся по Днепру, древлян, "за не седоша в лесех", дреговичей между Припетью и Двиной, славян на Двине, назвавшихся полочанами "речки ради, яже втечеть в Двину именем Полота". Славян у озера Ильмеря, которые "прозвашася своим именем", то есть славян по преимуществу (новгородские славяне) и север, племя, расселившееся по Десне, Сейму и Суле. Таким образом, здесь открывается население западного побережья Днепра, верхнего теченья Западной Двины, юго-западной, весьма незначительной, части Озерной области (у Ильменя и Чудского озера), и к востоку от Днепра - население области, омываемой Десной, Семью и Судой. Далее, переходя от древнейших (киевских) преданий снова к славянским племенам, летопись называет, кроме исчисленных выше, кривичей, которые "седять на верх Волги и на верх Двины и на верх Днепра", и которых она как будто бы выводит от полочан и новгородских славян59 и бужан ("зане седоша по Бугу"), позднее получившиx нaзвaниe вeлынян. Тут же северяне представляются не более, как разветвлением кривичей. Несколько дальше предание об обрах открывает другое древнейшее название бужан - дулебы (там же, 5). Наконец, последний перечень дополнен радимичами и вятичами, происходившими по летописному преданию, очень темному и загодочному, от ляхов60, и приведенными братьями Радимом и Вятком на Сож и Оку, улучами и тиверцами, жившими по Днестру до Понта и Дуная, и хорватами (там же).

Было замечено, что во всех этих перечнях как будто бы соблюдена некоторая последовательность, что первый из них пополняется вторым, который, в свою очередь, пополняется третьим; и это обстоятельство дало С. М. Соловьеву повод предполагать, что летопись исчисляет племена по мере выселения их с берегов Дуная, по мере того, как они появляются на Восточно-европейской равнине, - как будто летописец имел в виду указать порядок и постепенность размещения восточных славян. "Если принимать известие летописца буквально, говорит он, то выйдет, что славянское народонаселение двигалось по западной стороне Днепра на север (поляне, древляне) дреговичи, полочане, новгородские славяне), и потом опускалось на юг по восточной стороне реки (кривичи, северяне). Дулебы же или бужане, улучи, тиверцы, вятичи, радимичи и хорваты должны в таком случае явиться позднее других, особо от них, не вследствие борьбы с влохами, а по каким-то иным причинам".

Не вдаваясь в рассмотрение этого вопроса, по самой сущности своей относящегося к области славянских древностей, следует, однако, заметить, что сама летопись не дает никаких оснований приписывать составителю ее намерение показать порядок размещения славян на Восточно-европейской равнине; основывать же на ее известиях какие-либо выводы о том, как действительно произошло это размещение, тем труднее, что, даже допустив в них то значение, какое приписывает им г. Соловьев, нельзя не видеть в них явных противоречий. Так, например, к числу племен, по первому известию раньше других явившихся в Поднепровье, следовало бы отнести племя северо или северян, тогда как по второму северян надо считать разветвлением кривичей, которые, в свою очередь, произошли от полочан или новгородских славян, так что северяне должны появиться позднее не только полян и древлян, но и кривичей. Затем кривичей, живших по верхней Волге, Двине и Днепру, на котором был их город Смоленен, Повесть называет разветвлением полочан; между тем, из дальнейших ее известий открывается, что, напротив, скорее полочан следует признать разветвлением обширного племени кривичей, получившим свое местное, видовое название от реки Полоты (как объясняет летопись), или, вернее, от города Полотска, как галичане от Галича, волыняне от Волыня и т. п.61 Наконец, в третьем перечне опущены дреговичи и в первый раз упомянуты хорваты, из чего следовало бы заключить, чтобы в эпоху, близкую к основанию Русского государства, первые уже исчезли, а вторые только что явились. Действительно, о дреговичах Начальная летопись не упоминает далее в изложении событий; но Константин Порфирородный упоминает о них под именем другувитов в числе племен, даннических Руси, а по нашим источникам их именем еще в XII в. обозначалась область среднего течения Припети (Ипат., 7, 15), явный знак, что и тогда еще они не утратили своей особности, или, по крайней, мере, что на Руси и тогда сохранилось о ней свежее предание. Что касается хорватов, то самое имя и географическое положение заставляют видеть в них коренное древнейшее население Прикарпатской области, которую по справедливости надо признать прародиной славянства. Все это сильно опровергает объяснение, предложенное С. М. Соловьевым.

Характер зтих известий, последовательно дополняющих друг друга, ближе всего объясняется позднейшими переделками и вставками, которым, видимо, подверглась Повесть временных лет; или же, что еще вероятнее, безыскуственностью литературного изложения, которая позволяла составителю летописи от рассказа стародавних преданий (о Киеве после первого перечня и обрах после второго) возвращаться каждый раз к исчислению племен, дополняя то, что было им пропущено раньше. Сверх того, самое предание о нашествии влохов на Дунай и о выселении оттуда славян, без сомнения, жившее в народной памяти и оттуда занесенное в Повесть временных лет, едва ли первоначально имело в народном понимании такое широкое значение, какое придал ему наш летописец. На юго-западной окраине Восточно-европейской равнины славяне представляют такое же древнейшее исконное население, каким в других частях Европы признаются литва, германцы, фракийцы, кельты. К северо-востоку от Карпат, по крайней мере, до верхних течений Днепра и его притоков, они составляют не только древнейшее, но и единственное первобытное население, которое заняло эту область с незапамятных времен, возделало ее и оставило неопровержимые следы своего исключительного господства в ней, в ее географической номенклатуре, в чисто славянских названиях ее населенных и рукозданных мест и живых урочищ. Географические названия, в которых звучит язык, это первое свидетельство, первый акт исторического существования народов ее, доказывает, что в отмеченной нами области не было другого коренного племени, кроме славян. То же подтверждается рядом древнейших исторических известий о северо-восточной равнине, в которой они являются, начиная с Геродота, под различными именами. Образовав оседлое земледельческое население, привязанное к возделанной им почве, славянское племя выдержало в этой области и в области по ту сторону Карпат натиск кельтских и германских народов, приливавших с запада и северо-запада, и азиатских кочевников, для которых степная часть равнины, непосредственно сливающаяся с равнинами Азии, служила обычным и легким путем из Азии в Европу. Наплыв этих народов отрывал от восточно-славянского мира ту или другую ее часть, увлекая ее в своем движении, или заставлял окраинное славянское население, не чувствовавшее себя в силах устоять в борьбе с воинственными соседями, искать убежища в глубине страны, занятой его единоплеменниками.

Особенно сильны были такие движения с юго-запада, где славянство с глубокой древности приходило в столкновение с кельтами, римлянами и германскими народами, на северо-восток, в глубь Восточно-европейской равнины. Но эти переходы не были явлением общим для всего славянства, каким оно изображается в летописи, не были расселением племени из одной местности, с Дуная, в незанятые страны по Мораве, Висле, Днепру и т. д. Они имели характер частных, местных явлений, и мало изменяли общее географическое положение славянского миpa. Покоренные или теснимые инородцами, племена выселялись не все; часть оставалась на своих прежних местах, переселенцы же находили на новых местах, по его сторону Карпат, родственные и по языку, и по обычаям племена. С течением времени они сливались с ними, и только в преданиях сохраняли память о своих первоначальных жилищах, об обстоятельствах, которые вызвали их выселение, о родоначальниках или вождях, которые их вывели.

При естественном в каждом народе стремлении объяснить свое происхождение и прошлое, эти частные предания переселенцев со временем могли делаться общими дли всей славянской ветви, среди которой они поселялись. По всей вероятности, так было с преданием о первоначальных жилищах славян в Подунайской земле и об изгнании их оттуда влахами. В основе этого предания может лежать или движение кельтов (влахов) в Иллирию и Паннонию, совершившееся в IV в. до Р. Хр., и борьба, начатая там с местным славянским населением, как полагал Шафарик, или войны римлян с даками, как доказывают новейшие исследователи. Во всяком случае, результатом борьбы должно было быть выселение значительной части славян на северо-запад и северо-восток от Карпат, которая и нашла себе приют у славян поднепровских, повислянских и полабских.

Предания этих выходцев о первоначальных придунайских жилищах, о тихом Дунае, о борьбе с влахами с течением времени сделались общим достоянием тех славян, среди которых они поселились, частью перешли в их поэзию, и затем в письменные исторические памятники. Но в продолжение веков, со времени выселения до появления у славян первой летописи, они должны были замутиться, потерять свой первоначальный смысл и полноту. Подробности о борьбе с ними или сгладились, или, будучи отнесены к другому событию, вошли в другой цикл преданий, так что от сказаний о переселении с Дуная, сложившихся в глубокой древности, ко времени возникновения у славян гражданственности и письменности, в народе сохранился один только остов, темное воспоминание о жилищах их предков на Дунае, и об изгнании их оттуда. В таком сухом и сжатом виде это предание вошло в летопись русскую, а несколько позднее в хроники польские и чешские, причем наша Повесть временных лет, или же, что не лишено вероятности, ее позднейшие редакции, как видно, усвоившие себе идею единства славян62, воспользовались им, чтобы объяснить причины этого единства и доказать его непреложность.

В течение двух с половиной веков, обнимаемых Начальной летописью, этнографические границы русского славянства подверглись значительным изменениям. Прилегая на юге к степям, где происходила непрерывная смена враждебных кочевых орд, оно постепенно отступило на север, в глубь страны, пока не оградилось от их набегов отчасти рядом укреплений, отчасти самими же кочевниками, которые, подчиняясь ее цивилизующему влиянию, освоились с оседлостью, и по всей южной и юго-восточной украине образовали живой оплот против своих "диких" сородичей63. В то же время потери на юги и юго-востоке вознаграждались для русского славянства приобретениями на северо-западе по Неману и Вилии за счет Литовско-Ятвяжских земель, и на северо-востоке, в Озерной области и в область Волги - за счет финских народцев. Ядро славянского населения на Восточно-европейской равнине составляла область, простирающаяся к северо-востоку от Карпат и Авратынских гор, и ограниченная на северо-западе водоразделом бассейнов Неманско-Вилейского и Западо-Двинского с одной стороны, Припетского, Березинского и Днепровского с другой, - на юге Урало-Карпатской грядой, тогда как северо-восточные и восточные пределы ее терялись в верховьях Днепра и по течению его левых притоков. Она занимала, таким образом, полости южного Буга, Днестра и западную часть полости Днепровской.

Но уже в глубокой древности славянство вышло из своих первоначальных этнографических пределов и заняло верхнее течение Западной Двины, южные окраины Озерной области и юго-западную часть Волжско-Окского бассейна, где первоначальное исконное население были инородцы. На этом пространстве Начальная летопись знает славян уже сплоченным и установившимся населением. С другой стороны, признаки стародавности этого расселения остались и в географической номенклатуре отмеченной территории. Здесь обращает на себя внимание та особенность, что неславянские названия принадлежат важнейшим водам (рекам, озерам и т. д.), и самым древним поселениям, которых, впрочем, весьма немного; тогда как второстепенные реки (притоки, ручьи, озера) а также большинство рукозданных местностей - носят чисто славянские наименования: явный знак, что первоначальное инородческое население занимало и возделывало только побережья значительнейших вод, наиболее удобные и для поселения, и для сообщения, что оно было слабо по численности, и что пришлое славянское население, превосходя его числом и духом предприимчивости, не только вытеснило его из стародавних жилищ, удержав за ними старые инородческие названия, но и перешло на второстепенные реки и озера, которым и дало свои славянские названия. Таким наслоением на инородческой почве, хотя и весьма древним, являются по указаниям географической номенклатуры полочане в области Западной Двины, новгородские словене в южной части Озерной области, частью кривичи, радимичи и северяне в верховьях и по восточному берегу Днепра, вятичи на Оке, хотя, за исключением вятичей и радимичей, летопись считает их столь же древними на своих местах, как прикарпатское и приднепровское население64.

С утверждением государственного порядка поступательное движение русского славянства в эту сторону, на северо-восток равнины, уже не прекращалось. На западе, где этнографический рубеж с лядскими славянами совпадал с государственным рубежом и закреплялся им, и на севере, где Олонецкие горы и гористая Финляндия, занятые воинственной чудью, и по самой природе не представляли ничего привлекательного для поселенцев, с этих сторон этнографические пределы славянства представляют более устоя. На север первые дружины проникли только в XIV в. Таким образом, в первые два с половиной столетия этнографическое распространение восточного славянства характеризуется движением с юга и юго-востока на северо-запад и северо-восток. Предоставляя ceбе изложить более подробное разъяснение его при рассмотрении княжений, возникших в эпоху Начальной летописи, мы ограничимся здесь общим очерком этнографических рубежей его, как они представляются в эту эпоху Начальной летописью, по соображению известий ее с известиями последующего времени.

Повесть временных лет застает русских славян расселенными на огромном пространстве европейской равнины, в области нижнего Дуная и его правых притоков, а также Днестра, Буга, Днепра, в юго-восточных частях бассейнов Вислы, Вислоки, Буга и Западной Двины, в южных - Озерной области (Чудское озеро и Ильмень), и в юго-западных Волги. Если принять исходной точкой низовья Дуная, до которых, по известию Повести, еще в эпоху образования Русского государства доходили поселения улучей и тиверцев, то западная окраина русского славянства охватывала юго-западные склоны Карпат до самых истоков вислянских притоков Дунайца и Вислока, затем по этим рекам подходила к южному побережью Вислы, шла вдоль его на восток до водораздела между Вепрем и Западным Бугом; здесь поворачивала на север, почти руслом Вепря шла до устьев Нурца. Здесь поселения побужских славян прекращались, и этнографический рубеж, склоняясь круто на восток, вступал в полость верхнего Немана, охватывая левые притоки его, Рось, Зельву, Шару, - область, как кажется, уже во второй половине XI в. отнятую русским населением у ятвягов; у устьев Березины он пересекал Неман, затем через верхнее течение Вилии, заселенное несомненно славянским племенем, мимо полости Березины (Днепровской) и правых притоков этой реки, и по Западно-Двинским притокам Друйке и Дисне, подходил к Западной Двине. На север Западной Двины этнографический рубеж совпадал с водоразделом реки Великой с одной стороны и правых притоков Западной Двины и речек, впадающих в Рижский залив и Чудское озеро с другой. На севере у побережья Финского залива славянское население сходилось с чудским народцем водью, который русел очень медленно, и еще в XIII в. не потеряло своей этнографической особности.

Отсюда рубеж шел на восток уже известным нам волоком, мимо поселений еми, областью Тверцы к Волге. Здесь славянство представляло, может быть, до X в. не сплошное население, но колонии, рассеянные среди местного финского населения, веси, мери, муромы и отчасти мордвы, и поддерживаемые, между прочим, рядом княжеских городов и укреплений65. Но таким колонизационным путем уже к началу XII в. русские славяне утвердились в области, окружаемой течением Мологи, и еще раньше по Шексне и на Белоозере. Крайний на востоке предел их составляли, кажется, водораздел между Шексной и Костромой, и черта, которую можно провести от устья Шексны почти прямо на юг через Клязьму к низовьям Оки, где Муром, до самого основания Нижнего Новгорода (1224), оставался украинным русским городом на мордовских пределах. В области средней и верхней Оки мы встречаем опять славянское население вятичей, хотя и пришлое, о прибытии которого на Оку с запада от ляхов Повесть временных лет сохранила народное предание, но тем не менее население сплошное и цельное. Очень вероятно, что расселения этого племени и соседних северян простирались в область Дона, на плодородные побережья донских притоков Сосны, Воронежа и Северного Донца, и в эпоху сильного Казарского ханства (VII-IX в.), долгое время служившего крепким оплотом для восточных славян против азиатских кочевников, спускались вниз по Дону, к побережьям Азовского моря и к низовьям Кубани. С падением Казарского царства, степные орды отчасти истребили, отчасти отодвинули на север славянское население, но следы его сохранились в русской Тмутаракани, которой существование и связь с Русью нельзя объяснить, не допустив в населении ее славянской основы, и, наконец, еще в начале XII в. чувствуются в городском населении подонских половцев. Что касается южных границ славянского племени, то они шли по Северному Донцу и Ворскле, на восточной стороне Днепра, тогда как на западной первоначально они спускались от Днепровского лимана, через Буг и Днестр к устьям Дуная, и только с усилением кочевых орд в половине Х в., отодвигаются на север, за Карпатскую гряду, перерезывающую течения Восточного Буга и Днестра.

Рассеянные на таком обширном пространстве славяне разделялись на группы или ветви, которые теперь принято называть племенами. Как мы видели, таких племен летопись насчитывает до тринадцати, а именно: поляне, древляне, дреговичи, полочане, славяне новгородские, кривичи, бужане (волыняне и дулебы), северяне, радимичи, вятичи, улучи, тиверцы и хорваты. Сверх того, несколько других племенных названий приводят современные нашей летописи иностранные писатели - Константин Порфирородный, упоминающий сербов и ленчицан, Географ Баварский и мусульманские писатели, известия которых, впрочем, сильно запутаны, собирались, очевидно, по слухам, и потому могут быть приняты в расчет лишь настолько, насколько они сходятся с известиями нашего отечественного летописца.

Каждая ветвь, каждое племя занимало определенную область, имело свое имя, и в понятиях летописца представлялось особью или единицей, точно отличавшейся от других. "Имаху бо обычаи свои и закон отец своих и преданья, кождо свой нрав" (Лавр., 6). Но вместе с тем мы не находим у него прямого объяснения, в чем именно заключались эти отличия, чем именно выделялась каждая ветвь из ряда других. По прямому смыслу летописного изложения, все эти отличия сводятся к неравности нравственного и общественного развития и, может быть, к различию некоторых обычаев и обрядов в частном и общественном быту. При этом следует заметить, что в глазах летописца-христианина, эти отличия, вытекавшие из первобытного языческого строя славянства, могли представляться с большей резкостью, чем то было в действительности.

Так, отличительные черты полян, в которых христианство водворилось ранее, чем у других, он полагает в превосходстве их над другими именно по нравственным понятиям и по формам общественного быта. Их обычай кроток и тих: у них - брачные обряды, тогда как древляне, радимичи и вятичи живут в лесах, подобно зверям, и браков у них нет, но игрища межи селы. "Схождахуся на игрища, на плясание, и на вся бесовская игрища, и ту умыкаху жены себе, с нею же кто съвещашася; имяху же по две и по три жены". Погребальный обряд их - тризны, сожжение трупов и выставка праха "в малой судине на столпе, на путех" - обряд, соблюдавшийся еще во время летописца у вятичей, соблюдался прежде и у кривичей (Лавр., 6). Ясно, что такие обрядовые отличия, вызванные у славян водворением у них нового жизненного начала - христианства, такое неравенство в общественном и нравственном развитии не могли служить первоначальной основой для такого выделения и обособления ветвей из общей массы восточно-славянского населения, с каким они являются нам не только в изложении Начальной летописи, но и в самой исторической жизни Руси первых веков. Эти ветви, как увидим ниже, легли в основу удельного расчленения Русской земли, и в первое время придали ему особенную прочность и определенность. Многие из них различались на Руси еще в половине ХII в. (кривичи, дреговичи, радимичи). Так же мало могли обособляться ветви языком, различия в котором состояли не более, как в говорах, - религией, и, тем менее началами и формами общественного и семейного быта, которые носили на себе печать единого славянского происхождения и потому при разъяснении истинного значения так называемых восточно-славянских племен необходимо устранить всякую мысль об этнографических отличиях их друг от друга, а искать иных условий и оснований их обособления.

При внимательном рассмотрении свидетельств о быте восточных славян, нельзя не видеть, что эти условия и основания заключались с одной стороны в топографической отдельности каждого племени, а с другой во внутренней связи его составных частей, которые уже сплачивались между собой задатками государственной жизни, обнаруживающимися в разных концах восточно-славянского мира до половины IX в.; так что каждая ветвь восточного славянства составляла не этнографическую, а политико-географическую единицу. На такое именно значение племен указывают все известия Начальной летописи. Древнейшее предание о пришествии славян с Дуная ставит в связь появление славянских ветвей именно с географическим их расселением: "разидошася, говорит оно, по земле и прозвашася имены своими, где седше на котором месте". Самые имена некоторых ветвей объясняются у летописца топически: поляне или поли - "зане же в поле седяху" (Лавр., 12), древляне - "зане седоша в лесех", полочане "речки ради Полоты" (3). Что касается политической отдельности, отдельности внутреннего управления - то она свидетельствуется всем ходом образования Русского государства, всем ходом подчинения ему восточно-славянского миpa. Видно, что к половине IX в., восточно-славянские ветви выработали уже в себе в значительной мере и внутреннее единство и внешнюю самостоятельность и сознание своей особности. С таким развитием отдельности и самостоятельности являются новгородские славяне и полоцкие кривичи в призвании князей, которое, если и совершилось, то не иначе как на обоюдных условиях с той и другой стороны; кривичи, поляне и другие южные племена, соглашающиеся добровольно подчиниться Руси - улучи, тиверцы, хорваты в борьбе с Русью за независимость, - в борьбе, которая у вятичей длилась до конца XI в. Особность восточно-славянских ветвей была таким резким, выдающимся фактом в эпоху сложения Русского государства, что летопись почла необходимым объяснить ее происхождение преданием, записанным ею в известной легенде о Kие и его братьях. До этих братьев, говорит она, поляне жили особо, каждый род на своем месте; но после основания Kиeвa, и "по сих братьи держати почаша род их княжение в Полях, в Деревлях свое, а Дреговичи свое, а Словене свое в Новгороде, а другое на Полоте иже Полочане" (Лавр., 5). Все это дает основание признать, что в понятиях летописца так называемые теперь племена в славянском миpе, уже в эпоху до образования Русского государства, представлялись княжениями. Как кажется, они весьма рано усвоили себе название земель (Польская или Полянская земля, Лавр., 9; Деревьская земля, там же, 24), название, более точно выражающее их внутренние и внешние отношения.

Такой политический строй восточного славянства мог появиться только, как результат многовекового пребывания его на отмеченной выше территории и долговременного процесса общественного развития. Как для выработки отдельности земель и княжений, для установления в них внутреннего порядка и единства, так и для определения внешних отношений, население должно было пройти через многие фазы общественной жизни и, действительно, следы постепенного развития, раскрытия и усложнения ее сохранились - в ряду других памятников языка и письменности - и в Начальной летописи. Почти нет сомнения, что началом, определившим древнейшую форму общественного быта у восточных славян, как и у других европейских народов, было родовое, что естественный кровный союз лиц был зародышем, из которого вышли и развились все последующие общественные формы; но также несомненно, что в эпоху образования Русского государства от него удержались только некоторые черты, главным образом в круге нравственного и религиозного мировоззрения восточного славянства. Начальная летопись представляет ясные указания, что в ее эпоху идея рода, как кровного союза, уже замутилась, и что слово род, получив несколько значений, утратило свой первоначальный конкретный смысл. Род летописи может обозначать и семью, и династию, и просто местное происхождение, в смысле указаний, откуда родом, и племя в узком смысле клана, и в более широком - этнографических особей или единиц66. Как кажется, летопись пользуется словом род для определения даже таких общественных союзов, в ocнове которых могло и не быть кровного родства. Отсюда ясно, что для рассматриваемой эпохи не может быть и речи о родовом быте, как об основной форме общественного строя восточного славянства. Очень важное подтверждение этого мы находим в том, что и в дальнейшем развитии русской общественной жизни не видно существеннейших признаков родового начала.

Всматриваясь в естественно исторические условия территории, на которой восточное славянство было призвано жить и действовать, невольно приходишь к заключению, что, благодаря им, оно и не могло удержаться в замкнутом родовом быте. Эти условия ставили население в постоянную борьбу с природой, и, открывая простор для личной предприимчивости и деятельности, вместе с тем вызывали необходимость общественных союзов на иных началах, помимо родового. Типом таких союзов представляется община, развившаяся из семьи путем принятия в члены этой последней посторонних лиц по договору и соглашению, которые и составляли, таким образом, ее основу. Это - вервь Русской Правды, и, как вероятно, род нашей летописи, по крайней мере в некоторых местах ее текста. Община была крепка внутренней связью родства, взаимных обязательств и имущественных интересов, но не представляла ничего замкнутого; она открывала членам своим свободный выход, а вместе и возможность образовывать новые самостоятельные общины. Это обстоятельство, - заметим мимоходом, - существеннейшим образом содействовало быстрому и раннему распространению восточного славянства на европейской равнине, которое едва ли было бы возможным в том случае, если бы основной формой населения оставался замкнутый род. Общины были рассеяны по побережьям рек и озерных протоков небольшими поселками. Очень возможно, что они рано узнали необходимость оборонных мест в видах ограждения безопасности, и по возможности укрепляли свои поселения - или каждая община отдельно, или несколько вместе, сообща избирая наиболее выгодные для этой цели пункты. Так возникли городки на местах, приспособленных к защите, обыкновенно на гористом берегу реки или озера. Остатки их сохранились доселе во многих из городищ, которые разбросаны по всему пространству коренных славянских поселений, и их древнейших колоний в инородческих землях, и о которых, между тем, за немногими исключениями, ничего не сообщают исторические памятники.

Такие же следы древне-славянских сооружений представляют, вероятно, многие из теперешних нассленных мест и живых урочищ, которые до сей поры удержали названия городков, городцев, городисков, городенок, городней и т. д. Естественное размножение населения, рост и усложнение общественных отношений вследствие развития промышленной и торговой деятельности повело к образованию более обширных союзов, в которые входили общины, связанные единством происхождения, одинаковостью территориальных условий и житейских интересов. Это были так называемые волости или погосты и затем, последовательно возникшие из союза волостей, земли и княжения, которые сложились постепенно вследствиe усиления волостей, поставленных наиболее выгодно в промышленном и торговом отношениях и успевших так или иначе поставить в зависимость от себя другие волости, связанные с ними территориально или исторически. При этом естественно должны были возвыситься и фамилии старейшин, стоявших во главе таких волостей, и образовать княжеские династии, в отдельных славянских землях, о чем с такой определенностью говорит Начальная летопись.

Как видно, более влиятельные династии передали подвластным землям свои родовые названия. Иначе нельзя объяснить происхождение отечественных (patronymica) или племенных названий славянских ветвей, очевидно, происшедших от имен их вождей или князей, каковы кривичи, дреговичи, вятичи, радимичи. Это предположение находит себе подтверждение в известном летописном предании о Радиме и Вятке, родоначальниках и вождях радимичей и вятичей.

Эта перемена в общественном быте восточного славянства повела за собой постепенное изменение характера и форм поселений. Установление волостей и земель предполагает само собой установление центральной власти, была ли то власть волостных старейшин или земельных князей, а эта власть, при всей своей слабости и младенчестве, значительно обеспечивала внешнюю безопасность и внутренний порядок (наряд). Вследствие этого население, прежде скученное на главнейших речных путях, в тесных общинных городках, стало свободнее распространяться в глубь страны, образуя более или менее многолюдные села и веси67. Вместе с тем большая часть старых общинных городков мало-помалу утратила свое значение, запустила и обратилась в покинутые и забытые городища, - тогда как другие, поставленные в более выгодные условия, или вновь основанные ввиду таких условий, развиваются и приобретают центральное значение для своей территории, с каким мы видим их в эпоху образования Русского государства и в первый период его исторической жизни. Для уяснения этаго нового значения городов знаменательно приведенное выше летописное предание о Кие и его братьях, которое связывает построение Киева, центрального города полян, с началом княжения у полян и с политическим обособлением их от единоплеменных соседей. Город, деревянное укрепление (столпье, 1161; Ипат., 90) с земляным валом (Лавр., 95, 97; Ипат. 24, 43, 62 и т. д.) и рвом (гробля, гребля, 977; Лавр., 31-32), через который вел один или несколько мостов к градным вратам, стоял обыкновенно на крутом, большей частью правом берегу реки, чаще же при слиянии двух рек, в местности, самой природой приспособленной к обороне.

Как у других славян, где города ставились и поддерживались соединенными силами всей волости или жупы, и у восточных славян обязанность поддерживать город распространялась на весь примыкавший к нему округ. В то же время город делался сосредоточием, если не административным, то религиозным и политическим своего округа или волости. Здесь собиралось вече, творился суд и расправа, здесь могли быть общественные святыни, могли совершаться общественные моленья и жертвоприношения. При образовании земель некоторые из таких городов получили в общем союзе волостей большое значение, сделались выражением политического единства земли и ее особности. Как велико было это значение уже к половине XI в., видно из того, что многие земли получили от них свое название, стали обозначаться их именем, и эти городские имена отчасти вытеснили собой первоначальные родовые и племенные названия, отчасти сделались равнозначущи с ними. При этом некоторые обширные земли, первоначально составлявшие по происхождению одно целое и носившие одно племенное или родовое название, распались, под влиянием городов, на отдельные земли, или же из них выделились отдельные городские волости, достаточно обширные для того, чтобы сделаться совершенно самостоятельными. Во всяком случае, такие земли являются с названиями, заимствованными от городов.

Намеки на этот важный переворот в политической жизни восточных славян сохранились в Начальной летописи. Так, мы находим в ней словен, может быть, ветвь обширного кривского племени, колонизовавшую финский северо-запад, и равнозначащих им новгородцев; полочан, западную ветвь кривичей (от Полоцка, где первии насельници - кривичи, Лавр., 9) и собственно кривичей, "их же град есть Смоленьск". Обширное племя дулебов два раза переменявшее свое земельное название вследствие перенесения политического центра из одного города в другой; это побужское население в эпоху летописца называлось велынянами (от города Beлыня или Волыня, Лавр., 85); но раньше, чем назваться этим последним именем, оно называлось бужанами, - "за не седоша по Бугу" объясняет летопись (5), но вернее, от города Бужьска, как полочане от Полоцка, смолняне от Смоленска, куряне от Курска и т. д. Затем северо-западная часть дулебов выделилась, как Червенская земля, на раннее существование которой указывает город Червень, отвоеванный Владимиром Святым у ляхов в 981 году (Лавр., 38) и Червенcкиe города, занятые Болеславом в 1018 году (там же, 62). Разложение земель под влиянием городов должно составлять одну из важнейших сторон восточно-славянской жизни в дорусский период. В самую эпоху образования русского государства мы видим, что центральные города решают участь всей земли, которая от них зависела. Так, подчинение Смоленска Олегу повело за собою подчинение русской власти всего собственно кривского племени; Киев признает власть Аскольда и Дира над всей Польской землей; убиение Игоря коростенцами было сигналом к общему восстанию Деревской земли; к Новгороду были приписаны волости, занимавшие всю область ильменских славян. В тех землях, где ни летопись, ни другие источники не указывают таких городов в дорусский период, но которые, тем не менее, являются в этот период цельными и самостоятельными землями, с общим управлением и общим представительством, все-таки мы находим позднее города очевидно некняжеского происхождения, каковы, например, Кордня (конца XI в.), Корачев, Мценеск (XII в.) и др. у вятичей; Переяслав (Х в.), Чернигов (X в.), Курск (XI в.) у северян, и, может быть, Гомъи (Гомель XII в.) у радимичей.

Отдельность земель сама по себе заставляет предполагать, что они были более или менее точно разграничены между собой, имели более или менее определенные межи, рубежи, пределы и грани. Нет сомнения, что исконные поселения славян были расположены по рекам и проточным озерам, представлявшим удобнейшие пути сообщения. Все исторически известные поселения славян и следы древнейших их обиталищ - городки, городища и пр. - мы находим именно на таких речных и озерных побережьях, тогда как сама Начальная летопись также распределяет положение восточно-славянских ветвей по рекам и озерам. Теми же вoдными путями должно было идти и дальнейшее распространение населения, вследствие его естественного размножения. Это открывается, между прочим, в том любопытном факте, что и теперь еще многие реки, сближающиеся между собой устьями или истоками, носят одинаковые названия, очевидно, перенесенные расселявшимися общинами с одной на другую. Таковы: Буг Западный и Буг Восточный; две Случи, из которых одна впадает в Припеть с севера (Минской губ.), другая - с юга через Горынь, с которой сливается в недальнем расстоянии от Припети (Волынской губ.); две Березины, правый приток Немана и левый приток Днепра; две Нерли в Поволжье; в соединительных водах между бассейном Западной Двины и южной частью Озерной области мы встречали уже несколько одноименных рек и озер; особенно же часто это явление на крайнем северо-востоке, в Заволочье, в области сравнительно позднейшего колонизационного расселения русского славянства68.

Образование волостей и их слияние в земли и княжения шло также вдоль водных путей. Лесистые, часто болотистые волоки между рек, водоразделы, оставаясь незанятыми, составляли естественные пределы между группами тяготевших друг к другу общин или волостей, и затем между возникшими из них землями, расположенными на разных речных системах. То были единственные естественные пределы на Восточно-европейской равнине, где судоходные и спокойные реки не разделяли, а сближали между собой побережное население. Исключение составлял многоводный и широкий Днепр, который в среднем течении своем отделял поселения радимичей и северян с одной стороны от дреговичей и полян с другой; тогда как верхнее течение его, по обеим сторонам, было занято обширной кривской ветвью. С течением времени, с размножением населения, волоки стали заселяться, в глуши их лесов стали прокладываться пути, чиниться гати, делаться росчисти, на которых возникали селения, может быть, те же дворища, которые мы видим в белорусских лесах позднее, в XVI в. Но уходившее в глубь лесов население не теряло связи со своими сородичами и земляками. Таким образом, с двух противоположных сторон волока сближалось население разных волостей и земель, и здесь естественным путем устанавливались между ними грани, межи и рубежи69. Такое сближение могло вести соседившие племена к распрям и столкновениям, память о которых сохранила Начальная летопись в преданиях об обидах, нанесенных древлянами полянам. В силу того здесь, на волоковых порубежьях и сумежьях, возникли ряды сторожевых укреплений, даже городков, о которых хотя и не сохранилось прямых летописных известий, по их незначительности в последующем ходе русской исторической жизни, но следы которых явны и тeпepь в названиях волоковых урочищ и населенных мест, как, например, Стража, Стражница, Стражник и т. п., Рубежевичи, Межи, Городок и т. д. Из них наибольшего внимания заслуживают места с названиями Сутень или Сутеск, а также Ворота, Твердь и Осек. Термином Сутен и Сутеска (Сутейск и, может быть, Хутыска, Хучиска, Утиска, Ситина и др.), как кажется, обозначались первоначально вообще порубежные места, позднее после сложения Русского государства, после того как обозначалась ее государственная отдельность от соседей, получившее название украины (В краины Ипат., 170)70.

Ворота исторически известны на поземельных порубежьях, где сторожевые и укрепленные пункты естественно должны были устраиваться с большей заботливостью и в больших размерах. По точному смыслу летописного определения ворота были не что иное, как проезжий путь на рубеже, укрепленном природой лесами, болотами, реками, и, может быть, искусством - замками и завалами, - может быть, оберегаемый стражей. Летопись указывает их на рубеже галицко-лядском, как кажется, по дороге от Решова (милях в 2,5 от него) в Судомирь, где теперь видим селение Пржевратно (приворотье); затем на рубежах галицко-угорском и волынско-ятвяжском71. Память о воротах могла сохраниться в знаменитых "богатырских заставах" народного эпоса, а также в подобноименных названиях местностей, которые мы будем иметь случай привести, и которые встречаются именно там, где, на основании положительных исторических данных, можно провести древний земельный рубеж (Воротново, Привратно и т. п.).

Почти тоже надо сказать об Осеке и Тверди. Твердь мы видим на галицко-угорской границе. Осеки указываются летописью в северной Руси еще в XII в.72, а в Польше и у ятвягов в ХIII в. То были, как кажется, окопы, устраивавшиеся в лесах, где окрестные жители, в случае нападения, находили себе убежище73. До сих пор многие урочища и населенные места с названиями Осек указывают их именно там, где проходило порубежье, где, по меньшей мере, есть другие основания предполагать его. Все подобные местности могут служить некоторым руководством и указанием к восстановлению древних земельных или племенных рубежей. Сверх того, нельзя не заметить, что сходившееся с двух противоположных сторон волока население различных волостей и земель, сближаясь между собой, охотно давало своим поселениям и урочищам, занятым и возделанным им, свои волостные и земельные наименования: иначе трудно было бы объяснить на порубежных волоках хорографические и топографические названия, очевидно происходящие от древних волостных или земельных названий восточного славянства. Так, мы видим кривичские и дреговичские названия селений и урочищ на водоразделе Припети, Березины и Немана; хорватские и дулебские - по Днестру и Бугу; на левой стороне среднего течения Днепра - северянские названия, сливающиеся с кривичскими и вятичскими; там, где восточное славянство сходилось с инородческим населением, это явление выступает резче и крупнее. Многочисленные факты такого рода из географической номенклатуры мы будем иметь случай увидеть ниже.

Зачатки государственного строя у восточных славян, которые, как мы видели, обнаружились к IX в. довольно сильно в образовании земель, нашли себе могущественную опору в русских князьях и в объединяющих элементах, которые они внесли в жизнь славян, т. е. в самом понятии княжеской власти, в княжеской дружине, члены которой сетью раскинулись по всей Русской земле, как органы вновь возникшего, общего для всех земель правительства, в духе общих для всех земель предприятий, и из них особенно в борьбе с инородцами, которая наиболее способствовала росту общенародного Русского сознания, - наконец, в христианстве и его учреждениях. Обособленность земель не могла устоять при наплыве таких сильных объединяющих элементов. Не вдаваясь в рассмотрение вопроса о племенном происхождении руси, которую, как мы видели, летопись причисляет к варягам, нельзя, однако, не заметить, что многие данные заставляют признать за ней скорее славянское, чем германо-скандинавское происхождение, и что в ряду этих данных видное место занимает легкость, с какой в самое непродолжительное время - в течении почти одного столетия - на таком огромном пространстве Русское государство могло не только возникнуть, но и сложиться, произведя при этом существенные перемены в возникавшем уже политическом строе всего славянства. Ясно, что в лице руси действовала родственная сила, поднявшаяся из среды самого славянства, с пониманием как его нужд и потребностей, определенных предшествовавшим ходом его жизни, так и ближайших средств их удовлетворения.

Возникновение Русского государства тесно связано с освобождением славянских земель от зависимости и даннических отношений к сильным инородцам - варягам на севере, казарам на юге, и, как вероятно, ляхам на западе. По прямому смыслу летописного предания, у восточных славян в одно и то же время появляются два политических союза с двумя государственными центрами (826 г.), оба с одинаковым правом на название Руси: на севере Новгород, к которому тяготели, кроме новгородских славян, полоцкие кривичи и колонизационное славянское население Поволжья (Ростов, Белоозеро) и нижней Оки (Муром), - на юге Киев. Первый щентр возник после того, как соединившееся население восстало на своих поработителей - варягов ("изъгнаша Варяги за море и не даша им дани"), вследствие внутренних смут, поднявшихся после освобождения, когда явилось сознание необходимости поискать себе князя "иже бы володел нами и судил по праву" (Лавр., 8); второй южно-русский центр образовался вследствие недовольства населения зависимостью от полукочевых казаров.

Летопись говорит, что первые южно-русские князья (Аскольд и Дир) господствовали только над Польской (Полянской) землей, которая позднее действительно по преимуществу называлась Русью, Русской землей; но если принять в расчет - не говоря уже о свидетельствах мусульманских и византийских источниках - наши известия об обширных предприятиях южной Руси на Византию, а также предания об Аскольдовых войнах с болгарами, печенегами, и о влиянии, какое имел в то время Киев на северо-западную Русь, не без вероятности можно допустить, что власть первых киевских князей распространялась гораздо шире, не ограничивалась одними полянами, и, если не могла распространяться на восток от Днепра, где господствовали казары, то утвердилась на западном берегу его над дреговичами и волынянами (дулебами). Через двадцать лет после образования этих двух государственных союзов они сливаются в одно, причем северная Русь одержала верх над Русью южной; но значение центра во вновь возникшем государстве осталось за Киевом. При этом в состав его вошла обширная земля собственно кривичей, остававшаяся прежде независимой и от Новгорода, и от Киeвa. Затем область Руси увеличивалась на счет славянских земель почти с каждым годом. К 883 году летопись относит покорение древлян, в следующие два года было подчинено население восточного побережья Днепра - северяне (884) и радимичи, платившие до того дань казарам. К началу Х в. (907) уже весь восточно-славянский мир, за исключением улучей и вятичей, соединился под властью русских князей для общей исторической жизни, а к концу того же столетия не только были подчинены земли, остававшиеся еще непокоренными, но даже прекратились всякие стремления и попытки отдельных земель возвратить свою независимость. Исключение составляли только вятичи, окончательно подчинившиеся в последней четверти XI в. К эпохе введения христианства Русское государство, по крайней мере извне, географически, было уже сформировано.

Всматриваясь в ход образования его, нельзя не видеть, что присоединение к нему земель вообще не нарушало их целости. Земли подчинялись русским князьям в своих прежних рубежах, или по соглашению, или после борьбы, которая велась также общими средствами всей земли. Исключение представляют улучи, и, может быть, тиверцы, разбившиеся, впрочем, не столько в борьбе с русскими князьями за независимость, сколько вследствие наплыва кочевых степняков, которые отодвинули их в земли соседних хорватов и дулебов. С такой же целостностью земли являются в попытках возвратить утраченную независимость в восстаниях против русских князей. Тем не менее, новая государственная жизнь очень скоро обнаружила на них свое влияние, и прежде всего в расширении значения городов, в которых установились центры управления князей или их посадников. Город гораздо сильнее тяготел над областью, когда в нем утвердился князь или его посадник с дружиной, чем в былое время, когда в нем сидел земельный князь в зависимости от волостных старейшин и лучших людей, управлявших землей. Мало-помалу значение земли стушевалось, уступая место княжеской волости. Новые отношения произвели перемену и в географической терминологии. Старые племенные названия исчезали; исчезали даже некоторые названия земель, происшедшие, как можно думать, от старославянских городов, и имя центрального княжеского города делается выражением целой области, обозначает всю княжескую волость, которая к нему тянула.

Начальная летопись представляет данные, по которым можно судить, как постепенно выходили из употребления старославянские земельные названия, заменяясь новыми - городскими. Ранее других исчезают дулебы (907) и улучи(922); затем поляне и тиверцы, в 944 г., со времени похода Игоря на греков (Лавр., 19); несколько долее держатся имена хорватов (до 992 г.; там же, 52), словен (до 1018 г.; там же, 62), северян (до 1024 г., север; там же, 64). Радимичи, кривичи, дреговичи, вятичи и, как кажется, древляне исчезают окончательно только в XII в. Вместо этих старых названий являются города и горожане: Киев, кияне (кыяне, кыевские людие) для полян, Новгород и новгородцы (новгородьские людие) для словен. Вновь основанный княжеский город Володимерь обозначает древнюю область дулебов; Туров стал обозначать землю дреговичей; Перемышль - землю хорватов; Смоленск и еще ранее Полоцк - кривичей; отделившаяся еще ранее от дулебов часть Червенской земли переменилась в Теребовльскую волость, впоследствии часть Галицкого княжества; северян (северо, север) заменили княжества Переяславское и Черниговское, а из последнего уже позднее выделились области Новгород-Северская и Курская (Посемье).

Такое возвышение городов не могло, однако, уничтожить прежнего земельного деления, прежниe рубежи. Напротив, они не только должны были послужить рубежами для новых городских или княжеских волостей, но, вместе с тем, как заведенные исстари и освященные временем, придавали им более устоя и прочности. В первое время расчленения Руси на уделы, когда, благодаря малочисленности членов княжеского рода и обширности Русской земли, и княжеские волости могли быть обширны, в основание этого расчленения принималось прежнее земельное деление. Впоследствии, когда размножившиеся члены княжеского рода стали добывать для себя особые волости или уделы, причем началось дробление земель, - это дробление встретило сильное противодействие в самих землях, в понятиях и интересах самого населения. Поэтому-то в тех княжеских усобицах, которые были вызваны не родовыми счетами и столкновениями, а территориальными вопросами, замечается деятельное участие населения. Такие усобицы тяжело отзывались на самом населении и имеют существенный интерес в историческом ходе древне-русской жизни и ее политического склада. Из них напомним здесь усобицы, возникшие за отчуждение от Червенско-Волынской земли Теребовльского княжества, за полоцкое Поднепровье и за Минскую волость кривичей, за Посемье. Но раздробление земель началось в самом конце эпохи, обнимаемой Начальной летописью, так что все известия ее о русской территории касаются княжеских волостей, когда они еще состояли из одной или нескольких старо-славянских земель, но всегда в их цельном составе. В этом обстоятельстве открывается возможность хоть приблизительно восстановить положение, пространство и пределы прежних славянских земель, определив положение княжеских волостей на основании Начальной летописи, и принимая в соображение известия позднейшего времени, XII-XIV веков, которые имеют отношение к рассматриваемому вопросу и могут содействовать его уяснению. При этом нельзя оставлять без внимания и данные, представляемые топографической номенклатурой, в которых, как мы видели, должны были сохраниться следы давнего распределения населения, хотя нельзя, конечно, основываясь исключительно на них, делать заключения или выводы. Приступая к опыту такого труда, мы начнем с юго-западных расселений восточных славян, от Карпат и низовьев Дуная, в полости Днестра, Буга и нижнего Днепра.

 

ГЛАВА V. Юго-западные русско-славянские племена. Расселения хорватов, тиверцев и улучей. Различные мнения о названии и географическом положении улучей. Дулебы и земельные названия их: бужане, велыняне. Червенская земля. Подчинение дулебов и хорватов Руси. Образование Владимиро-Волынского княжества и Перемышльской области. Отделение Червенской земли от Владимирского удела. Галицкое княжество. Границы Перемышле-Теребовльской земли с Лядской и Угорской землей. Придунайская Русь. Степное порубежье на юго-востоке Перемышле-Теребовльской земли. Kиевский и Волынский рубежи. Населенные места Перемышле-Теребовльской земли. Обозрение рубежей Владимирского княжества. Лядско-Волынское и Киево-Владимирское порубежья. Населенные места Владимирского княжества.

 

В юго-западном углу Восточно-европейской равнины, по северо-восточным склонам Карпат и по течению рек, сливающихся с них на cевepo-восток и юго-восток, Начальная летопись указывает поселения хорватов, улучей, тиверцев и дулебов, которые в разное время носили разные названия (бужан, велынян или волынян). Хорватов она указывает в соседстве улучей, тиверцев и дулебов; но точного положения их не определяет. Тем не менее, самое название этого племени дает основание думать, что оно расселилось по склонам Татранских Карпат, которые до сих пор у галацких русских называются Горбы (Хърбы, Хрипы), и составляло, вероятно, ветвь великого племени белохорватов, о которых говорит и сама Начальная летопись, и Константин Порфирородный74. На их обширное распространение, именно в Прикарпатской области, могут указывать многочисленные местности, удержавшие доныне хорватские названия от истоков Вислока, Белой и Сана на юг до Тиссы и по ее притокам Гернаду, Бодрогу, по Самошу, и Красной до Прута, на восток до Днестра, на север до Вислы. Так, мы видим населенные места по ту сторону Карпат, в теперешней Венгрии: Horwatczik, к юго-западу от Кошицы (Кашау), на реке Бодве, притоке Шайо; Грабко на запад от Пряшева (Эпериеша); Гарбовцы к юго-востоку от Кашау, Erdo-Horvathi близ Шаторалия Уйгелы, Грабовцы на Ондаве, Храбоч близ верхнего Унга, Гарбочь близь Самоша к северу от Сатмар-Немети, Horvath на верхнем течении реки Красны, к северо-западу от Клаузенбурга, а еще южнее, у Клаузенбурга Горбо и т. д.; по эту сторону тех же гор, в Галицми: Грибов, город на Белой, селл. Граб у истоков Вислока, Чисто-горб (оба недалеко Дукли). К северу от них Хорибина на р. Лонке в Решевском округе; Хорбаче на р. Ширеце, притоке Днестра, к югу от Львова; селенья Грибовец и Хоровь на юг от Владимира Волынского; Горбов, Горбаков, Хоровы, Хоравятинская близ Ровна и Острога свидетельствуют о распространении хорватов до области Западного Буга и Припети. Далее на юг Корбы на Днестре (карта Шуберта) на р. Чернявке, левом притоке Прута, оба в Коломыйском округе, Хербинцы к северо-востоку от Букареста; Карпачь на Пруте, у границ Хотинского уезда с Белецким, Балагорешт на Пруте же в Кишиневском уезде, Хорешки и Карбуча к югу от Кишинева на р. Ботне, правом притоке Днестра; Белохорешти на Пруте в Кишиневском же уезде и др.

На восток и юго-восток от хорватов жили улучи и тиверцы. Начальная летопись определительно указывает эти многочисленные племена в области Днестра до Понта на юге и Дуная на юго-западе: "Улучи и Тиверцы, говорит она, седяху по Днестру, приседяху к Дунаеви; бе множьство их; седяху бо по Днестру оли до моря" (Лавр., 5). Как из этого свидетельства, так и из другого известия летописи о борьбе улучей и тиверцов с Олегом, видно, что эти племена не только соседили, но и состояли в некоторой связи между собой75. Раннее подчинение тиверцев русским князьям дает основание думать, что поселения их занимали ближайшую к Киеву северо-восточную часть Днестровской полости, простираясь, может быть, на восток до среднего течения Восточного Буга, где теперь в Винницком уезде, к югу от уездного города, мы видим на Буге сел. Тивров напротив Сутеска. На северо-запад тиверские населения могли занимать все среднее течение Днестра до области хорватов, может быть, до сей поры оставив по себе память в топографических названиях в Поднестровье, сходных с их племенным названием Тирава, Тернава, Тарнова76.

Что касается улучей, их географическое положение и самое имя вызвало много противоречащих мнений и предположений. Название улучей имеет в различных списках летописи множество вариантов: улучи, уличи, улищи, угличи, улутичи, лютичи, лутичи, лучане, суличи, - и каждый из них давал повод к своеобразным толкованиям, вопреки Шлецеру, который утверждал, что под всеми этими названиями скрывается одно племя (Нестор, I, 125). Так, Татищев, приняв в основание чтение "Угличи", полагал, что они жили по реке Углу или Орели, левому притоку Днепра, о которой говорится в южно-русской летописи под 1170 и 1183 годами (Ипат., 98, 128). Карамзин отличал лутичей, живших по Днестру вместе с тиверцами, от судичей, как он называл жителей побережья Суды, не совсем, впрочем, отрицая и татищевских угличей. Надеждин в исследовании "О положении города Пересечна" также принял чтение "Угличи" и объяснил, что такое название получило по своему географическому положению население нижней или степной части теперешней Бессарабии, т. е. угла или изгиба Черноморского побережья между устьями Днестра и Дуная, который до сей поры называется турецко-татарских словом буджак, что значит угол. Это мнение наиболее принято и распространено в науке, хотя Шафарик прямо высказался против чтения "Угличи", полагая, что эта форма или ошибка писца, или же основание ее должно искать в особениом произношении имени угличи разными славянскими народами, т. е. с прибавлением г. Также разноречивы мнения, высказанные по поводу известия, которое сообщает Никоновский летописный свод о подчинении улучей русским князьям. По этому известию, Игорь, покоривши улучей в 914 году, наложил на них дань и отдал их воеводе своему Свенельду (Свентельду), и, говорит летописец, "не дадеся ему един град именем Пересечен, и седе около него три лета и едва взят его. И беша седяще Угличи по Днепру вниз и по сем придоша межи воин дестр, и седоша тамо" (Ник. лет., I, 41). Это, без сомнения, испорченное место вызвало различные объяснения и догадки относительно географического положения улучей77, из которых наиболее заслуживают предположения, сделанные Надеждиным, а в последнее время Н. П. Ламбиным. Довольно сложная догадка Надеждина о происхождении имени улучей от угла или буджака значительно ослабляется, помимо упомянутого соображения Шафарика, тем обстоятельством, что в древней Руси заливы и вообще изгиб морского побережья назывались лукоморьем, лукою моря78, так что, если уже надо искать корня этого племенного названия в географической терминологии, то всего скорее в слове "лука" - изгиб, залив; улучь - пространство у лукоморья; как убереж (1193; Ипат., 143) - пространства у берега; следовательно, улучи (улучци) не могут ли быть приняты, как жители излучистого поморья?

Не настаивая на этом объяснении, нельзя, однако, не заметить, что в области, где Начальная летопись помещает это племя, до сей поры есть местности с названиями, ясно напоминающими улучей, и нет ни одного, которое указывало бы угличей. Уже это одно побуждало бы предпочесть чтение древнейшего Лаврентьевского списка летописи всем другим позднейшим вариантам, и, между прочим, варианту "Угличи"; но такое предположение подтверждается сверх того тем соображением академика А. Ф. Бычкова, которое он высказал в разборе упомянутого выше сочинения Н. П. Ламбина, что "все варианты этого имени указывают на то, что вероятное их написание было Ульци (=Уличи), и что чтение Угличи здесь не могло иметь места, потому что, если бы оно было написано в означенных известиях Нестора, то не исчезло бы бесследно из всех списков летописи". Что касается географического положения улучей, то весьма вероятно, что поселения их простирались первоначально на юго-востоке по Бугу до Днестровского лимана (Сулицко-Лиманское сел. против Никополя, между Херсоном и Александровском); но отсюда, но приведенному выше известию Никоновского свода, они передвинулись на запад, и тем усилили тиверское население области Днестра: летописец обращает особенное внимание на многолюдность Поднестровья (Лавр., 5).

С другой стороны, из того же известия Никоновского летописного свода вовсе не следует заключать, что переселение улучей совершилось именно вследствие завоевания их Игорем и взятия города их Пересечна Свенельдом. Скорее надо кажется принять, что летописец, рассказав об этом завоевании, счел нелишним записать предание и о том, что прежде, в старину "беша сидяше Улучи по Днепру, а по сем (т. е. после, поздние) преидоша межи воин дестр и седоша тамо", т. е. там, где был поставлен город их Пересечен, взятый Игорем или Свенельдом, после трехлетней осады. Такое объяснение можно допустить тем скорее, что переселение улучей совершилось, по соображению всех данных, представляемых Начальной летописью относительно этого факта, несомненно раньше завоевания их Игорем. Известно, что Олег, подчинив себе Поднепровье, обратился на улучей и тиверцев; но встретил у них сопротивление. Летопись не говорит о том, чем окончилась "рать" этих земель с русским князем, записанная ею под 885 годом (Лавр., 10); однако, через 20 с лишком лет, он предпринимает лоход на Грецию, - явный знак, что дело обеспечения целости и безопасности своих владений он считал уже поконченным. В походе принимают участие вместе с другими тиверцы, очевидно, уже подчинившиеся Руси, но улучей мы не видим. Это умолчание летописи свидетельствует, что в то время улучи еще не были покорены русским князем; но так как Олег не мог, конечно, оставить независимым, в среде подчиненных ему земель или на ближних их окраинах, это многочисленное и воинственное население, то необходимо предположить, что именно к его времени, к последней четверти IX в. относится их передвижение, о котором говорит Никоновский свод летописи. Затем все разноречивые мнения о новых поселениях улучей, мнения, которые были вызваны испорченным текстом известия Никоновского свода, устраняются вариантом этого известия в списках Новгородской летописи, о котором заявил академик А. Ф. Бычков: они поселились "межи Бог и Днестр". Здесь, в Побужьи, они сходились с южными расселениями древлян, о чем свидетельствует Константин Порфирородный; здесь они поставили город Пересечен, взятый у них Русью в 914 году. По указанию Надеждина, положение этого города приурочивается в Бессарабии к теперешнему селению Пересечина, почтовой станции по большой Кишиневской дороге из Оргеева (в 34 верстах).

Надо полагать, что борьба улучей с Русью этим не завершилась, что дальнейшим последствием ее могло быть новое передвижение улучей на запад в Бессарабию, Молдавию и Валахию, в область Прута, Кулмуцуя и Яломицы, где знает их летописец, и где остатки их составляли основу славяно-русского населения Подунайской области до XIV в. Здесь память о них сохраняется в названиях населенных мест - Залучи на Пруте, в Хотинском уезде, Суличи на юго-восток от Вотушан, в Молдавии, Лучиу на р. Кулмуцуе, к юго-востоку от Браилова, и, наконец, самый южный пункт, известный нам, - Улуйце на р. Яломице, левом притоке Дуная, к северо-востоку от Бухареста; вблизи двух последних селений мы находим селения Презичени и Пресычина, напоминающие летописный Пересечен (к юго-западу от Букарешта, на р. Аржисе и на одном из его притоков). В войне с Игорем, окончившейся их покорением, улучи являются в последний раз в истории79. К концу XI в., на Руси ходило только предание, что ими были основаны города на Поднестровье и Черноморском поморье. Весьма вероятно, что появление в южных степях кочевников, известие о которых летопись открывает рассказом об уграх, двинуло главные массы их на север, вверх по Днестру и левым притокам нижнего Дуная, ближе к Карпатам, в теперешнюю Галицию и северо-восточную Венгрию, где они усилили собой славянское население хорватской ветви. Память о таком движении славян в Закарпатскую область сохранилась в мадьярских преданиях о переходе Арпада в Паннонию. Очень вероятно, что следы того же движения удержали доныне некоторые местности в северо-восточной Венгрии - два Уйлака (к северу от Сатмар-Немети), Улиц (Улыц) и Улиц Крива (Улыц Крива) на одном из верхних притоков Унга, к востоку от Синна, - и по эту сторону Карпат, в Галиции - Улично на р. Ольшанке в Самборском округе (к западу верстах в 5 от Стрня), Сулуков, к югу от Стрыя у р. Свечи (Свици), Улучь (Улючь) на Сане к северу от Санока, Улицне (Уличне) на восток от Любачева в Жолкевском округе.

К востоку от хорват и к северу от первоначальных заселений тиверцев и улучей была расположена область дулебов, которые имеют в Начальной летописи и другие равнозначащие имена - бужан и велынян или волынян. Древнейшее и, может быть, первоначальное название этой ветви были дулебы: еще из VII в. летопись сохранила предание об утеснении их обрами (аварами). Подобноименные Дудлебы известны и у западных славян, у чехов, на верхней Влетаве, что также говорит в пользу стародавности этого наименования. Бужане являются, как кажется, позднее уже, в эпоху составления Начальной летописи; по крайней мере, в древнейшем предании (о походе Олега на греков) названы не бужане, а дулебы. Из летописного определения видно, что название бужан совершенно совпадало по значению с названием дулебов. Наконец, третье название велынян или волынян должно быть признано еще более поздним; едва ли даже замечание: "Бужане живяху по Бугу, где ныне Велыняне" не принадлежит позднейшему составителю свода, ибо термины "Волынь и Волыняне" входят в общее употребление только с XIV в.

Перемены в географическом названии этой славянской ветви не могли быть случайны; они должны указывать на перемены в ее внутренних отношениях, в ее внутреннем строе, и едва ли будет слишком смело предположение, что эти перемены совершились под влиянием городов и усиления их политического значения. Происхождение названия бужан летопись объясняет рекой Бугом "за не седоша по Бугу"; но образование этого имени противоречит такому объяснению. В древнем географическом словаре нельзя найти для обозначения поречного населения "Семян, Росян, Сулян, Дунаян", но встречаются посемцы (река Семь), поршане (Рось), посульцы (Сула), дунайцы (Дунай), тогда как жители города Kиeвa, Смоленска, Пинска носят названия киян, смольнян, пинян; Чернигова, Турова, Римова, Выгошева - черниговцев, туровцев, римовцев, выгошевцев. Это дает некоторое основание видеть в бужанах летописи не жителей побережья Буга, но население области, так или иначе зависевшей от города Бужска, который, как увидим ниже, еще в конце XI и в первой половине XII в. обособляется весьма часто из ряда городов Владимирского княжества или удела, и который, конечно, еще до образования Русского государства мог получить центральное значение и группировать вокруг себя более или менее обширную землю, более или менее обширный союз волостей.

Таким же путем объясняется и происхождение географического названия волынян или велынян, от города Велыня или Волыня, остатки которого указывают в городище, при впадении Хучвы в Западный Буг, в 20 верстах ниже Владимира Волынского. В бужанах и волынянах открываются названия земель, последовательно возникавших в эпоху образования Русского государства на территории дулебского племени или колена, названия, еще не успевшие тогда вытеснить или заменить собой стародавнее племенное название. Что в области дулебов, задолго до вступления ее в состав Руси, могло начаться разложение земель под влиянием городов, видно из того, что не позже, как в Х в., западная часть ее является обособленной, тянувшей к Червеню (теп. Чермно, в юго-восточном углу Царства Польского, в 5 верстах от Тышовец, к югу от Грубешова). Под 981 годом летопись говорит о нем, как о представителе целой области, а несколько позднее, под 1018 годом, упоминает о Червенских городах, о городах, зависевших от Червеня, следовательно, входивших в состав Червенской земли80. Память о прежнем земельном значении Червеня могла удержаться в ходячем названии теперешней Галицкой Руси - Червонная Русь, в названии, которого, впрочем, не знают, сколько известно, наши летописи даже до XVI в. Расселения дулебской ветви славян летопись указывает по Бугу, не определяя, однако, ничем, о каком именно из двух Бугов (Западном или Восточном) говорит она; но, так как нижнее течение того и другого было занято несомненно другим населением - Восточного - тиверцами и затем кочевыми степняками, Западного же дреговскими и кривскими заселениями; то естественно принять, что дулебы занимали верхние течения того и другого Буга, простиралась на северо-восток до области Припети, где и теперь находятся (сел. Дулбунов к югу от Ровна), Дулибы к северо-востоку от Острога между Аннополем и Гущею, и сел. Дулибы на реке Турьи, близ Турийска в Ковельском уезде. Западные же и юго-западные расселения их могли заходить в область Вислы и Днестра; мы видим там местности: Дулибы на юго-восток от Львова, между реками Зубрьею и Липой, Дулибы близ реки Стрипы, к северу от Черткова (Дуплиски, Дублиски к югу от этого города), Дулибы на Стрые, несколько выше гор. Стрыя, и сел. Дулонбен (Dulaben, Дулубен) на Вислоке Вислянском к юго-западу от города Ясла.

Из четырех племен, которые занимали юго-западный угол русского славянства и которых первоначальное географическое распространение определяется, при недостатке летописных свидетельств, так гадательно, - только население верхнего Днестра, хорваты, и верхних Бугов, дулебы, вошли в состав Русского государства вполне, не утратив в первое время своей земельной особности, не переменяя своих первоначальных жилищ. Южные окраинные тиверцы, подобно своим соседям улучам, должны были уступить наплыву степных кочевников, которых появление совпадает с первыми десятилетиями жизни вновь возникшего государства, и, оставив не без борьбы, что видно из их многочисленных градов, о которых упоминает летопись, свои первоначальные обиталища, - они отодвинулись вверх по Днестру и северным дунайским притокам, в более безопасные земли своих соплеменников. Летопись говорит о тиверцах в последний раз под 944 г., как об участниках в походе Игоря на греков (Лавр., 19), в то время, когда в Поднепровье усиливаются печенеги. Почти к тому же времени относится последнее, как мы видели, известие об улучах. После того эти племена навсегда исчезают из истории, не оставив почти никакого следа в ней; но их переселенцы усилили численность хорватов и дулебов и дали им возможность выступить с большей самостоятельностью в первые же моменты образования Русского государства.

Оба эти племени весьма рано вошли в его состав. Начало их связи с Русью едва ли не относится еще ко времени первых русских князей, до соединения южной и северной Руси. По крайней мере, летопись, подробно излагающая ход расширения русских пределов на юге при князьях Рюриковичах, ничего не говорит ни о времени, ни об обстоятельствах подчинения их, а прямо называет хорватов и дулебов участниками в Олеговом походе на греков 907 года (Лавр., 12). Вместе с тем здесь они упоминаются в последний раз, как особые племена или земли; такое исчезновение старо-славянских названий объясняется, как мы уже видели, не иначе, как возвышением в этих землях городов, сделавшихся центральными пунктами княжеского управления, - в области хорватов Пeремышля, у дулебов - Бужска, Велыня и, может быть, Червеня. Эти города стали обозначать обширные области, тянувшие к ним, и, по крайней мере, городские названия бужан и велынян в понимании летописца являются равнозначащими с племенным именем дулебов. Вероятно или при Святославе, занятом в Болгарии, или в усобицу между его сыновьями, эти области отошли под власть ляхов. Под 981 годом летопись упоминает о войне, которую вел за владение ими с ляхами Владимир: "иде Володимер к Ляхом и зая грады их Перемышль, Червень и ины грады, иже суть и до сего дне под Русью" (Лавр., 356). Очевидно, что под этими городами разумеется не один только город со своим округом или уездом; но вся область, которой он был административно-политическим центром. Перемышль обозначает горную Перемышльскую страну (Ипат., 179), область хорватов. С тех пор судьбы Хорватской и Дулебской земли надолго не разъединялись.

Центром княжеского управления в них сделался вновь основанный княжеский город Владимир81, в 988 году отданный в удел сыну великого князя Всеволоду (Лавр., 52). В пределы этого княжеского удела, кроме Бужска, Волыня и Червеня, которых земельное значение ослабело под влиянием нового центрального города, должна была входить и Перемышльская область хорватов; ибо при разделе земли между Владимировыми сыновьями Владимир является самым крайним городом в юго-западной Руси82, а между тем нет никакого сомнения, что хорваты зависели в то время от власти киевских князей. Могло быть, что уничтожение земельной особности хорватов, к которому естественно должно было привести подчинение их новому княжескому городу, возбудило в них стремление к независимости и было причиной их восстания против Руси. Этим объясняется краткое и темное известие нашей Начальной летописи о походе Владимиpa на хорватов и о войне Хорватской в 992 году (там же). Смуты, поднявшиеся на Руси, по смерти Владимира, повели к отпадению юго-западной Руси под власть Болеслава Лядского. Известие Дитмара о ссоре Владимира с сыном Святополком туровским, женатым на дочери Болеслава, участие, которое принимал в ней Болеслав, указывает, что уже в это время лядский князь старался утвердить свое влияние на дела Руси и проложить путь к захвату ее богатой юго-западной окраины. Как известно, он достиг своей цели, воспользовавшись усобицей, поднявшейся между Ярославом и Святополком, и в 1017 году захватил Червенские города (Лавр., 62).

Захват не был, однако, продолжителен. В 1030 году Ярослав, утвердивши свою власть на Руси, отнял Бельз, который следует отнести к числу Червенских городов, а в следующем году были возвращены и остальные Червенские города. Той же участи подверглась, по всей вероятности, и Перемышльская земля, хотя летопись не сообщает о ней ничего. В ряду уделов Ярославовых сыновей Перемышльская и Владимиро-Волыская земля являются опять одной княжеской волостью, с одним центральным городом Владимиром, который был отдан князю Игорю Ярославичу. Как известно, по переходе Игоря на смоленский стол, эта волость перешла к внуку Ярослава, изгою Ростиславу Владимировичу83, но, как видно, ненадолго. Смуты, начавшиеся на Руси изгнанием Изяслава Ярославича из Киева, дали повод Болеславу Смелому возобновить попытки своего "храброго" предшественника утвердиться в юго-западной Руси. По польским известиям, вслед за походом на Киев, который он предпринял, помогая Изяславу, он овладел Перемышлем (1071 г.) и оттуда делал постоянные набеги и наезды на Kиевское - собственно, Владимиpское - княжество, которое, между тем, перешло в род Изяслава, сделавшись уделом сына его Ярополка.

Ослабление Польши, следствие известных раздоров Болеслава с духовенством и рыцарством, слабость правления преемника его Владислава Германа дали возможность предприимчивым князьям изгоям, сыновьям Ростислава Владимировича, отнять в свою пользу Перемышль, захваченный ляхами. Известие об этом событии представляют польские летописцы. По нашим летописям, Рюрик Ростиславич в первый раз упоминается перемышльским князем под 1086 годом (Лавр., 88). Таким образом, благодаря предприимчивости Ростиславичей, был отвоеван от ляхов захваченный ими окраинный угол тогдашней Руси и тем самым сделался законной частью князей-изгоев, его освободителей. В то же время перемены, происшедшие во Владимирском княжестве, дали Ростиславичам случай увеличить добытую волость захватом части Червенской земли. Есть известие, что великий князь Всеволод отдал Теребовль, т. е. юго-западную часть Червенской земли, Васильку Ростиславичу84. Это раздробление земли, нарушение прежнего деления, было причиной продолжительной борьбы на юго-западе Руси, усобицы между Ростиславичами, князьями - теребовльским и перемышльским с одной стороны, и владимирскими с другой.

Из обстоятельств ее видно, что владимирские князья мирились еще с потерей отдаленной от их стольного города Перемышльской земли, но не могли снести равнодушно потери исконной Червенской земли. В продолжение целой четверти столетия они возобновляли попытки возвратить под свою власть Теребовльский удел, сгладить межи, положенные Всеволодом киевским между Теребовлем и Владимиром. Может быть, что первой жертвой этой борьбы был еще Ярополк Изяславич, убитый во время похода к Звенигороду85. Когда вслед за тем Всеволод отдал Владимир Давиду Игоревичу, этот князь опять возобновил притязания на Теребовльский удел, - и тотчас после Любецкого съезда князей, на котором были утверждены между прочим права князей владимирского, теребовльского и перемышльского, он захватил в плен и ослепил Василька теребовльского, вымогая у него уступки Теребовля (Лавр, 112-113); не добившись согласия на то своего пленника, Давид предпринял поход, "хотя переяти Василькову волость" (там же, 113). Как известно, поход окончился неудачно для Давида, который был принужден не только возвратить свободу Васильку, но и отказаться от замыслов на Теребовль. Затем, когда, по требованию Мономаха и других князей, Святополк выгнал Давида из Владимира и Червеня (Лавр., 114), присоединив эти земли к своей волости, и этот князь обнаружил притязания на владения Ростиславичей; "нача думати, говорит о нем летописец, на Володоря и Василька, глаголя, яко се есть волость отца моего и брата, и поиде на ня". Битвы на Рожне поле и под Перемышлем, в которых Святополк потерпел поражение, решили дело в пользу Ростиславичей: Перемышль и Теребовль остались за ними. Постановление княжеского сейма в Уветичах - об ограничении удела Ростиславичей одним Перемышлем и, следовательно, о воссоединении прежней Червенской земли, точно так же встретило отпор со стороны Ростиславичей, и не было приведено в исполнение (1100; Лавр., 117). Перемышль и Теребовль остались за ними, и по смерти их, когда сын Володаря - Владимирко, успел соединить их уделы под своей властью и перенес стол свой в Галич, - из них образовалось особое Галицкое княжество, Галицкая земля86, никогда уже после того не сливавшаяся вполне с восточной частью Червенской земли. Что касается остальной восточной области дулебов или бужан (впоследствии собственно Волыня), то во всю эпоху, обнимаемую Начальной летописью, она не могла достигнуть политической самостоятельности и отдельности, какой достигли уже тогда в ряду русских княжеских владений Перемышль и Полоцк, но стояла в постоянной зависимости от Kиeвa. Мы видим, что каждый князь, переходя на киевской стол, стремится посадить на владимирский стол своего сына или, по крайней мере, поставить прежнего владимирского князя - обыкновенно своего племенника - в подручные отношения.

Первый из владимирских князей, который, по своему изгойству, мог дать самостоятельное значение своему уделу, был Ростислав Ярославич; но его бегство в отдаленную Тмутаракань показывает, насколько непрочным и несамостоятельным, при притязаниях киевских князей, было в его глазах владимирское княжение (1064; Лавр., 70). В кратких известиях летописи мы не находим указания, кому досталось после того это княжение; может быть, сыну Изяслава, великого князя киевского, Мстиславу, который занимает такую видную роль в известной усобице его отца с полоцким Всеславом-чародеем (1068; Лавр., 74). Затем, когда Изяслав был снова изгнан из Киевa уже своими родными братьями - Святославом и Всеволодом, и когда киевский стол занял Святослав, - на Владимирском княжении является сын Святослава - Олег. Это видно из Поучения Мономаха. Смерть Святослава и возвращение Изяслава на киевский стол повели за собой перемену и на владимирском столе: "И Святослав умре... и Олег приде (в Чернигов) из Володимеря выведен" (Лавр., 103).

На его место был введен Изяславов сын - Ярополк; но смерть отца, великого князя, и для него была началом притеснений, зависимости от видов и целей нового великого князя. Город Дорогобуж, центр Погоринской области, которая в XII веке служила яблоком раздора между киевскими и волынскими князьями (Ипат., 146 и слл.), - Всеволод отдает племяннику Давиду Игоревичу - единственная мера, которую великий князь мог принять, чтобы прекратить захваты смелого изгоя на Днепровском пути византийско-киевской торговли (1084; Лавр., 88). Попытка Ярополка оградить неприкосновенность своего удела не удалась. Не только не состоялся поход, задуманный им на Киев; но и сам он был принужден бежать в ляхи (1085). Как кажется, возвращение на Русь и на свой удельный стол он должен был купить дорогой ценой - уступкой Ростиславичам западной части владимирских владений, составившей Теребовльский удел Ростиславичей. В усобицах, которые поднялись вследствие этого отделения, Владимирское княжество является в прежней зависимости от Киева. Изгой Давид Игоревич, получивший Владимир после насильственной смерти Ярополка Изяславича (1086; Лавр., 88), в великое княжение Святополка, уступает Владимир сыновьям его, сперва Мстиславу (1097-1098; Лавр., 116), а по смерти его (1099; там же, 116) Ярославу. Переход великокняжеского стола к Мономаху вскоре повел за собой переход Владимира в род этого князя. Ярослав Святославич также не мог помириться с теми подручными отношениями, в какие поставил его Мономах, и погиб в безуспешной борьбе за владимирский стол, который достался сыновьям Мономаха. С тех пор он составлял наследственный удел Мономахова рода87, и только при сыне и внуке Мстислава Великого, Изяславе Мстиславиче и Мстиславе Изяславиче, которые должны были в борьбе с черниговскими и суздальскими князьями за киевский стол опираться на местные силы своего удела, - Владимирская земля получает, наконец, самостоятельное политическое значение, и окончательно отделяется от Kиeвa, причем пределы ее расширились на счет северо-западных побужских владений Киевской земли88.

Относительно границ или межей земель Перемышльской и Теребовльской, так же как и Владимирской, Начальная летопись представляет весьма скудные указания; между тем, уяснение их в эту древнейшую эпоху существования Русского государства важно во многих отношениях. С одной стороны, оно должно представить любопытные данные для решения вопроса вообще об этнографических пределах Руси на юго-западе, - с другой в них, как было замечено выше, остались довольно ясные следы древнего деления славян на племена или земли. Поэтому мы и остановимся здесь несколько на межах, или - вернее - сумежьях Перемышльской и Теребовльской земель, и земли Владимирской; и так как ни прямые указания исторических источников, ни ход событий не представляют никаких оснований думать, чтобы они подверглись существенным изменениям в последующие два столетия, - то мы позволяем себе, при определении их, принимать в расчет и несколько позднейших указаний XII-ХIII веков. Теребовльско-Перемышльская земля лежала между ляхами на северо-западе, уграми на юго-западе, степными кочевниками на юге, Киевским и Владимирским княжеством на востоке и севере. О границе с ляхами в Начальной летописи мы не находим никаких указаний. Самым крайним на северо-западе пунктом Перемышльской земли мы видим Перемышль на Сане и Багре (Лавр., 35), но так как этот город был центральным пунктом особой земли, особого княжения, то нет сомнений, что и до IX века Перемышльская земля простиралась гораздо далее на север, за Любачев, Ярославль, Перевореск (Przeworsk), галицкие города, известные уже с XIII века89, и отделялись от Лядских владений болотистыми низинами Сана и Лонки, и до сей поры мало заселенными. В этой местности, как мы уже видели, летописные известия XIII века указывают порубежное укрепление "Ворота", может быть, там, где теперь мы видим село Перевратно к северу от Решова, милях в 2,5 от него по дороге в Судомирь. Западная граница с ляхами шла, кажется, по водоразделу между двумя Вислоками: Саноцким и Вислянским, и, захватывая верховья последнего и верхние течения притоков его Яслы и Ропы, спускалась в юго-западном направлении к Карпатам, к истокам Белой, Попрада и Дунайца в соседство Кракова, который в одной из грамот Х века указывается на русских границах. Здесь (к северо-востоку от Дукли в одной миле) находятся сел. Роги, которое еще в XIV веке считалось в Русской земле. Два селенья Брановицы, к северу от гор. Ясла, Осек к югу от него на р. Вислоке, Стражна, близ которого Русска на р. Ропице, правом притоке Ропы, Устье Руски на Ропе могли быть передовыми постами русских владений, как Грудек, Стража Высша и Нисша, Стражня, Остружна на р. Белой и др. могли представлять ряд порубежных укреплений со стороны ляхов.

Еще неопределеннее юго-западная угорская граница Галицкой Руси. Как известно, за Карпатами, в Угорщине, большая часть комитатов Шарошского (с городом Эпериеш-Пряшов), Земилинского, Унгварского, Мункачского, Мармарошского (с гор. Сигетом) и административной области Кошицкой (Кашау) заняты русским населением, которого насчитывается до 500 тыс. История Угорской Руси в древнейшие времена остается предметом неразъясненным; но нет сомнений, что это исконное население северо-восточной Венгрии составилось из ветви хорватского племени, которую усилили улучи, вытесненные степными кочевниками из области нижнего Дуная к Карпатам; и их первоначальное вероисповедание - православие - указывает, что они стояли в органической связи с Поднепровской Русью в то время, когда христианство не утверждалось еще у угров. К сожалению наши летописи сообщают весьма мало об этой области и об отношениях, в каких она стояла к уграм с одной стороны, и Галичскому княжеству с другой. Из событий XII века видно только, что Карпаты находились в галичских владениях (1150; Ипат., 42), и что проходы в них были защищены укреплениями, твердью. В ХIII в. на русско-угорской границе упоминаются города - Бардуев (1240; Ипат., 179) теп. Бардиев, Бартфельд на р. Тополии, к северу от Эпериеша, Синеводьск (Синеволодск, 1240) где-то в проходе угорско-галичском, через который галичане бежали в угры при нашествии татар, и где встретил их Даниил, возвращавшийся из Венгрии (может быть, на месте теп. сел. Сынки (Синки) у истоков Сана или одного из его притоков, - к югу от которого в прямом расстоянии не более 1 мили мы видим Волочанку у истока Унга, Баня Рудна (1234; Ипат., 175), которая соответствует, кажется, древнему городу Старой Рудне в Быстрицком округе Седмиградской области, у истоков реки Большого Самоша90, и Брашев (1282; Ипат., 211), теп. Кронштадт в Седмиградской же области. Летописи нигде не говорят о принадлежности их к Галицкому княжеству, но такую принадлежность следует, кажется, допустить отчасти потому, что они лежали среди сплошного русского населения, отчасти же потому, что летописец упоминает их для обозначения путей из Руси в угры, и, конечно, имел здесь в виду скорее свои, pyccкиe города, чем города в чужой и, как надо полагать, мало известной на Руси земле. Сверх того, в известном списке русских городов, составленном не позже конца XIV или начала XV века, в числе русских городов по эту сторону Дуная указан "Немець в горах" (ПСРЛ, VII, 241), который приурочивается к теперешнему Немети в Седмиградии на Самоше.

Исходя от этих пунктов, отмеченных нашими летописями, можно предположить, что в XII-XIII в. галицко-угорская граница проходила на юг от теперешнего Бардиева или Бартфельда, может быть, захватывая Пряшов и Кошицу, по верхним течениям Гернада, Ондавы, Унга, по Бодрогу, через Тиссу и Самош к верховьям рек, вливающихся в Серет. Весьма вероятно, что тогда она совпадала с этнографическими пределами Руси. Между тем, из хода червонно-русской истории не видно, да и нет оснований предполагать, чтобы галицкие князья в XII-XIII в. делали какие-либо приобретения за Угорскими горами; следовательно, закарпатские славяне присоединены к Русскому государству еще первыми киевскими князьями, так что возникновение Угорской Руси должно отнести к концу IX и не позже как к началу Х века. На юг Галицкие владения шли вниз по течению Серета (Дунайского) и его притоков, по Пруту и Днестру, до Дуная и Понтийского побережья, где, как мы видели, до половины Х века были поселения улучей и тиверцев. Есть несколько известий, которые дают основание полагать, что и позднее, в Х и XI веках, дунайские низовья, - по крайней меpе, устья Дуная и поморье до Днестра - входили в состав Русских владений. Договоры Олега и Игоря не представляют прямых указаний на принадлежность их к Руси, но, как кажется, только потому, что при заключении их вообще не имелось в виду определение порубежных отношений греков и руси, сходившихся тогда только в Поднепровье91.

Походы Святослава в Болгарию, совет, который давал ему воевода Свенельд возвратиться оттуда сухим путем, как самым безопасным, "пойти на коних около, стоять бо Печенези в порозех", поход Владимира Святого на Болгарию92, обстоятельства последнего, как известно, неудачного предприятия русских на Царьград в 1043 году - все это заставляет думать, что во всяком случае сообщение между нижним Дунаем и Поднепровьем было более или менее обеспечено, если не сплошным славянским населением (тиверцы и улучи), которое могло отодвинуться на север, при первом появлении кочевников, то по крайней мере рядом укреплений, ограждавших Придунайскую и Припонтийские окраины Руси от набегов. По свидетельству Константина Порфирородного, в его время на Днестре было шесть городов: Белгород, Тунгаты, Кракикаты, Салмакаты, Сакакаты, Гиаюкате, которые он называет, однако, уже запустелыми. Обращаясь затем к историческим свидетельствам несколько позднейшего времени, мы находим первые прямые указания летописи на эти окраины в истории борьбы князя Ивана Ростиславича Берладника с дядей его Владимирком галицким, а потом с сыном Владимирка - Ярославом Осмомыслом. Из обстоятельств ее, записанных в южно-русской летописи, видно, во-первых, что галицко-русские владения действительно были на Дунае, во-вторых, что они принадлежали к уделу Ивана, бывшего князем в Звенигороде, по всем соображениям в том, что на Днестре93. Так, после неудачного захвата Галича в 1144 году, Иван, осажденный в этом городе Владимиром и отрезанный от него во время вылазки, бежал на Дунай и оттуда уже степью в Киев, к князю Всеволоду Ольговичу, враждовавшему, как известно, с галицким князем. Между тем, бояре, приверженцы Ивaнa, дepжaлиcь в Галиче еще целую неделю, конечно, не иначе, как рассчитывая на помощь из Подунайской области. Через 15 лет после того, летопись отметила новую попытку Ивана Берладника на галицкие владения, и мы видим его снова на Дунае: "еха, говорит о нем летописец, под 1159 годом, в поле (из Киева) и ста в городех Подунайских, изби две кубари, и взя товара много в нею, и пакостяше рыболовом Галичьскым"94. Ясно, что он стал в этих городах, имея в виду сделать необходимые приготовления к задуманному походу на галичьское Поднестровье, собрать дружину, дождаться нового прихода половцев и отряда берладников, запастись средствами - хотя бы и грабежом торговых судов и галичских рыболовов.

Между тем, мы не видим никакого противодействия со стороны Ярослава галицкого. Он ограничивается только тем, что занимает своей засадой Поднестровcкиe города (там же, 84). Очевидно, Иван действует в области или прямо подчиненной ему, или стоявшей с ним в каких-то весьма тесных отношениях, еще неразъясненных историей. Очень может быть, что Подунайские города составляли только часть бывшего Звенигородского удела князя Ивана Ростиславича, с которой он умел поддерживать сношения во все долгое время своей скитальческой жизни на Руси и которая делала его таким опасным врагом галицкого внязя. Летописи не говорят, какие именно pyccкиe города были на Дунае, и указания на них мы можем искать только в упомянутом уже выше списке русских городов. Но к сожалению, составитель этого списка не ограничился, как видно, собственно русскими городами, т. е. городами на Русской земле, с основным русским иаселением, но почел необходимым назвать и те города, которые временно были завоеваны русскими князьями. Так, в числе дунайских городов он приводит города в Болгарской земле: Видицов о семи стен каменных, Мдин (Медин) Тернов, по ту сторону Дуная, Дерестр (Дрествин-Силистрия) и др. единственно на том основании, что они были в X в. завоеваны Святославом. Вероятно, к этим же городам относится известие о попытке Владимира Мономаха утвердиться на Дунае в 1116 году (Лавр., 128; Ипат., 7). Но в том же списке должны скрываться, конечно, и подунайские города Ивана Ростиславича, и Ярослава Осмомысла галицкого, запиравшего, по выражению Слова о Полку Игореве, ворота Дунаеви. Выше Силистрии их не могло быть; ниже ее список называет Дичин (Дицын), Килию, Новое село (Новосель), Аколятрю на море, Курнаку, Варну. Из этих городов Варна едва ли может быть принята в расчет. Курнака, Аколятря и Новосель остаются для нас неразъясненными. Развалины древней Килии, находятся близ крепости Старой Килии на правом берегу южного рукава Килийского Дуная; что же касается Дичина, то, по мнению Ходаковского, этот город одно и то же с Дедцином, который упоминается в Ипатьевской летописи под 1260 г., на пути из Олешья на устье Днепра в Берлад (Ипат., 86), но во всяком случае он находился между Силистрией и Килией; ибо между этими городами его показывает список городов, который в исчислении местностей придерживается более или менее определенного порядка. Здесь мы находим местности с подобноименными названиями: Девициной в Добрудже, верстах в 10 к востоку от Черновод, по дороге из Базарджика в Гирсов (близ него к юго-востоку по дороге в Кистенджи, Ески-Бырлат т. е. старый Бырлат) и Титков на левом берегу Дуная к югу от Браилова (верстах в 50). Из всех этих свидетельств можно только заключить, что галицкие владения, спускаясь на юг по бассейну Серета, во всяком случае доходили до Килийского и, может быть, даже до Георгиевского Дуная, - простираясь вверх по Дунаю, по крайней мере, до устьев Серета.

Относительно юго-восточной границы от Прута и Дуная до Днестра нет никаких известий. С появлением печенегов и затем половцев, эта часть Понтийского побережья по всей вероятности запустела. Улучи и тиверцы, составлявшие оседлое население теперешнего Буджака, подвинулись на север, оставив поле степным кочевникам. Только по течению рек, преимущественно судоходных, были оставлены старые или устроены новые города для защиты от варваров как русского порубежья, так и караванов торговых судов. Этим объясняются слова летописца XI в. о городах улучей и тиверцев, бывших в его время на Понтийском поморье: "Суть грады их и до сего дне". Рассматривая теперешние карты этой области, мы находим в ней множество местностей, названия которых Град, Граденица, Градешти, Бранешти едва ли не указывают на существовавший здесь ряд укреплений. Сюда же, может быть, относятся местности с названиями, обычными в древней Руси для княжеских городов (Владимира, Василев, Васильков). Так, по Пруту ниже Черновица (в списке городов Чернавский Торг) обращают на себя внимание селения Бранешти и два Василеуци (в Белецком уезде, выше Скулян), Влодомира на правом и Бранешти на левом берегу (к востоку от Гирлеу), Василина ниже Скулян, несколько на северо-восток от Ясс; далее на восток: Белград (Табак) в северном углу озера Алпуха (на южной окраине Нижнего Троянова вала), Градина или Чейши на р. Катлабухе (почти на одной широте с Кагулом), Оструг на Киргиже, Градешту на р. Кагальнике или Кундуке, Городище на р. Быке к северо-западу от Кишинева; по Днестру ниже Василева, Бакоты, Старой Ушицы и Калюса, упоминаемых летописью - Василеуцы в Хотинском уезде, Бронице под Могилевом, Василькеу ниже Сорок, при устье Ильшанки (близ него ручей Ситиска) и ниже его два Городища, к западу от которых, на одной широте Геличены в Белецком уезде. Белград, теп. Аккерман на Днестровском лимане существовал уже до Х в., по свидетельству Константина Порфирородного. Все эти местности требуют археологических разысканий, которые одни могут привести к сколько-нибудь положительным результатам; но нельзя не заметить, что, если оставить в стороне Аккерман и провести линию от Галаца и Килии к Днестру через самые крайние на юге из названных пунктов (т. е. Болград, Градину или Чейши, Градешти, что на Кагальнике, Пересечину, что между Оргеевым и Кишиневым), к Днестровсвим городищам, или в Василькеу (в Сорокском уезде), то эта линия пройдет на север, с небольшим уклоном к востоку почти в прямом направлении, - обстоятельство, которое отнимает у нее характер случайности и дает некоторое основание предполагать, что этот систематический ряд укреплений мог быть вызван порубежными отношениями галицко-русских владений на юго-востоке со степью. Заметим, что здесь, в треугольнике, образуемом Днестром и этой линией, следует искать упоминаемых в летописи местностей - Кучелмина (1159; Ипат., 86, 161) и Плава (1213; там же, 164)95.

Что касается юго-восточной границы Теребовльско-Перемышльской земли, то следует, кажется, принять, что она шла от крайних теребовльских владений на юге по водоразделу между Днестром и В. Бугом. Нет сомнения, что в начале XII в., область Буга принадлежала Киевскому княжеству. Под 1146 г. в ней указываются киевские гор. Прилук (Лавр., 1146), Меджибожье и Бужеск (Ипат., 25); несколько же ниже их за Бугом - если взять со стороны Киева - начиналось Половецкое поле; в то же время поднестровские города Василев (1229; Ипат., 170), Ушица (1144; 11, 95), Бакота (1249; Ипат., 179), Калиус (1241; там же, 180) являются в галицких владениях, - что и дает основание предполагать о принадлежности всей области Днестра с левыми притоками этой реки (Буша, Мурашка, Дерла, Немия, Карпец, Ушица, Студеница, Тернава, Смотричь, Жванец, Збруч, Никлав, Серед) в Теребовльской земле. При этом нельзя не заметить, что обыкновенно границей между галицкими и волынскими владениями полагается р. Днестр, так что левые притоки его относятся к Волыни, и в то же время Ушица и Бакота, лежащие на левом же берегу Днестра, к Галичу. Такое определение границ основывается на том, что Каменец, не раз упоминаемый в южно-русских летописях при изложении событий XII-ХIII веков, как Волынский город, приурочивают к теперешнему Каменцу Подольскому; но из разбора всех летописных известий об этом городе оказывается, что его следует искать не на юго-западе Волыни, а на юго-востоке ее, не в Поднестровье, а в Погорыни, не на Галицко-Волынской меже, а на границе Волыни с Киевом и степными кочевниками, всего вероятнее в теп. м. Каменке, на левом берегу Случи в южной части Новград-Волынского уезда96.

Несколько обстоятельнее определяется Теребовльская межа со стороны Владимира, хотя и относительно ее мы находим немногое в Начальной летописи. Она шла на северо-запад от истоков Восточного Буга отрогами Авратынских гор, по теперешней австро-русской границе, на юге Кременецкого уезда, следуя изгибу верхнего Середа. Здесь позднее мы видим галицкие порубежные города: Збыраж (1211; Ипат., 160) теп. Збараж, Моклеков (там же), может быть, там, где теперь дер. Милеков в миле к юго-западу от Олексинца, Быковен (там же), может быть, теп. Биков, на запад от Милекова, по ту сторону истоков Западного Буга, и Плеснек или Преснеск (1188; Ипат., 137, 173), которого следы, окопы и курганы, уже поросшие лесом, указываются у самых истоков Середа близ селения Подгорца (карта Шуберта, № 40, Подгорче). От верховьев Середа межа направлялась прямо на запад, пересекая Западный Буг между Голыми горами, Галицким поселением или урочищем (1144; Ипат., 20, 171), на месте теперешнего м. Гологоры, и Бужеском (1097; Лавр., 113) теп. Буск (в Злочевском округе Галиции) принадлежавшим тогда Владимирскому княжеству: здесь следует искать порубежную местность Рожне Поле (1097), которая, по ясному указанию летописного известия 1144 года, находилась именно между верховьями Середа и Голыми Горами97. От Буга граница принимала снова северо-западное направление, в начале XIII в. она шла между галицкими городами Звенигородом, что к юго-востоку от Львова, Щекатовым, следы которого указываются к северу от Львова, в городище близ села Глинска в Жолкевском округе и повесте, и Волынскими землями, Белзской и Червенской, может быть, по ручьям Полтеву и Ярычевке, на теперешний Потелич, под которым скрывается летописный Телич98, к водоразделу между Саном (Любачовка, Танев) Бугом (Солоки, Гучва) и Вепрем, где начинался галицко-лядский рубеж.

Таковы были границы Перемышльско-Теребовльской земли. Относительно же гранищ между самими уделами Теребовльским и Перемышльским в конце XI в., совпадавших, как можно думать, со старыми Перемышльско-Червенскими межами, мы не имеем никаких данных. Заметим, однако, что в XIII в., когда значение Червеня и Теребовля, центров Червенской земли, перешло к Галичу, собственно Галицкая земля начиналась на запад от р. Бобрки, левого притока Днестра, и простиралась до Ушицы с одной и Прута с другой стороны (Ипат., 169); тогда как горная Перемышльская страна занимала верхнее течение Днестра, простираясь по Угорским горам и его отрогам (1226; Ипат., 170). Очень может быть, что именно это разграничение имело основу в старых земельных межах Перемышльской и Червенской земли, в этнографических границах древних хорватских и дулебских поселений. Это предположение подтверждается отчасти и топографической номенклатурой: к западу от Бобрки и Зубрьи мы видим хорватские названия местностей: Хорбаче на Ширеце, Хорбула и т. д.; к востоку - дулебские и бужские: Дулибы и рядом с ним Подбужье, близ р. Липы; тут же Черче (Червче), Бущ и т. д.

В пределах Перемышльской земли, кроме упомянутых уже города Перемышля на pp. Сане и Вягре, и порубежного Рожня Поля между Середом и Западным Бугом, Начальной летописи известны еще только следующие города: Теребовль (1097; Лавр., 110), теп. Трембовля на Гнезне, левом притоке Середа, Микулин (Поуч. Моном., там же, 103) и Звенигород (1086; там же, 86), положение которых определяется различно. В летописных известиях XII в. Микулин прямо указывается на р. Середе, на правом берегу которого и теперь есть гор. Микулинцы, между Тарнополем и Чертковым; к этому Микулинцу, без всякого сомнения, приурочивается Микулин Поучения Мономаха99; по несколько позднейшему известию, в 1144 году, в войну Всеволода Ольговича киевского с Владимиpком галицким, Микулин был занят союзником Всеволода Изяславом Давыдовичем, вместе с Ушицей (Лавр., 135). Это известие подало повод искать Микулина близ Ушицы и приурочивать его к теперешнему сел. Микулинцы к северо-западу от Винницы (Подольской губернии), на р. Згаре Бужского бассейна. Но такое предположение едва ли может быть принято. Оно опровергается отчасти тем, что Бужский бассейн вообще принадлежал Киевскому княжеству, - и на нем не могло быть галицких городов; но более всего самими обстоятельствами похода 1144 года: Изяслав Давыдович шел на соединение с Всеволодом, стоявшим у верховья Западного Буга, с половцами, следовательно, из степи, с юго-востока, и по дороге занял Ушицу на Днестре; затем его путь лежал прямо на северо-запад к Середу, на берегах которого стояли Владимиpко и Всеволод, и, следовательно, к Микулину на Середе, между тем, Микулинцы на Згаре лежат к северо-востоку от Ушицы; очень вероятно, что именно появление Изяслава на правом берегу Середа заставило Владимирка уклониться вверх по Середу к Рожню Полю, Голым Горам и Звенигороду, что подо Львовом. Относительно Звенигорода 1086 г., надо заметить, что положение его неопределимо, так как из событий первой половины XII века открывается, что в Галицкой земле было два Звенигорода: один на месте теп. Дзвинигорода к юго-востоку от Львова, а другой на левом берегу Днестра между устьями Середа и Збруча, - из известия же 1086 года не видно, который из них мог иметь в виду летописец.

Что касается Владимирского княжества, то как мы видели в период, обнимаемый Начальной летописью, оно является в зависимости от Киева, в тесной связи с ним. Оно было окружено с севера, востока и юга киевскими владениями, чем, может быть, и объясняется эта зависимость, с северо-запада Лядскими, с юго-запада Перемышле-Теребовльскими (впоследствии Галицкими). В эпоху Начальной летописи оно занимало юго-восточную часть Вислянского бассейна, верхнее течение Вепря до устья Быстриды, верхнее Побужье по 3ападному Бугу и его притокам Распе, Солокам, Гучве, Угеру и Влодаве до устья Влодавы, и верхнюю часть Припети по ее левым притокам, Выжве, Турье, Стыри до Горынского бассейна на востоке. В основание его политических границ легли, вероятно, в общих чертах древние рубежи бужан или волынян с Мазовшей с одной стороны, с кривскими и дреговскими поселениями с другой. Ближайшее определение этим границам можно сделать только на основании свидетельств XII-XIII в. Начальная летопись указывает как пограничные или, вернее, ближайшие к Лядской границе пункты Волынь (на Буге), Червень (на Гучве)100, Броды; но нет сомнения, что и до XII в. Лядско-Волынский рубеж шел далее на северо-запад или по Вепрю, или по водоразделу между Вепрем и Быстрицей, и от устья Быстрицы на северо-восток по р. Влодове к 3ападному Бугу, - между Люблинской землй ляхов и Волынской украйной (1213; Ипат., 160), в которой в начале XIII в. и, вероятно, уже ранее находились города Угровеск (1203; Ипат., 157, 160), теп. Угруск, и близ него Воля Угруйска, к югу от Влодавы, несколько ниже устья Угера (на карте Шуберта № 33 Язера) - Верещин (там же), Столпье (1203; Ипат., 157, 160), может быть, там, где теперь Столпе к северо-западу от Холма и Комов (там же) теп. Кумов, к югу милях в двух от Холма; pyccкиe города и поселения - Щекарев (1219; Ипат., 162, 210) на месте теп. Красностава, Орельск (1204; Ипат., 157), может быть там, где ныне Орлов Древняны, Орловский Майдан, Воля (к югу от Красностава) Бусовно и Охожа (1248; Ипат., 182), вероятно, теп. Бусовно на дороге из Красностава во Влодаву, на одной широте с Угровском, и к югу от нее сел. Оцкоржа, - Андреев (1245; Ипат., 181 теп. Андреево на Влодаве, несколько ниже Верещина) и уроч. Сухая Дорогва (1213; Ипат., 160, может быть на месте теп. двух деревень Сухавы на Влодаве же верстах в 10 от м. Влодавы) - эти русские местности дают возможность точнее определить северо-западную границу Волыни со стороны Лядской земли.

С севера и востока к Владимирской земле прилегали владения Киевского княжества, в которых ближайшим к ней пунктом на 3ападном Буге, мы видим город Берестье101. Весьма вероятно, что с этой стороны граница, начинаясь от устья Влодавы, так как по этой реке находились владимирские поселения, - шла к верховьям Припети и по правой стороне этой реки, захватывая устья ее притоков, Турьи, Стохода и Стыри, затем на юг по водоразделу между Стырем и Горынью до р. Вильи, впадающей в Горынь у Острога. На этой черте Начальная летопись указывает волынские места: Турийск (1097; Лавр., 114) теп. Турийск на р. Турье в Ковельском уезде, на дороге из Ковеля во Владимир, и Черторыеск (1101; Лавр., 1161 теп. Черториск на Стыри в Луцком уезде), а из киевских кроме Берестья и Выгошева102, Пинск и Дорогобуж (теп. Дорогобуж на Горыни, к востоку от Ровна). В известиях последующих веков мы находим, однако, более подробные указания. Так, в половине XIII в. в окрестностях Турийска ближе к Припети указываются города: Камень (1262; Ипат. в тексте ошибочно Каменец, 200, - теп. Камень Каширский к северу от уездного г. Ковеля), Мельници (там же, теп. Мельницы на реке того же имени, левом притоке Стохода, к востоку от Ковеля), и Небль гор. (на озере Нобеле, по левую сторону Припети к юго-западу, милях в 6-7 от Пинска), стоявший, по смыслу летописного известия, на самой границе Волыни с Турово-Пинскими землями103. На восточном порубежье ее, следует, кажется, искать Городно, составлявший в первой половине XII в. удел князя Всеволодка, внука известного Давида Игоревича. Если это действительно теп. м. Городно, в Пинском уезде, на границе с Ровенским между Стырем и Горынью, в таком случае рубеж надо положить по левому берегу Горыни; впрочем, Дубровица (1183; Ипат., 127, теп. Домбровиц милях в 5 к югу от Городна) Городеск, к которому может относиться известие 1257 г. (Ипат., 197, теп. сел. Городец, милях в 5 к югу от Домбровицы104), Степань, о котором поминается в известии 1292 г. (Ипат., 226, милях в трех к югу от Городца), принадлежавшие к Турово-Пинским землям (Карамзин, IV, прим. 175, стр. 76), - все эти городки лежат на левом берегу Горыни и могли составлять ряд киевских (Турово-Пинских) укреплений на волынском рубеже.

Следя далее на юг вверх по течению Горыни еще в половине XII в., мы встречаем волынские города: Чимерин (теп. Чемерин на север, милях в четырех, от Дубна на реке Путиловке, близ впадения речки с очевидно новейшим названием Миловидки, которая могла прежде называться Олыкой), Муравицу (1149; Лавр., 140), теп. Муравица на Икве ниже Дубна, милях в двух; Дубен, Кременец (1226; Ипат., 166), и против них киeвские города: Пересопница на Стубле (1150; Ипат., 49 на северо-запад от Ровна). Зарецк (1150; Лавр., 142; Ипат., 54), и Мыльск (там же), теп. Старый Мильск на р. Устье, несколько выше Ровна и несколько ниже его киевский же город Рогачов почти прямо к востоку от Пересопницы. По этим указаниям, волынский рубеж с киевской Погориной (т. е. областью по р. Горыни) на юг от туровского порубежья, определяется довольно подробно волоком между параллельно текущими притоками Горыни Путиловкой с Миловидкой с одной стороны и Стублей с другой, где теперь - по случайному совпадению, или на старой основе - проходит Ровенско-Луцкая граница, и вверх по Стубле к верховьям Горынских притоков, Збытенки, Устьи и Вельи (Вильи; Ипат., 172), по водоразделу между этими реками и Иквой. Город Шумск на р. Вилии принадлежал, как кажется, в половине XII в. к киевским городам (1149; Лавр., 140): по крайней мере, под 1152 годом он назван в числе русских городов, в противоположность галицких, и сверх того рядом с Бужском и Выгошевым, несомненно, уже киевскими городами (Ипат., 69). Из описания событий XIII века видно, что тогда крайним южным пунктом волынских владений был Торчев или Торцьвьск, лежавший в гористой местности к западу от Шумска и р. Вилии (1231; Ипат., 172, 173), может быть там, где теперь Старый Тараж в юго-западной части Кременецкого уезда, верстах в трех к югу от Почаева (на р. Икве)105. Что касается юго-западной галицко-волынской границы, уже описанной нами, то на ней известны волынские порубежные города, начиная от верховьев Гучвы: Бельз (1030; Лавр., 64; Ипат., 52 и т. д., теп. Бельз на р. Солоках), Бужск (1097; Лавр., 113, теп. Буск в Злочевском округе), Перемиль (1195; Ипат., 142, 173) теп. Перемель на Стыри, в Луцком уезде верстах в 10 от австрийской границы и несколько ниже его на Стыри же Боремль, Броды (Поуч. Моном.; Лавр., 103), теп. Броды на р. Сухой Цильке, правом притоке Стыря, и Всеволож (1097; Лавр., 113), точное положение которого остается неопределимым106. В пределах Волыни, кроме упомянутых уже городов Червеня, Бужьска, Острога, Бельза, Турийска, Черторийска, Брод, Перемиля, Начальная летопись знает еще Волынь, под которой в 1018 году была битва Ярослава со Святополком и союзником его Болеславом (там же, 62), а в 1077 году состоялся мир между Ярославичами - Изяславом и Всеволодом (там же, 85); положение его указывается в теп. сел. Гродек при слиянии Гучвы с Западным Бугом; на восток от него Владимир, стольный город Владимирского княжества (988; там же, 52, 72, 87, 88, 113, 110), Луческ (1075-88; теп. Луцк на Стыри же); к северо-западу от него Шеполь (1097-1112, теп. сел. Шепель на Ставе, левом притоке Стыря в Луцком уезде), и на юго-восток Дубен (1100; Лавр., 116, теп. Дубно на Икве).

 

ГЛАВА VI. Славяно-русские ветви на юго-западном побережье Днепра: дреговичи, древляне, поляне. Их первоначальные расселения. Подчинение их русским князьям. Образование Киевского княжества. Его границы. Лядско-киевский рубеж; рубеж ятвяжско-литовский. Область Новгородская. Полоцкое порубежье. Киевские владения по ту сторону Днепра. Южные границы Киевского княжества. Их изменения в эпоху Начальной летописи. Укрепленные места. Поросье и Побужье. Рубеж киево-галицкий и киево-волынский. Населенные места Киевского княжества.

 

На северо-восток от дулебов или волынян, в области Припети и к югу от этой реки, на пространстве между Стырем и Днепром, расселились славяне дреговичи (другвичи), древляне (дерева, древляне), и поляне (поли). По указанию Начальной летописи, дреговичи107 жили между Припетью и Западной Двиной, так, что принимая это известие в буквальном смысле, следовало бы допустить, что кроме побережьев северных притоков Припети, им принадлежали области Немана и Вилии с одной стороны, и левых притоков Днепра - Дручи и Березины - с другой; но между тем нет сомнения, что значительная часть Неманского и Вилейского бассейна с глубокой древности была занята литовскими племенами, а полость Березины и Дручи, по точным свидетельствам летописей, относящимся в событиям начала XII века, была заселена кривской ветвью славян. Так, в 1116 году Глеб Всеславич полоцкий повоевал дреговичей и сжег город их Слуцк, что на Припетском притоке Случи (теп. уездный город Минской губ.), и Владимир Мономах в отмщение за это сжег полоцкий город Минск (Ипат., 7). В 1127 г. Мстислав Мономашич отправил союзных князей на кривичей, на города их: Изяслав, Борисов, Логожск, которые, как и Минск, находятся в области Березины, и на Дрьютеск, теп. Друцк на Друче (Лавр., 130). Под 1149 годом Ипатьевская летопись называет главными пунктами всех дреговичей Клеческ, теп. Елецк у верховьев Припетского притока Лани и Слуцк.

Ввиду таких ясных и положительных данных, нет никаких оснований принимать дословно известие Начальной летописи о расселении дреговичей; может быть, следует допустить только, что летописец, отмечая области их между Припетью и Двиной, имел в виду не более, как указать, что поселения этого племени или земля дреговичей в его время, т. е. в конце XI в., лежали к северу от Припети по направлению к Западной Двине. Собственно область дреговичей ограничивалась на севере волоком или водоразделом между левыми притоками Припети с одной стороны и с другой - полостью Немана, занятой, как мы полагаем, в эпоху Начальной летописи ятвягами и полостью Березины, заселенной уже кривскими славянами. С подчинением ятвягов, когда главные массы их подвинулись далее на северо-запад, вниз по Неману, в соседство с пруссами, дреговичи с юга и кривичи с востока перешли в Понеманье, которого географическая номенклатура в области, лежащей ниже неманских притоков Сервеча с левой, и Березины с правой стороны, представляет признаки, общие всем землям, занятым позднейшей славянской колонизацией, - а именно гидрографические названия преимущественно иноязычного происхождения (Щарья, Зельва, Жижма, Дитва, Котра и т. д.), топографические же преимущественно славянского. Следы дреговского или дороговского населения в области Припети сохранились, может быть, в названиях теперешних населенных мест: Дороги и Старые Дороги на реке Орижне, притоке Птича, (на шоссе из Слуцка в Бобруйск), Дричиново, на волоке между Птичем и Свислочем Березинским, Дорошевичи (?) на Припети к востоку от Турова, Дрогичин к северо-западу от Пинска, и близ него на севере Доргужа, рядом с Ятвезем; речка Доргобужа, текущая из озера Горного в Яцольду, на ней Здитов; затем - в области Немана: Дорогова или Дорогва на Сервече близ селений Ятвизь и Литовщизна (к юго-востоку от Новогрудка), Дороглины между реками Щарой и Зельвянкой (в северо-западном углу Слонимского уезда); Дригиня речка, через Гривду вливающаяся в Щару (Слонимского уезда), и на ней несколько селений этого имени; к юго-востоку от них Деречин, Дорогичин между Зельвянкой и Россой, близ м. Изабелина на юго-запад от Ятвезей, что под Волковыском; Деречин, предместье г. Пружан и Дречаны на водоразделе между Неманом и Бугом, к юго-западу от Свислоча и находящихся близ него Ятвизей и Ятвезка.

Как кажется, население дреговичей простиралось на запад в область Западного Буга, с которым Припеть стоит в тесной связи через Мухавец, и таким образом оно охватывало северную окраину Дулебской области. К этой мысли приводят, во-первых, то обстоятельство, что Побужье, к северу от предположенных нами пределов Червенской земли, первоначально принадлежало непосредственно к Киевскому княжеству, во-вторых, названия урочища Сухой Дорогвы, в XIII веке бывшего близ границы волынско-польской, и селений, находящихся теперь в Побужье: Дорогуска на Буге, к востоку от Холма, Дорогуча на Вепре, к северу от Красностава, и далее на север: Дорогичин на Буге, - к северо-востоку от него Дроглин на дороге в Брянск, Дорожки на Нареве, к югу от Белостока, Дрига, близ Суховоля и известных нам Ядвижей. Таким образом, поселения дреговичей, начинаясь у волока между Березиной и Птичем, тянулись на запад, сначала соприкасаясь с инородцами в области Немана, а потом, занимая эту область, - к Бугу, за которым они сливались с мазовецким племенем ляхов, - и на север к Нареву и Бобру, где они отделялись болотами и лесами первоначально от пруссов, а может быть уже с XII века от ятвягов. Южными окраинами своими они сближались с расселениями дулебов. По крайней мере, на южных притоках Припети до сей поры названия некоторых местностей обнаруживают сродство с племенным их именем, - каковы, например, Старый Дорогинь, к юго-востоку от Овруча на Норине, Доротичи (?) на Случе, Дорогобуж (XI века) на левом берегу Горыни, Дорогищи у города Острога, недалеко от сел. Дулибы: эти пункты могут указывать на крайние юго-западные поселения дреговичей в области Горыни, или, как она была известна в древности, в Погорине. Заметим здесь, что причины раздора в XII в. между владимирскими и киевскими князьями, раздора, предметом которого служила Погорина со своим центральным городом Дорогобужем, могли скрываться в смешанности населения этой области (дулебы и дреговичи), и в нарушении русскими князьями старых земельных межей, которое запутало права и притязания, как с той, так и с другой стороны.

К востоку от дреговичей жили древляне (деревля, дерева), получившие свое название, по объяснению летописца, от лесистой местности, занятой ими: "зане седоша в лесех". Весьма вероятно, что первоначально "дерева" было нарицательным именем вообще для жителей Полесья, как теперь "полесовщик, полещук, полеха", известно, что одна из новгородских пятин, отличавшаяся лесным характером местности, называлась Деревской. Но уже задолго до основания Русского государства, деревляне обособились от других славянских ветвей, возникла Деревская с центральным городом Исъкоростенем108. Такими они являются уже в предании, сохранившемся из глубокой древности о том, что вскоре, по смерти Кия и его братьев, поляне "быша обидимы Древлями" (Лавр., 7). Для ближайшего определения положения Деревской земли служат немногие известия, которые представляет Начальная летопись, и которые дополняются отчасти летописными указаниями из XII-XIII в. В половине Х в. из многих городов Деревской или Древлянской земли, Начальная летопись называет Искоростень и Овруч, оба в области Уши, левого притока Припети; но нет сомнения, что, не ограничиваясь одной этой областью, она занимала гораздо большее пространство между дереговичами и полянами, западная граница ее подходила к Туровской области, то есть к земле дреговичей; это видно из раздела между детьми Владимира Святого, когда Святополк был посажен в Турове, а Святослав в "Деревех". Затем она спускалась на юг, параллельно Горыни и Случи, замыкая собой с запада обширный лес, известный под именем Чортова; в этом лесу, который тянулся на восток от Случи (Ипат., 174) до реки Уши (Лавр., 141; Ипат., 54), еще в ХIII в. река Деревная напоминала собой уже сгладившуюся тогда в русском мире Деревскую землю109. На юге она соприкасалась, по известию Константина Порфирородного с одним из половецких племен: это было по всей вероятности в верхнем течении Случи, где теперь, в Новоград-Волынском уезде, близ подольской границы, находятся селения Деревич и Деревичка, может быть, в той самой местности, где в XIII в. был болоховский город Деревич110. Далее на восток она прилегала к земле полян, собственно к Киевской земле, захватывая, как кажется, область Тетерева; по крайней мере, из известия о набеге половцев на Киевскую землю в 1136 году видно, что Деревская земля была недалеко от киевского Вышгорода, что на Днепре: половцы повоевали тогда до Вышгорода и до Дерев (Ипат., 14). В таком случае, на северо-западе она упиралась в Днепр.

Что касается северной ее межи, то по известию Начальной летописи о расселении дреговичей на север от Припети, ее следовало бы положить именно по этой реке; но мы видели уже, что это указание летописи вообще нельзя принимать буквально. На отмеченном нами пространстве, кроме уже названных нами местностей деревского наименования, теп. сел. Деревище к западу от Мозыря, верстах в 25, Черездеревь ручей к югу от Мозыря могут напоминать собой древнюю Деревскую землю. Сверх того, в соседних областях мы находим Деревок к западу от м. Любимова, у Стохада, уроч. Деревище к северо-западу от Нобля, Деревяни в северной части Дубенского уезда, и в области Немана: Деревная близ Немана в восточной части Новогрудского уезда, Деревная, на юго-западе того же уезда, на Тартаке, к северо-западу от него Деревная на р. Иссе, правом притоке Щарц, Деревянчицы к югу от Слонима верстах в пяти.

Ряд славянских племен в юго-западном углу нашей равнины замыкали поляне (поли), занимавшие нагорный берег Днепра. Пределы Польской или Полянской земли, насколько можно предполагать их, основываясь на немногих дошедших до нас сведениях, мы уже отчасти видели: на северо-запад по Тетереву она прилегала к Деревской земле, на западе, - в Погорине, где на Случи и теперь есть старинный город Подонное, а к северу от него, в Ровенском уезде м. Поляны, - к южным расселениям дреговичей, наконец, на юго-западе, по среднему течению Буга, к тиверцам, и на юге, может быть, к улучам, впоследствии отодвинувшимся к Карпатам и за Днестр. Во всяком случае первоначальные поселения полян спускались довольно далеко на юг по течению Днепра, и, вероятно, захватывали днепровское побережье до самых порогов, славянские названия которых известны уже с Х в. По мере усиления на западном берегу Днепра степных кочевников, поляне стали подвигаться к Киеву под защиту основанных поблизости княжеских городов, оставляя степи во владении азиатских пришельцев. Скоро, однако, они были принуждены уступить им и южную окраину своего княжения. Уже в половине XI в. побережья Роси и Восточного Буга, составлявших южное порубежье киевских владений, были заняты так называемыми черными клобуками, кочевниками, признавшими над собою власть русских князей, и мало-помалу привыкавших к оседлой жизни. В конце XI в., - как, увидим ниже, славянские поселения едва ли простирались на юг - с одной стороны далее Стугны, с другой Восточного Буга в том месте, где он поворачивает на юго-восток (близ теперешней подольско-киевской границы).

Земли полян, древлян и дреговичей вошли в состав киевского княжения, которому придавалось по преимуществу название Руси, Русской земли. Земля полян с городом Киевом сделалась центром русских владений Рюриковичей с 882 года. Древляне были присоединены к ним впервые в 884 году, а окончательно после известного восстания их против Игоря в 945 году. При Святославе они составили удел второго сына его Олега, а при Владимире Святом удел князя Святослава Владимировича, по смерти которого Деревская земля или Дерева уже не отделялась от Киевского княжества во все время, обнимаемое Начальной летописью. Время подчинения дреговичей русским князьям неизвестно, но почти нет сомнения, что и они, может быть, еще при первых киевских князьях до-Рюриковичах вошли в состав Русского государства. По крайней мере, известие о войнах Аскольда с полочанами дает основание предполагать непосредственное соседство тогдашних киевских владений с Полоцкой землей, а следовательно и зависимость дреговичей от киевского князя111. Константин Порфирородный, которому они известны под именем другувитов называет их в числе славянских племен, даннических Руси. Административным центром их земли был Туров. Владимир Святой отдал его сыну Святополку, так что Туров составил тогда особое владение, примыкавшее с одной стороны к Волыни, с другой к Деревской земле, уделу Святослава Владимировича. Но при разделе Русской земли между сыновьями Ярослава, Туров и тяготевшая к нему земля Дреговичей являются уже принадлежащими к Киевскому уделу, состоят в полном распоряжении киевского князя. После вторичного изгнания Изяслава Ярославича, когда киевским столом завладел Святослав, Туров был уступлен Мономаху, как то видно из его Поучения112, и оставался за ним до перехода на киевский стол Всеволода. Всеволод перевел Мономаха в Чернигов, придав Туров к уделу Ярополка Изяславича владимирского (Лавр., 87). По смерти Ярополка Туров отделился от Владимира, и в нем княжил некоторое время Святополк Изяславич (1088; Лавр., 89); но большую самостоятельность, как особый удел, Туров получил, только перейдя в род Мономаха113, хотя и тогда киевские князья представляли на него права, как на киевскую волость (1141; Лавр., 135).

Таким образом, в половине XI века Киевское княжество лежало по нижнему течению Западного Буга, Припети (за исключением юго-западных ее притоков), Тетерева, Стугны, Роси, до Восточного Буга на юго-востоке. Оно было окружено ляхами на западе, пруссами на севере, Литовско-Ятвяжской землей и Полоцким княжеством на северо-востоке, Черниговским на востоке, прилегая на юге к кочевьям степных варваров, а на юго-западе к галицким и волынским владениям. Более точное определение его рубежей может быть сделано только приблизительно, на тех же самых основаниях, какие были приняты нами при определении границ Галича и Волыни. Лядско-киевский рубеж составлял продолжение рубежа лядско-волынского. Начинаясь у реки Влодавы, он шел прямо на север, захватывая западное побережье Буга, может быть, к теп. посаду Вогину, в котором видят старо-русское село Воин, на границе с Польшей, и в окрестностях которого указывают остатки древнего порубежья114 мимо Берестья (1018; Лавр., 62, Бреста Литовского) к западу от которого на р. Кржне115 находится теперь сел. Ляховка, - Дрогичина (Ипат. под 1142), к югу от которого на реке, впадающей несколько выше его в Буг, мы видим теперь сел. Межки и Русаков, и к западу и к северо-западу сел. Русски (на полдороге к Соколову), Бучик Русский и Русска Строна (оба на дороге из Соколова в Нур); близ них с. Вратнов, - наконец, мимо Нура (1102; Лавр., 117), к болотистым низовьям Буга. Отсюда русские владения переходили, по всей вероятности, на правый берег Буга, простираясь по лесистой и болотистой местности до самого Нарева; по крайней мере, если не приурочивать к теперешнему м. Андрееву на р. Броке, русский город Андреев, окрестности которого были опустошены в 1245 году ляхами (Ипат., 181), мы видим здесь несколько местностей с названием Русь, каковы, например, Русь на р. Манке, правом притоке Буга к югу от Мазовецка, Русколонки к северо-западу от Андреева, близ сел. Дрогашева, Драги, Острожна. Порубежным на северо-западе Руси лядским городом была Бизна, при впадении Бобра в Нарев, в 1146 году уступленная лядскими князьями Межком и Болеславом тогдашнему киевскому князю Всеволоду Ольговичу (Ипат., 18).

Далее за Бобром, в теперешней восточной Пруссии, начинались земли, в XIII столетии, по указаниям наших летописей, занятые уже ятвягами, но в XI в., по свидетельству Бруно, принадлежавшие еще пруссам; в рассматриваемую нами эпоху вся болотистая и лесная область, замываемая этой рекой на севере, Неманом на востоке, верхним Наревом на юге, Неманским притоком Свислочем на юго-востоке и Бужским - Броком и Нурцом на юго-западе, едва ли может быть причислена к русским владениям; даже более - едва ли она не была занята в то время инородческими (ятвяжско-литовскими) поселениями, следы которых, как мы уже видели, заметны не только здесь, но и далее вверх по Неману и на юг, по водоразделу между Неманом с одной стороны, Бугом и Припетью с другой. Эти следы исчезают на южном побережье верхнего Нарева; только здесь начиналось сплошное славянское население, и здесь следует предположить ряд порубежных укреплений, которыми необходимо было оградить русские владения от хищных соседей.

В XIII столетии крайними русскими городами на литовской границе мы видим Бельск на Орленке, левом притоке Нарева (1253; Ипат., 188), и основанный тогда же Каменец на Лосне, впадающей в 3ападный Буг (там же, 207). Рассматривая затем подробные карты того края, мы видим на левом побережье Нарева, к востоку от Андреева, целый ряд местностей, которых названия дают основание предполагать в них остатки древнего укрепленного рубежа. Таковы: Грудок на Нареве и в окрестностях его - Стражи, Васильков, Стражники, Гродиско и т. п. (все на юго-восток от м. Нарева); затем несколько к северу Гродек на верхнем течении Супрасли, ниже его г. Васильков, к северу от которого Городянска, Стражна на Сокольде, к северо-востоку от Василькова, Заслав к сееро-западу от Белостока, а к юго-западу от Белостока сел. Городнены на речке Городне. Они - по соседству с ятвяжскими местностями, отмеченными нами выше.

Далее на восток от верховьев Нарева до истоков Щары и Сервеча, впадающих в Неман, первоначальный рубеж шел по Неману, Припетскому водоразделу, вдоль южных расселений ятвягов в Понеманье. На него могут указывать теперешние селения (в Пружанском, Кобринском, Слонимском и Пинском уездах), по верхним течениям р. Яцольды и Щары: Городяны, Воротна и Городец (что на Днепровско-Бужском канале), к югу от Пружан, Осека и Подгородье к востоку от Пружан, и к югу от Ятвезя, Городечна, приток Мухавца, Воротиничи на Мухавце, Стражовщина на Щарском притоке Гривде, три Городища у верхней Щары, Городники у самых истоков Щары и Городище у истоков Сервеча. Выше мы видели, что в области на восток от верховьев этих рек замечаются признаки уже сплошного славянского населения, тогда как в области, лежащей на запад от них по Неману и его южным притокам, несомненные следы древних ятвяжско-литовских заселений. В ХIII столетии Щара и Сервеч служили границей собственно русских земель (Пинск, Елеческ, Несвиж, Копыль, Слуцк) от Новгородской (Новогрудской) земли, в то время уже захваченной Литвой116. Это обстоятельство наводит на мысль, что и во время, и до присоединения этого края к Русскому государству именно по Щаре и Сервечу лежал русский северо-западный рубеж. Войны с ятвягами и литвой, начавшиеся с Х в., принудили эти племена покинуть свои южные расселения и двинуться вниз по Неману и перейти на правый берег его. Вслед за ними подвинулись от предположенной нами порубежной черты и русские укрепления, под защитой которых усилилось славянское население в Понеманье путем колонизации из среднего и верхнего Подненровья, из коренных земель кривичей, дреговичей, древлян и полян, оставивших следы свои в названиях многих селений этого края.

Таким образом явилась новая русская область, центром которой сделался Новгородок, основанный, по всей вероятности, еще в XI в., а прежние русско-ятвяжские границы сделались теперь ее границами со стороны старо-русских киевских владений. В ХIII в. здесь известны Турийск на Немане (1253; Ипат., 207), но всей вероятности, Турейки на правом берегу его несколько выше впадения Щары, Въслоним (1276; там же, 208, теп. Слоним), Волковыеск (теп. Волковиск, Въсвислочь (1255; Ипат., 122, теп. Свислочь), и Городно (теп. губ. гор. Гродна), передовое русское укрепление на Немане117. К востоку от устьев Щары киевские владения охватывали, как кажется, всю область верхнего Немана, с Несвижем, припетские притоки Случь и Птичь и днепровский приток Брагинку; водораздел между этими реками и областью Березины Днепровой служил им рубежом с владениями полоцкими и черниговскими. Здесь, в XI-ХIII в., порубежными местами являются с киевской стороны - Копыль, Слуцк, Брягин и Дудутки, о котором скажем подробнее ниже, с полоцкой Минск, с черниговской - Речица. Как возможные следы старого порубежья в этой местности, нелишним считаем отметить: Рубежевичи на р. Суле, правом притоке Немана, в западной части Минского уезда, к северо-востоку от него Воротники, далее на север Граничи у верховьев Свислочи и Птича, Сутин и Сутина в южном углу Игуменского уезда, на границе с Бобруйском, близ них Горожцы и Горожа в Бобруйском уезде, Городок на Птичи в Слуцком, Высокомеж у истоков Брагинки; Сутава близ левого берега Днепра, почти против Любеча, Городище близ устья Припети и т. д.

Восточную границу киевского княжения вообще составлял Днепр, который отделял его от княжеств Черниговского и Переяславского; левое побережье его носило название черниговской стороны, правое - киевской. Тем не менее, и на левой черниговской стороне замечаются киевские владения, тянувшиеся, как кажется, узкой полосой по Днепровскому берегу от устья Десны, близ которого находился Городец118, до речки Курани, которая сливается с Днепром напротив Треполя. Что же касается южного порубежья, то оно, прилегая к степям, занятым ордами азиатских кочевников, не представляло для киевских владений прочных и постоянных границ: они изменялись сообразно с положением, которое принимала Русь относительно бродячего населения западного Приднепровья, отступали или расширялись по мере его усиления или ослабления. Неизвестно, как далеко на юге простирались русские владения при первых киевских князьях Олеге и Игоре. Из договоров их с греками видна, однако, близость их к корсунским владениям греков. Днепровский лиман не принадлежал тогда Руси; но те статьи Игорева договора, которыми русь обязуется не зимовать "в устьи Днепра Белбережи, ни у святаго Елферия", и в то же время не допускать черных болгар до нападения на Корсунскую область (Лавр., 21-22), - эти статьи указывают, что земли ее доходили до корсунских границ, были, по крайней мере, близки к ним, и отделяли их от Болгарии. Ясно, что Русь господствовала тогда над всем течением Днепра и Восточного Буга. Это предположение подтверждается также и отношениями к печенегам, которые впервые явились у русских пределов около 918 года (Лавр., 18). В течение почти пятидесяти лет они остаются безопасными соседями Руси. При первом появлении своем они заключают мир с Игорем и только по соглашению с ним открывают себе путь к Дунаю. Несколько позднее они принимают участие во втором походе его на греков, причем нельзя не заметить, что они стоят в некоторой зависимости от русского князя: он берет у них тали или заложников, и посылает их воевать Болгарскую землю (Лавр., 19). Затем о них не слышно в течение почти двадцати пяти лет. Но события второй половины Х в., особенно войны Святослава в Болгарии, несомненно, должны были благоприятствовать их усилению в западном Поднепровье, в котором они приобретают мало-помалу перевес.

Прежде всего они утверждаются в "поле", т. е. в степях, простирающихся к югу от Карпато-Уральской гряды, образующей, как известно, днепровские пороги: Святослав думает уже обезопасить киевские владения тем, что он после первого нападения варваров на Киев "собра вои и прогна Печенеги в поле" (Лавр., 29). Но вскоре они захватывают и днепровские пороги. На это указывают обстоятельства смерти Святослава и прямое свидетельство Константина Порфирородного. Естественным последствием их усиления было запустение западного Поднепровья. К концу Х в. славянское население уже покинуло побережья Буга, Тясмини, даже Роси, сделавшиеся небезопасными. В усобицу детей Святославовых, крайним на юге, ближайшим к печенежским кочевьям русским городом является Родьня на устье Роси (980; Лавр., 33); но скоро и он исчезает из истории. Как кажется в это время все пространство почти до самого Kиeвa уже обезлюдело от опустошительных печенежских набегов. Для ограждения от них стольного города, Владимир начал ставить города; но возведенная им линия укреплений, по прямому свидетельству летописи, не простиралась на правой стороне Днепра южнее Стугны119. При этом Владимир не нашел уже здесь постоянного населения, и для того, чтобы заселить вновь поставленные города, был принужден "нарубати муже лучшие от Словен и от Кривичь и от Чюди и от Вятичь" (Лавр., 52). Архиепископ Бруно, бывший в Киеве в 1006 году и видевший порубежные укрепления, говорит, что они отстояли от города русского князя в двух днях пути, - следовательно, были именно на водоразделе между Стугной и Красной с одной стороны, и Росью с другой.

Энергичная борьба со степняками, память о которой сохранилась и в летописях, и в народном эпосе, доставила скоро перевес Руси над кочевниками, которые, в свою очередь, начинают отступать на юг; границы Киевского княжения раздвинулись в первой половине XI в. до Роси. Построение городов по побережьям ее принадлежит Ярославу, который населил их, между прочим, полоненными в походе на Польшу 1031 году ляхами. С тех пор область Роси оставалась до XIII в. южной киевской украйной. Появление половцев на запад от Днепра в половине XI века произвело важный переворот и в степном населении, и в отношениях к нему русских князей. Новые пришлецы в южно-русские степи нанесли решительный удар своим кочевым предшественникам, часть которых предпочла власть русских князей подчинению половцам и заняла южное порубежье Киевского княжества. Это были торки, берендеи, коуи, может быть, родичи печенежского племени, - известные под общим именем черных клобуков. Занимая все Поросье и верхнее Побужье, они мало-помалу привыкли к оседлости и к городской жизни, и в их городках, замыкавших Киевское княжество с юга, русское население получило твердый оплот со стороны степей.

Таким образом, в эпоху Начальной летописи южная граница Киевского княжества несколько раз переменялась, сначала отступая на север к Киеву перед наплывом печенегов, затем в довольно удачной борьбе русских князей с половцами снова отодвигаясь на юг. Эти изменения оставили по себе следы в укреплениях, которые в несколько рядов тянулись от правого берега Днепра на запад к Бугу. Древнейшие из них, относящиеся ко времени Владимира Святого, находились по водоразделу между Стугной с одной, Красной и Поросьем с другой стороны. По летописным известиям Владимирова времени, самыми крайними на юге Киевского княжества городами являются: Белгород, любимый город Владимира, в 997 году осажденный печенегами (Лавр., 34, 45, 55) и Василев, под которым была в 996 году битва с печенегами. Первый из них находился на реке Ирпени, на месте теперешней Белгородки, второй на Стугне, где теперь уездный город Васильков; кроме этих городов были, конечно, и другие по Стугне, и верхним течениям Унавы, и Ирпени, которые летописец не имел случая упомянуть. Но, по приведенному выше свидетельству очевидца Бруно, города не составляли в то время единственного средства защиты со стороны степей. По его словам, русский князь обвел свои владения от нападений кочующего неприятеля чрезвычайно длинным и крепким частоколом, находившимся в двух днях пути от его столицы. Для проезда в степи в нем были сделаны ворота. Следы этого укрепления без сомнения до сей поры сохранились в так называемом 3миевом вале, который тянется степью по южной части Киевского уезда от м. Триполья (при слиянии Стугны и Красны) на запад через сел. Барахтянскую Ольшанку мимо сел. Кодина, и, перерезав большую дорогу, идущую из Белой Церкви в Васильков, проходит полянами селений Парадовки, Великой Скнятинки, Фастова и Павни в Сквирский уезд к сел. Белки. На древность этого вала мы имеем несомненные указания в летописных известиях о битве русских князей с половцами в 1093 г. у Трипольских валов, и об известной Перепетовской битве 1150 г. в усобицу Юрия Долгорукого с Изяславом Мстиславичем (Лавр., 95; Ипат., 62). В одной старинной записи города, лежавшие к югу от этого вала названы Завольскими и Поросскими городами. Об укреплениях далее на запад, при Владимире Святом нет никаких данных; может быть, они охватывали верхнее течение Унавы, у верховьев которой находим селенья Городище и Городьска (у границ Волынской губ.), Ирпени (с сел. Яроповцы - древний Ярополч 1160 года (Ипат., 86, у истоков Ирпени в Сквирском уезде) и притоков Тетерева, где находятся теперь селенья Халам-городок на Пустоле, Рай-городок на Тетереве, в южной части Житомирского уезда, у подножья гряды холмов, составляющей водораздел между Восточным Бугом и днепровскими притоками.

Другой ряд укреплений - города Поросские - возник, вак мы видели, при Ярославе. В известиях о событиях, совершившихся при этом князе, нет указаний, какие именно города были основаны им в Поросье. Важнейшим из них был Юрьев, которого основание, как показывает самое название его, следует приписать Ярославу, и следы которого едва ли не скрываются в селениях Большой и Малый Ерчики, на р. Ростовце, в Сквирском уезде120. Весьма вероятно, что еще Ярослав сделал этот город центральным пунктом княжеского и церковного уиравления всей образовавшейся при нем области в Поросье. Во второй половине XI в. в Поросье упоминается несколько городов, которые могли возникнуть еще во время Ярослава, таковы: Растовец и Ятин (Неятин), окрестности которых были опустошены половцами в 1071 году, Святославль и Торческий (Торцинский), град или Торческ. Положение Святославля (1084-86; Поучение Мономаха; Лавр., 103) неизвестно; Растовец и Ятин определяются реч. Растовицей, которая, получив начало в Бердичевском уезде, протекает по Сквирскому и впадает с левой стороны в Рось, несколько ниже Сквиры. На ней надо искать летописного Растовьца: на пространстве от этой реки до Поволочи до сей поры сохранились еще остатки вала (в три сажени вышиной), поверх которого, по местному преданию, была когда-то стена из заостренного частокола, Ятин 1071 года приурочивается с достаточной достоверностью к сел. Ягнатину (на верхнем течении Растовицы), на полях которого указывают следы двух крепостей или замков.

Что касается Торческа, то он мог возникнуть уже по смерти Ярослава, вследствие подчинения торков русским князьям, при Изяславе, и никак не позже 1084-1086 года, ибо Поучение Владимира Мономаха говорит о нем именно в изложении событий этого времени121. Во всяком случае, в конце XI в. это был крайний порубежный город с половецкими кочевьями, - может быть, на месте сел. Торчица, на реке того же имени, с юга впадающей в Рось (в Таращанском уезде), или же там, где теперь м. Стеблев на Роси (к западу от Корсуни, в Каневском уезде), со следами древнего города. Таким образом, в конце XI в. и в начале XII владения киевских князей не переходили на юге за холмистый водораздел между Росью, Тясминем и реками Восточно-Бужского бассейна (Тикичи Гнилой и Горский). За Росью, по Бугу простирались уже половецкие кочевья; об этом ясно свидетельствует Мономах122. Но в XII в., как было уже замечено, обстоятельства изменились. На юг от Роси, по Тясмине и ее притокам и по притокам Синюхи утвердились черные клобуки, признавшие себя в зависимости от киевских князей. На границе их владений с половецкими кочевьями, отодвинувшимися к днепровским порогам и на Ингул, возникла целая система порубежных городков (Куниль-Такуниль 1150 г.; Ипат., 50 на м. теп. Конелы в Лицовецком уезде, Чюрнаев близ реки Выси, Кульдеюрев), и укреплений, остатки которых видны и теперь в непрерывном ряде городищ, на юге Киевской губернии от устья Тясмины до Буга в Гайсинском и Балтском уездах губернии Подольской123. Как кажется, они не причислялись и тогда к собственно киевским владениям, но под защитой их Поросье достигло значительной степени благосостояния, и в конце XII в. княжеские владения в нем считаются одними из выгоднейших в пределах Киевского княжества. На западе от истоков Роси киевские владения шли к Восточному Бугу, охватывая течение бужского притока Десны, на котором уже в половине XII в. мы знаем киевский город Прилук (1146; Лавр., 136) на м. теп. Старого Прилука (Бердичевского уезда), затем простирались по верхнему Бугу до истоков Горыни, прилегая сначала к степям, затем к галицким владениям. Здесь Начальная летопись называет Бужьский Остров, куда был выведен из Владимира Давид Игоревич известным решением долобского съезда князей (1110; Лавр., 113), может быть теп. Забузже к северу от Литина на Буге124, и Выгошев (1097; Лавр., 115), который в половине XII в. был захвачен галицким князем Владимиром вместе с другими порубежными киевскими городами - Бужском, Шумском (на Вилии), Тихомлем и Гноиницею (на Горыни, к западу от Заслава верстах в 15-20); он был, вероятно, на месте теп. Вышгородка на юге Кременецкого уезда, на границе с Галицией к северо-востоку от Збаража. У верховьев Горыни киевские владения сходились с волынскими; на рубеже с ними, который мы имели уже случай рассмотреть. Начальная летопись знает только Дорогобуж (1086; Лавр., 88) на Горыни, к востоку от Ровна, и Пинск (1097; Лавр., 110) на Припети. От устьев Горыни он поворачивал на запад и проходил, как можно предполагать, по Припети к Западному Бугу, где у устьев Влодавы упирался в волынско-польский рубеж.

Таковы были границы Киевского княжества в IX-XI в. Населенные места, которые называет Начальная летопись, группируются главным образом в Поднепровье, составлявшем самую важную часть его. Здесь известны: Вышгород (945), в лесистой местности на Днепре, в 15 верстах от Kиeвa, град Ользин, с деревянной церковью св. Василия, в которой были первоначально погребены князья Борис и Глеб (1015; Лавр., 57-58), в 1072 году перенесенные в новую церковь, поставленную князем Изяславом, вероятно, во имя этих святых (там же, 78); Киев, стольный город Русской земли на Днепре и вливающихся в него речках Лыбеди и Ручай или Почайне, на которой была пристань (Лавр., 26). Первоначально Киев был расположен только на Горе, на которой по преданию апостол Андрей водрузил крест, но впоследствии распространился на соседние холмы и на низменное побережье Днепра - Подолье, соединявшееся с Горою Боричевым взвозом (23, 50). Уже при Ольге, по преданию, сохранившемуся в XI в., каменный терем Ольгин был вне града, за городской стеной; Подолье же должно было заселиться еще раньше, так как в этой части Киева находилась церковь св. Илии, существовавшая при Игоре. Собственно город был распространен в 1037 году Ярославом, который обвел стонами прилегавшее к нему поле; остаток этих укреплений сохранился доныне в Золотых Воротах, на которых Ярославом же была поставлена церковь Благовещенья (Лавр., 6).

В XI в., по свидетельству, может быть, преувеличенному Дитмара, в Киеве было более 300 церквей и 8 торгов, но Начальная летопись упоминает только об одном торговище, бывшем первоначально на Подолье, и в 1068 г. переведенном на Гору (Лавр., 75). Важнейшие городские постройки находились на Горе; здесь летопись называет церковь св. Василия, поставленную Владимиром Святым на холме, где стоял прежде известный Перун (Лавр., 51), церковь св. Богородицы, (989-99; Лавр., 52) на площади, украшенной четырьмя медными конями и двумя медными же статуями, вывезенными Владимиром из Корсуня; близ нее двор Деместиков, на месте бывшего Ольгина загородного теремного двора (Лавр., 10), митрополья церковь св. Софии, построенная Ярославом в 1037 году. Тут же на Горе были, по всей вероятности, монастыри св. Георгия, и св. Ирины, основанные Ярославом (там же, 65), монастырь св. Димитрия, построенный Изяславом Ярославичем в 1051 году с церковью св. Петра и Павла, в которой погребен строитель ее Ярополк Изяславич (Лавр., 68, 88; Ник., I, 189), церковь св. Петра и Павла, поставленная митрополитом Иоанном в 1008 году (Ник., I, 112) и женский монастырь св. Андрея, основанный Всеволодом Ярославичем в 1086 году, и названный по имени дочери его Янки (Анны) Янчиным или Янциным (Лавр., 88, 154; Ипат., 12, 15, 21). На Подолье стояла церковь св. Илии. Кроме того, есть известие, что в Киеве еще до основания названных монастырей были монастыри греческие.

Из других построек летопись называет, кроме теперешнего двора Ольгина (Лавр., 23) ее городской двор и другой, княжий двор XI в. (Ярославов или Великий; Лавр., 73, 110), а также дворы: Гордятин и Никифоров на место Старого города, Воротиславль и Чудин, где был городской двор Ольги (Лавр., 10), Коснячков и Брячиславль. В окрестностях Киева, по той же стороне Днепра, находились: урочище Угорьское, часть высокого и стремнистого берега Днепра, против устья протока Черторыи, где была Аскольдова могила (Лавр., 10); здесь в XI в. стоял двор какого-то Ольмы и построенная им церковь св. Николая; далее Берестовое (980; Лавр. в XI в. Берестов) село с княжеским двором (Лавр., 98) и с церковью св. Апостол, поставленной Ярославом (там же, 67); оно занимало место теперешней крепости; близ него могила Тугоркана (тестя Святослава) "межи путем идущим на Берестовое и другим в монастырь идуще" (Лавр., 99), монастырь Печерский, основанный вскоре после смерти Ярослава подвижником св. Антонием (ветхий монастырь Лавр., 68), с каменной церковью св. Богородицы, построенной в 1073 году игуменом Феодосием (Лавр., 78-79); церковь св. Феодосия (1091) и, наконец, Выдобычи (Выдубичи) с монастырем св. Михаила Всеволожим (Лавр., 75, 88), и с Красным (княжим) двором, построенными Всеволодом Ярославичем (там же, 98). Все эти места находились от Киева вниз по Днепру.

На запад от Печерского монастыря, между ним и гор., урочище Клов, на котором Стефан, прежде игумен печерский, а потом епископ владимирский, основал монастырь св. Богородицы Влахернской, сожженный в 1096 году половцами (Стефанечь монастырь) и в 1108 году возобновленный (Лавр., 121); близ него Германечь монастырь, может быть, Германа, игумена монастыря св. Спаса на Берестовом (там же, 98); за ними далее на запад полагают село Предславино, отданное Владимиром Рогнеде (980; Лавр., 34). К северу от Киева, вверх по Днепру - гора Щекавица (теп. Скавица) с Олеговой могилой (Лавр., 16), и села Капичи и Дорогожичи (Дорожичи; там же, 32), где стоял Владимир, готовясь к осаде Ярополка, затворившегося в Kиeве, места, теперь неопределимые; впрочем, известно, что Дорогожичи были по Вышеградской дороге (Ипат., 100) под самым Киевским болоньем (там же, 90). На левом песчаном и лесистом берегу Днепра ближайшие к Kиeвy киевские места были: Ольжичи (Лжичи) или Ольгово село на Десне (946; Лавр., 25. Ник. лет., 1) как полагают, при истоки Черторыи; близ него (Ипат., 18) Городец (при повороте речки Радосыни или Радуни), в котором в 1026 году был заключен мир между Ярославом и Мстиславом, и в 1076 г. киевляне встретили тело князя Изяслава Ярославича (там же, 88); в 1097 г. здесь было сборное место приднепровских князей, восставших против киевского князя Святополка, по случаю захвата и ослепления Василька теребовльского (Лавр., 111), - и урочище Долобьск, где на съезде князей в 1103 году был решен поход на половцев (там же, 118). Тут же надо положить Любечь (Любчь), в котором состоялся известный сейм князей 1097 года (там же, 109) и который, действительно, нельзя приурочивать к местности Любеча черниговского, уже по тому одному, что все известные нам общие съезды южно-русских князей происходили в окрестностях Киева, а из обстоятельств 1097 г. не видно, почему бы на этот раз князья могли выбрать, вместо центрального Киева, незначительный черниговский городок125. Киевский Любечь был, как указывает Бороздин, близ озера Подлюбского, соединенного ручьем с Радосынью, к востоку от озера Долобского и к югу от Городца. Из других киевских городов летопись называет - по Днепру: Саков, на левом берегу Днепра, где в 1101 году происходили переговоры с половцами о мире (Лавр., 117); в 1095 году жители окрестностей этого города (засаковцы), вследствие нападений половцев, были переведены Святополком на правый берег Днепра (там же, 97) теп. Салков, м. на Днепре Полтавской губ. несколько выше впадения Курани126; Халеп (Поучение Мономаха; Лавр., 103, теп. Холопье м. при устье Стугны), порубежный город киевский на правом берегу Днепра; Святополч град, построенный Святополком в 1085 году на Витичевом холме для жителей городов, разоренных половцами (Лавр., 97), впоследствии Витичев город (теп. Витячево село верстах в пяти ниже Холопья); Заруб (1096; Лавр., 98), при котором была переправа через Днепр; в окрестностях его с XI в. кочевали торки и берендеи, в 1105 году побежденные половецким ханом Боняком (там же, 119), теп. Зарубинцы, на правом берегу Днепра, несколько выше устьев Трубежа127, наконец, упомянутый уже нами Родня город на устьи Роси. Сверх того, с XI в. известен на Днепре Канев и Корсунь (Керсунь), о которых нет, однако, летописных указаний; они упоминаются в Патерике Печерском. На притоках Днепра - по Припети: Туров (980; 32, 103, 110), Пинск (1097; 110), древлянские города - Вручай (977; Лавр., 31-32: теп. Овручь на Норине, с левой стороны вливающимся в Ушь), и Исъкоростень, взятый Ольгой в 946 году (там же, 23; теп. Искорость на Уше в южной части Овручского уезда), Выгошев и Дорогобуж (1084; 88, 114) на Горыни; на Здвиже, правом притоке Тетерева - Здвиждень град, по дороге из Киева во Владимир (1097; Лавр., 111; на месте теп. Здвижки, селения Радомысльского уезда), по Ирпени - Белгород (980; Лавр., 34. теп. м. Белогородка), любимый город Владимира Св., в 991 году вновь укрепленный им, был в 997 г. осажден половцами; в 1097 году в Белгороде был ослеплен Василько теребовльский; Желань сел. недалеко от Киева, при котором половцы разбили Святополка в 1093 году (Лавр., 94); теп. Жиляне или Жуляне сел. Киевского уезда на р. Борщаговке, правом притоке Ирпени; урочище Увятичи, на котором в 1100 году состоялся съезд князей (Лавр., 116), по всей вероятности на речке Вете, вливающейся в Днепр выше Стугны, на Стугне - Василев (Василив; 988; Лавр., 48), основанный, по всей вероятности, Владимиром Св., с церковью Преображенья, построенной этим князем в память избавления его от опасности в битве с печенегами, бывшей под этим городом в 996 году (там же, 54); Треполь, под которым рyccкиe князя были разбиты половцами в 1093 (там же, 94, теп. Триполье, при слиянии Красны и Стугны). На южной окраине Киевского княжества, в Поросье, как мы видели, Торцийск или Торческий град и Юрьев, Растовец, Ятин, Святославль, и в Побужье Бужский Острог и Выгошев замыкали собой ряд городов, известных здесь Начальной летописи.

 

ГЛАВА VII. Славяно-русское население Днепра. Характер известий о нем Начальной летописи. Географическое распространение северян. Славяне в пределах Хазарского царства. Тмутаракань. Радимичи и вятичи. Образование княжеств черниговского и переяславского. Посемье. Земля вятичей. Их рубежи и населенные места.

 

На восток от Днепра Начальная летопись указывает славяно-русские земли северян, радимичей и вятичей. Переходя к рассмотрению их географического распространения, нельзя не заметить, что вообще Начальная летопись сообщает о них несравненно меньше географических известий, чем о населении собственно Русской земли. Помимо того, что собственная Русь имела значение центра слагавшейся общерусской жизни, что в нем главным образом сосредоточивались события, в летописном описании которых ее география должна была выступить подробнее и обстоятельнее, - относительное богатство летописных известий о ней объясняется также самым происхождением Начальной летописи. При всей общности ее характера, все-таки очевидно, что она возникла в Киеве, и что составитель ее гораздо ближе и с большими подробностями знал события, совершавшиеся в Киевской Руси, чем в других краях молодого государства. Они представляли для него самый живой и существенный интерес, между тем как сведения о жизни в других частях Руси доходили до него только в общих, главных чертах, и в таком виде заносились в летопись. По этому известия летописи о восточном Поднепровье, "верхних землях", Подвинье, Новгородской области отличаются краткостью, отсутствием подробностей, причем естественно географические указания встречаются в них еще случайные, реже, чем в известиях о собственной Руси. Что касается юго-восточной Руси, то, кроме скудости летописных известий, изучение ее географии значительно затрудняется недостатком того важного материала, какой могут в известной степени представлять данные географической номенклатуры. Во весь древний период нашей истории юго-восточная Русь подвергалась постоянным опустошительным набегам соседних степняков, набегов, которые завершились конечным разорением ее от татар. Постоянная опасность извне не позволяла славянству утвердиться здесь с надлежащей крепостью, хотя бы и так, как оно могло утвердиться в Киевской Руси и в землях прикарпатских. Отсюда шли постоянные выселения на более безопасный север; места выселенцев занимали выходцы из других славяно-русских земель, но чаще всего они оставались незаселенными или же становились добычей степных варваров. После татарского погрома произошла полная смена населения юго-восточной окраины128. Такие перемены не могли не отразиться и на ее географической номенклатуре. Большая часть старо-русских названий не только топографических, но даже хорографичесвих исчезли в этих переворотах. Весьма немногие местности удержали те названия, под которыми они являются в кратких летописных известиях; названия племенные или староземельные, которые могли бы послужить указанием - конечно весьма шатким и сомнительным - при определении прежнего распространения славяно-русских ветвей или земель, - исчезли. В то же время неустойчивость и слабость населения, зависимость от азиатов не позволяли юго-восточному славянству развиваться свободно тем путем, каким шли другие славяно-русские ветви. Земли, сложившиеся у северян, радимичей и отчасти у вятичей, не могли достигнуть той самостоятельности и выработать такую отдельность, с какой являются земли по правую сторону Днепра. Их взаимные отношения были определены слабо и их деятельность по обеспечению рубежей от соседей, как соплеменных, так и инородческих, была, как кажется, ничтожной в сравнении с такой же деятельностью славян на запад от Днепра. Довазательства этому представляются, между прочим, в том, что до нашего времени в древних пределах юго-восточной Руси почти не сохранилось тех следов земельных порубежий, какие мы находим на правом берегу Днепра в многочисленных городках, стражах, воротах, осеках, межах, рубежах и т. п. Может быть, однако, что археологические исследования прольют новый свет на этот важный и темный вопрос древне-русской истории.

По известию летописи, область северян (север, северо264) простиралась по Десне, Семи (Сейму) и Суле; следовательно, она прилегала на западе к Полянской и Кривской землям, с севера к радимичам, жившим по Соже, на северо-восток к поокскому населению вятичей, представляя на юго-востоке и юге славяно-русскую украйну с кочевьями азиатских выходцев. Их западная окраина во всяком случае доходила до Днепра. Это видно из обстоятельств, сопровождавших раздел Русской земли между братьями Владимировичами - Мстиславом и Ярославом - в 1024 году, когда Мстислав тмутораканский, одержавши над братом победу в известной Лиственской битве, благодаря поддержке северян, добровольно уступил ему Киев, а за собой удержал Чернигов, - причем Днепр остался рубежом их владений. Мы видели, что в XII в. киевские владения простирались узкой полосой по левой стороне Днепра от низовьев Десны до устья Курани; но эти владения имели характер подгородных мест Киева, и даже в то время нисколько не ослабляли порубежного значения Днепра, разделявшего киевскую и черниговскую стороны. Что касается кривичско-северянского порубежья, то некоторые указания на него может представлять топографическая номенклатура волока, разделяющего течение Брягинки и Днепра. Здесь по правую сторону Днепра к юго-западу от Радули, лежат селенья Севки, и близ него - Сутава (к юго-востоку), Кривец (на юг), Новое Городище на р. Брягинке, далее на север опять Кривец близь м. Лоева и у верховьев Брягинки - Вышомеж. Такое совпадение данных современной географической номенклатуры на таком небольшом сравнительно пространстве не позволяет видеть в нем ничего случайного, и едва ли будет слишком смело допустить, даже основываясь только на этих данных, неподкрепляемых иными свидетельствами, что здесь, на этом Брягинско-Днепровском водоразделе, сходились рубежи земель Северской, Кривской, Радимичской и Полянской. По левую сторону Днепра северный предел северян составлял без сомнения водораздел между бассейном Сожи с Ипутью, который был занят радимичами, и полостью Десны (реки Свинь или Замглай, Сновь). Летопись указывает тут чернигово-северские города Любечь, теперь местечко на Днепре, Листвен (1024; Лавр., 64), который приурочивается к сел. Листвену, лежащему на юг от уездного города Городны, на ручьях, вливающихся в Сновь с левой стороны, Ропеск (1159; теперь Ропск Старый в Новозыбковском уезде, в 35 верстах от уездного города на р. Ирне), Новгород, за которым удержалось по преимуществу название Северского. На подробных картах этого края замечаются, кроме Городни на речке того же имени, через Смячь вливающейся в Сновь, еще несколько названий, которые нельзя опустить из виду при определении этнографического распространения северян, а именно: (Страшиво-Страживо? к юго-западу от Стародуба и верстах в 10 от него к северо-западу) Рубежное, близ которого сел. Большой и Малый Кривець (в Новозыбковском уезде), а также Городище у Судости в Стародубском уезде, к юго-востоку от уездного города, и вблизи Погара, древнее название которого Радогощ едва ли не сохранило след племенного наименования радимичей.

Далее на север по Десне северянские поселения простирались между радимичами и вятичами. Земельный рубеж с вятичами должен был проходить по Окско-Деснянскому водоразделу, где летопись указывает в XII в. местности, которые хотя и принадлежали в Черниговскому княжеству, но тем не менее не причисляются ей к земле вятичей, и которые, следовательно, могут быть отнесены к области северских заселений. Таковы Болдыж лес (1145; Ипат., 26), урочище на пути из Путивля и Севска в Корачев, там, где теперь указывается сел. Болдыж у гор. Дмитровска Орловской губ., Корачев, Магощ130 (1147; Ипат., 30), Дьбрянск (Брянск; 1147; Ипат., там же), Въщиж (1143; Ипат., 19), на Десне в 40 верстах выше Брянска. Здесь, на этом водоразделе, в холмистой и лесистой местности по восточным границам теперешних Дмитровского и Карачевского уездов замечаются теперь городища: Криво-Городище на Кроме, левом притоке Оки, Волоцкое Городище в южной части Карачевского уезда, Верхний и Нижний Городцы по дороге из Севска в Карачев, к западу от Городища Водоцкого, близ них несколько далее на запад Городи на ручье, с юга вливающемся в Деснянский приток Навлю и др. Как далеко на север за верховья Десны простирались северянские заселения указывают названия левого притока Москвы реки Северска, известного под этим именем с начала XIV века и города Свирельска, бывшего Черниговской волостью, на рязанском порубежье131. Впрочем, в этом краю, как уже было сказано выше, первоначальное население составляло инородческое племя мери, и славянство является здесь населением пришлым, хотя и в весьма отдаленное время. Сколько можно судить по топографической номенклатуре, колонизация шла сюда с разных концов восточного славянства и главным деятелем в ней было великое племя кривичей.

Юго-восточные расселения северян шли по Семи (Сейму) с областью которого Подесенье сближается рекой Севой, вливающейся в Десну через Нерусу. Здесь только указывает их летопись, но есть много оснований думать, что они простирались даже в эпоху образования Русского государства гораздо далее на восток и юго-восток, в область Северного Донца, известного на Руси под именем Дона, как то видно из описания похода на половцев в 1111 г.132, и в область самого Дона. По известиям мусульманских писателей IX-Х века, славяне составляли в Хазарии, простиравшейся по Дону и Волге до Кавказского хребта, не только значительную часть городского населения, но довольно многочисленное оседлое, следовательно, деревенское или сельское население, из которого, как свидетельствует Баладури, сирийский вождь Марван, в набеге на Хазарию, вывел до двадцати тысяч славян. Нет нужды ни предполагать в этих славянах те славянские ветви, которые по известиям нашей летописи платили дань казарам (т. е. северян по Десне, Семи и Суле, вятичей, радимичей и полян), ни отвергать справедливость этого известия, опираясь только на том соображении, что сирийский вождь не мог проникнуть так далеко в глубь Восточно-европейской равнины, на Днепр, Сулу, Сейм, Сож, Оку: он нашел оседлое славянское население в пределах самой Казарии, в плодородных поречьях Северного Донца и Дона.

По прямому свидетельству Массуди, еще в его время (во второй половине Х в.), русские и славянские племена языческой религии обитали в пределах Казарии: они имели особого судью, который судил их по закону язычества, то есть по закону разума; русь и славяне составляли войско царя и его прислугу. Самый Дон у многих из мусульманских писателей, вообще хорошо знакомых с восточными окраинами Европейской России, называется славянской рекой. Это название, еще чаще придаваемое Волге, должно было явиться не только вследствие того, что верховья этих рек лежали в земле славян, но и в силу того, что на их побережьях и в их полости славянство, если и не было населением, преобладающим по численности, то заявило себя достаточно самобытной и сильной деятельностью среди кочевого и перемежающегося азиатского населения. Это название дает также основание предполагать, что на юго-востоке равнины славянство могло простираться, по крайней мере, до нижнего течения Волги, которая у теп. Царицына отделяется такии незначительным волоком от полости нижнего Дона.

Существование Тмутаракани, славяно-русской колонии на устьях Кубани, начало которой относят обыкновенно к Х в., показывает, что славянское население в глубокой древности доходило по черноморскому побережью до Кавказских гор, в соседство ясов, касогов и обез133. Сильное Хазарское царство, опираясь само главным образом на славянство, обеспечивало славянству, жившему в его пределах, спокойное существование. С падением его под ударами русских князей Олега и Святослава, с подчинением его территории власти Руси, единоплеменное или родственное славянское население, естественно, должно было получить перевес над инородческим населением. Связь с Поднепровьем через низовья Дона и Донца, по левым притокам Днепра, очевидно, усилилась. Торжество христианства в Поднепровской Руси отразилось в Тмутаракани основанием особого епископства, стоявшего с Kиевом в близких и частых сношениях.

Окруженная со всех сторон враждебными соседями, горными ясами и касогами с юга, греками с запада, азиатскими степняками, постоянно наплывавшими с востока, Тмутаракань, пока не пала окончательно в конце XI в., служила убежищем и приютом для многочисленных выходцев из разных концов русского славянства, которых влекли туда жажда воинской деятельности, чести и добычи, отчасти же недовольство своим положением на Руси. Здесь, в местном населении, князья-изгои легко находили себе дружину и союзников в воинственных инородцах, и воинов в местном славянстве. Так, мы видим, что первый тмутараканский князь Мстислав Владимирович, предъявивши свои права на владения в Приднепровской Руси, является с инородческой дружиной, казарами и касогами, и с воинами-северянами. Постоянная связь Тмутаракани с Черниговом, зависимость ее от черниговских князей, которая признавалась на Руси делом законным и бесспорным134, могла основываться только на племенном или земельном сродстве ее славянского населения с населением Подесенья, Посемья и Посулья и заставляет видеть в славянском населении этого края разветвление северян. С падением власти русских князей в Тмутаракани, с усилением азиатских кочевников на Понтийском побережье, славянское население на юго-восточной окраине исчезает. С начала XII в. его крайние следы замечаются только на Дону, т. е. собственно теперешнем Северномь (Северском) Донце, но уже среди господствующего и преобладающего инородческого населения. В городе Шарукани видно население, близкое русским воинам, по крайней мере, по вероисповеданию, очень может быть, по языку и происхождению135. В конце XII в. крайним славяно-русским пунктом был город Донец, в котором знаменитый Игорь Святославич нашел безопасный приют после одиннадцати дневного бегства из половецкого плена136. Как далеко на юг простирались славянские поселения на восточной стороне Днепра неизвестно. К концу Х в. мы застаем их окраины на Суле реке, но если и здесь славянское население было также принуждено постепенно отступать к северу перед наплывом степных инородцев, как то было на западной стороне Днепра, то необходимо допустить, что их первоначальные поселения заходили гораздо далее на юг.

Ближайшими соседями северян были радимичи, поселения которых Начальная летопись указывает по р. Сохе. Эта ветвь восточного славянства занимает в ряду других ветвей, по степени самостоятельности, с какой они являются в эпоху образования русского государства едва ли не последнее место. Нет сомнения, что они, как и соседи их вятичи, выделились из среды славянства позднее других. Во времена летописца еще сохранялись предания об их общем происхождении от ляхов, об их родоначальниках Радиме и Вятке, - предания, каких летопись не знает уже относительно других племен и земель, и которые поэтому могут служить признаком более позднего обособления по-окского и по-сожского населения из общей массы славянства. Весьма вероятно, что земельный союз общин и волостей, особенно у радимичей, по самой недавности его образования, не успел еще окрепнуть к эпохе заложения русского государства, и что в этом надо искать причину незначительности роли, которую занимала земля радимичей в период, обнимаемый Начальной летописью. Сообщив предание об их происхождении, летопись опускает их в рассказе о племенах, плативших дань казарам, хотя они и принадлежали к их числу. Из обстоятельств, которыми сопровождалось подчинение радимичей Руси видно, как слабо и несамостоятельно было это племя, даже в сравнении с северянами и вятичами, которые, как окраинное население, более подвергались внешним опасностям, и, по-видимому, должны были бы оказать по отношению к Руси менее устоя, чем защищенные ими радимичи. Последние приняли власть русских князей без борьбы и сопротивления, путем переговоров. "Посла, говорит летопись под 884 годом (Лавр., 10), Олег к Радимичем, рька: кому дань даете? они же реша: Козаром. И рече им Олег: не дайте Козаром; но мне дайте, - и въдаша Ольгови по щелягу, якоже Казаром даху". Далее летопись, упомянув их в числе племен, принимавших участие в Олеговом походе на греков, забывает их почти до самого конца Х в. Последнее известие о радимичах также мало говорит в пользу их земельной особности и самостоятельности, и, как взятое, несомненно, из народного предания, отразило в себе довольно неуважительный взгляд тогдашней Руси, т. е. Киевского Поднепровья, на это слабое племя. Победа, одержанная над радимичами на р. Пищане воеводой Владимира Святого Волчьим Хвостом в 984 году, подала повод Руси "коритися" им "глаголюще: Пищаньцы волъчья хвоста бегають" (Лавр., 36). В эпоху составления Повести временных лет радимичи платили дань Руси и везли повоз (там же).

Все эти краткие известия свидетельствуют о крайней слабости радимичей, как отдельной земли; но еще больше она доказывается отсутствием в летописи даже самых отдаленных намеков на существование у них городов, которые имели бы центральное значение для их земли; видно, что племя это, войдя в состав Черниговского княжества, очень скоро потеряло всякую тень самостоятельности. Конечно, еще в XII в. летопись пользуется именем радимичей для обозначения одного из путей из Киевского Поднепровья в Суздаль (Ипат., 77); но едва ли можно принять это в доказательство тогдашней особности их земли. Напротив, два города, известные в XII в. в Посожьи, Чичерск (1159; Ипат., 84) и Гомъи (1142; 54) являются простыми волостями черниговских князей, не составившими даже особых уделов, между тем, как в других княжениях старо-славянские земли легли в основу удельного расчленения. Как кажется, здесь надо искать причин недостатка как летописных свидетельств, так и указаний современной топографической номенклатуры для определения - сколько-нибудь приблизительного - географического распределения радимичей. Как кажется, однако, область Сожи, где указывает их летопись, была занята ими не вся. В южной части ее радимические поселения могли сходиться с кривскими с одной стороны, и с северскими с другой. На волоке, отделяющем нижнее течение Сожи от ложа Днепра, мы видим (в северном углу Речицкого уезда) Кривск на р. Узе, и близ него Радеев; затем в южной части Рогачевского уезда Городец на р. Ржавце и Городок близ верховьев сожского притока Чечоры, и несколько севернее Городец с окрестными селениями Кривском и Сытоками. Далее на север (в тепер. уездах Старобыховском, Чауском и Чериковском) вовсе незаметно радимичских наименований, за исключением Радимли на р. Проне. Здесь преобладают кривские названия, так что весьма вероятно, что область верхней Сожи, по крайней мере, от устья Вехры, на которой в XII в. мы видим смоленский город Мстиславль (1156; Ипат., 80), была занята кривскими заселениями, и радимичи не успели в ней утвердиться.

Порубежье с северянами мы старались определить выше, именно водоразделом Посожья со Сновью, хотя есть основание предполагать, что восточные - может быть, колонизационные - расселения радимичей или заходили в глубь Северской земли, или же, может быть, даже окружали ее с северо-востока, отдаляя ее от поокского населения вятичей. На такое предположение наводит целый ряд местных названий, напоминающих радимичей, который замечается в области Десны, Сейма и верхней Оки. Так, мы видим - в области Десны, кроме Радогоща, Радоща, известного уже с XII в. (1155; Ипат., 73, теперь Погар на Десне), Радомку к западу от Новгорода Северского на Олешне, притоке Убеди, речку Пещань, с левой стороны вливающуюся в Десну, близ селений Радчина, Радинского и Радушина в южной части Брянского уезда, Радовище на речке Радовище, вливающейся в Вытебеть, Карачевского уезда, речку Радицу, левый приток Болвы (на юге Жиздринского уезда), на Нерусе Радогощ, ниже Дмитровска, и на одном из левых притоков ее, к юго-западу от Дмитровска Радогощ (тут же к юго-западу от Севска Ратковичи); в области Сейма - Радубеж, Радегощ, Радудичи. Обилие местных названий, сходных с земельным именем радимичей в области Оки, указывает, что и радимичская ветвь славянства принимала деятельное участие в колонизации этого первоначально финского края.

На правой стороне Оки такие названия не заходят севернее Упы, в области которой лежат Радугощ и Радушное, к северо-востоку от Одоева, тогда как по левым притокам Оки они замечаются в области Жиздры, Угры, Протвы, даже Москвы реки, хотя и в весьма незначительном числе. Крайней на северо-востоке ветвью русского славянского населения были родственные радимичам вятичи. Их географическое положение летопись определяет Окой; но и это определение, подобно многим другим летописным указаниям, можно понимать только, как приблизительное и общее, ибо, по свидетельству этнографического введения той же летописи, еще в ее время на нижнем течении Оки, "по Оце реце, где потече в Волгу", сидело финское племя муромы; сверх того, мы видим, что поселения мери и мордвы должны были заходить также в область средней Оки. Таким образом, земля вятичей занимала только часть Окской полости. Описание известной борьбы между Мономашичами и Ольжичами XII в., в которой земля вятичей является одним из главных мест действий, дает некоторую возможность определить, что именно разумелось под вятичами в этом веке, - а свидетельство XII в. имеет, конечно, важное значение для уяснения географического распространения этого племени в более раннее время. Из похода Изяслава Мстиславича киевского иа Святослава Ольговича в 1146 году видно, что в то время крайними на востоке черниговскими городами, не входившими в состав вятичей, были Корачев и Дьбрянеск (1146; Ипат., 28 и слл.) в Подесенье. Были ли то северские или радимичские города, неизвестно137, но, по определенноому указанию летописи, земля вятичей отделялась от Корачева лесом, и ближайшим к ним вятичским городом является Козельск на Окском притоке Жиздре. Такими же черниговскими волостями, не принадлежавшими, однако, к земле собственно вятичей, являются Обловь или Блове с городом того же имени, несомненно, местность по течению левого притока Десны Болвы, Болдыж лес, на пути из Севска в Корачев, и Магощ, так что лесистый и холмистый водораздел между деснянскими притоками Нерусой, Навлей, Ровной и Болвой с одной стороны и Окским притоком Жиздрой с другой может быть принят западным порубежьем земли вятичей. С юга их расселения едва ли не ограничивались порубежьем Зуши, ибо в половине ХII в. город Мченеск (Мценск) является уже вне Вятичской земли138. Как далеко на север простирались коренные поселения вятичей, - определить трудно. С этих сторон они сходились с инородческими племени мери, мордвы, мещеры, которые должны были издавна отступить перед их колонизационным движением вниз по Оке и вверх по ее притокам, из которых только важнейшие носят инородческие названия, то есть были первоначально заняты инородцами, тогда как славянские наименования большинства второстепенных рек и их притоков указывают, что их побережья было впервые заняты и культивированы славяно-русскими поселенцами, и что эти поселения должны восходить к глубокой древности139. По географической связи области верхней Оки с Москворечной и Клязменскими полостями, которую мы старались выяснить выше, можно, кажется, заключать, что в колонизации, по крайней мере, южной части Ростово-Суздальской области XII в. вятичи издавна принимали деятельное участие, хотя связь этой области с кривско-словенскими землями, замечаемая с первых времен нашей истории, дает основание признавать более деятельное участие в этой колонизации за поильменскими и поднепровскими славянами. Мы видим, что в эпоху образования Русского государства они стояли уже твердой ногой в области нижней Оки, проникнув, конечно, через Клязьму в Муром, который, по летописному преданию, входил в состав владений первого русского князя. Что касается расселений вятичей на восток, то по летописным известиям XII в. следует заключить, что земля собственно вятичей того времени простиралась от Зуши вниз по Оке, ограничиваясь ее течением с северо-запада, до Осетра, за котором начинались земли, первоначально занятые мордвой, в эпоху Русского государства уже колонизованные выходцами из разных концов восточного славянства. В эпоху Начальной летописи колонизационное движение в эту сторону перешло за область Прони, ибо основание Рязани на Оке, ниже устьев Прони, города, сделавшегося в XII в. центром отдельной княжеской волости, следует отнести не позже, как ко второй половине XII в. На юго-восток они могли доходить по Сосне до верхнего Дона и Воронежа, в соседство северских расселений. В это время чисто вятичскими городами являются Козлеск или Козельск (на Жиздре), Дедославль, где в 1147 году черниговские князья Давидовичи созывали вече вятичей (Ипат., 29, теп. Деделова Слобода, к юго-востоку от Тулы на Шивороне, притоке Упи; близ истоков Осетра сел. Дедиловские Выселки); Лобынск (Люблинец Амосов) против устья Протвы, Неринск, как, вероятно, у устья Нары, и Колтеск, теп. Колтово на Оке, выше Каширы, - были порубежными вятичскими городами с Ростово-Суздальской землей (1147; Ипат., 28-29). В этих пределах открываются следы единственного города вятичей, известного начальному летописцу, именно Корьдны, о походе на которую упоминает Мономах в своем Поучении (Лавр., 103). Она приучивается к подобнозвучащим теперешним местностям - Карнадьи, что на Зуше, к северо-востоку от Новосиля или к Карникам и Карничкам, что на речке Карнике, через Шату вливающейся в Дон, к востоку от Тулы. Может быть, остатки земельного имени вятичей сохраняются доныне в названиях селений Вятского на р. Старке в Тарусском уезде, по Калужской дороге в Серпухов, Вятчина на р. Святице по дороге из Мосальска в Ельну.

Земли северян, радимичей и вятичей вошли в состав Русского государства в разное время и на различных условиях; но, благодаря географическому положению своему, уже в период Начальной летописи они являются в тесной связи между собой. О подчинении радимичей киевским князьям мы имели уже случай говорить. Признав над собой добровольно, по соглашению, власть Олега, освобождавшую их от казар, в 885 году, они через сто лет сделали неудачную попытку восстать против Киева и затем почти без следа исчезают из истории. Несколько раньше были подчинены северяне, обнаружившие по отношению к Руси более земельной самостоятельности и особности, что указывает на большее развитие общественное и политическое, которое подтверждается, как будто бы, и самой летописью. Покорение их Олегом, которое летопись относит к 884 г., совершилось не без борьбы. Олег должен был лично предпринять поход на них, и из краткого летописного известия видно, что он встретил сопротивление главным образом в той части Северянской земли, которая стояла в более тесной связи с казарами140. Чтобы удержать за собой северян, он возложил на них "дань легку". Близость неприязненных и еще сильных соседей, казар, заставила киевских князей обращать особенное внимание на эту окраинную землю. Уже при Олеге у поднепровских северян возникли княжеские города Чернигов и Переяславль, мало-помалу сделавшиеся центральными пунктами - первый для северянского Подесенья, второй - для Посулья. Как известно из Олегова договора с греками, в них сидели князья "под Олегом суще", и на них взяты с греков особые уклады. Здесь они являются уже со значением первенствующих городов на Руси после Kиевa. То же самое замечается и в Игореве договоре. Нет сомнения, что уже в это отдаленное время, под влиянием Чернигова и Переяславля, стало ослабевать земельное единство северян, что у них тогда еще начали вырабатываться волости, во второй половине XI в. окончательно сложившиеся в особые княжения Черниговское и Переяславское. Тем не менее, из раздела Русской земли между сыновьями Владимира Святого, и из последующего хода событий нельзя не заключить, что в Х и в начале XI в. русским центром Северской земли служила отдаленная Тмутаракань. При Владимире Святом Тмутаракань является единственным княжеским уделом на восточной стороне Днепра, уделом, в который должны были входить все славянские земли по левую сторону реки, подчиненные Руси. То была волость Владимирова сына Мстислава, в борьбе которого с братом Ярославом усматривается, как было замечено выше, такая тесная связь Тмутаракани с северским населением. Усиление Тмутаракани было естественным последствием войн Олега и особенно Святослава с казарами и походов русских дружин, которые, разрушив Казарское царство, раздвинули пределы Русского государства до Кавказских гор. Необходимость борьбы с кочевыми выходцами из Азии, с соседними горными племенами и греками заставили русских князей выбрать эту окраину центром своей военной и административной деятельности на юго-востоке и притянуть к нему славяно-русские земли восточного Поднепровья. Впрочем, невыгоды такого центра скоро обнаружились. В начале XI в. Мстислав, овладев левым побережьем Днепра, перенес свой стол в Чернигов, и уже с того времени Тмутаракань снизошла на степень второстепенного удела Черниговского княжества. Попытки князей-изгоев оторвать ее от Чернигова и образовать из нее отдельную и самостоятельную волость не имели успеха и лишь способствовали ослаблению ее связи со славяно-русским миром, поднимая в ней инородческие элементы. Отдаленность ее от Поднепровья, слабость местного славяно-русского населения и усиленный наплыв азиатских кочевников-половцев повели за собой падение в Тмутаракани русской власти. К концу XII в. она выходить из ряда русских волостей. Летопись говорит о ней в последний раз под 1094 годом, а из XII в. о ней дошло до нас только имя в поэтических сказаниях Слова о полку Игореве141.

Раздел русских земель между сыновьями Ярослава окончательно закрепил распадение Северской земли на княжества Черниговское и Переяславское. Составляя юго-восточную окраину русских владений со стороны степей, оба они имели задачей служить оплотом Руси против степных варваров, сдерживая их нападения. Эта задача обусловила во многом их исторические судьбы; но для Переяславского княжества, открытого для степняков с востока и юга, исполнение ее было труднее, чем для княжества Черниговского, защищаемого им с юга. Поэтому, несмотря на богатую природу, на выгодное положение при Днепре, князья, сидевшие в Переяславле, действительно "много бед принимали от рати и голода" (Поучение Мономаха, 103), и по отношению к Чернигову он всегда занимал второе место. Естественно, что при таких условиях, он не мог достигнуть самостоятельности, и с конца XI в., с усилением кочевых орд, он вступает в тесную связь с Киевом, составляя почти не более, как удел Киевского княжества142.

Переяславское княжество занимало область по Трубежу, Супою и Суле до Ворсклы, простираясь на север и северо-восток до верховьев этих рек, до водораздела их с областью Десны и Сейма с одной стороны, Северного Донца с другой. На северо-западе оно примыкало к собственно киевским владениям, находившимся на левой стороне Днепра, где, как это видно из известия ХII в., рубеж шел по р. Корани (1139; Лавр., 134, теп. Барани, левому притоку Трубежа), затем к устью Осетра, мимо киевских владений, узкой полостью пролегавших по днепровскому побережью. Что касается южной границы, то, как и на киевской стороне, она изменялась соответственно ходу борьбы Руси со степняками. Известие о деятельности Владимира Святого в этом краю, первое, записанное в Начальной летописи, указывает самые южные города, основанные этим князем, на р. Суле (Лавр., 52); в них были поселены "лучшие мужи от Словен и от Кривич - и от Чуди и от Вятич" - явный знак, что местное славянское население было тогда слишком слабо, или же что его вовсе не было на этом южно-русском порубежье, что оно уже отступило в более безопасные места от нападений печенегов. Но как ничтожны были вновь основанные города для защиты Переяславля, видно из последующих летописных известий. Уже при Владимире Святом, под 902 годом, летопись говорит о набеге на Переяславль печенегов, пришедших из-за Сулы. Встреченные князем на Требеже, они были прогнаны, благодаря русскому богатырю, который "перея славу" у богатыря-печенежина (там же, 53). Как известно, с этой победой летописное предание связывает основание Переяславля, впрочем, несомненно существовавшего ранее. Весьма вероятно, что новое укрепление, перестройка этого города подала повод к летописной легенде, тем скорее, что она представляла наглядное объяснение происхождения его названия. Хотя Борис Святой, отправленный из Киева на печенегов (1015), не нашел их в пределах Переяславского княжества, но тем не менее все известия до конца XI в. указывают, что местом борьбы их с русскими князьями служили окрестности Переяславля, тогда как на юго-востоке они свободно проникали до Подесенья и Посемья. Так, в 1017 г. Святополк, поддерживаемый печенегами, был разбит братом Ярославом на р. Альте (Лавр., 62); в 1067 г. на Альте же киевский, черниговский и переяславский князья нанесли поражение половцам (там же, 74); в 1078 г. была битва с ними у Нежатины Нивы, теп. Нежина (там же, 86)143, битва, в которой пал великий князь Изяслав; в следующем году половцы с изгоем Романом черниговским подходили к Воину, теп. Войнице в 11 верстах к югу от Переяславля на р. Броварке; Всеволод, бывший тогда в Переяславле, заключил с ними мир (там же, 87). Как кажется, уже тогда Русь поняла необходимость ограждать свои степные порубежья от "диких" кочевников теми из их сородичей, которые начинили привыкать к оседлости, и находили выгодным признавать себя в зависимости от русских князей. С конца XI в. на киевской стороне Днепра становится известен Торцийск, Торческ, Торцийский град, гор. торков, прежде кочевого, а тогда уже полуоседлого населения.

Несколько ранее известны торки, поселившиеся на левой стороне Днепра и признававшие над собой власть переяславского князя. По указаниям XII в., они занимали область в окрестностях Баруча, города, лежавшего близ городов Бронь-Княжа (1125; Лавр., 129), тепер. Браницы в Кролевецком уезде на речке Грабаровке, левом притоке верхнего Трубежа, Нежатина (1135; Лавр., 132), Городна (там же), теп. Городня на Сможе, с левой стороны впадающей в Удай выше Прилук, - и Серебряного (Ипат., 107) тепер. м. Сребного, Прилукского уезда, по Роменскому тракту, на р. Лысогоре; т. е. или в северной части Прилукского или в южной Нежинского уезда, может быть, в окрестностях тепер. хутора Барышовцова, принадлежащего сел. Носовке (Нежинского уезда на границе с Прилукским). Впрочем, это полуоседлое население не всегда оправдывало ожидания русских князей, и весьма часто обнаруживало враждебность против них и коренного славянского населения. В 1080 г. по известию Начальной летописи, переяславские торки заратились на Русь, и были усмирены Владимиром Мономахом (Лавр., 87). В первой четверти XII в. торки сами бежали из Русской земли (1120; Лавр., 128), вместе с печенегами (1121; Ипат., 8), - "и тако мятущеся сде, онде, и тако погыбоша".

В то же время берендичи были прогнаны Мономахом (там же). Несмотря на то, и позднее замечаются остатки этого порубежного полукочевого-полуоседлого населения Переяславской области, в тех же тордах, а также в турпеях, державшихся окрестностей Переяславля (1150; Ипат., 50) и в коуях черниговских (Ипат., 130). Может быть, благодаря этому живому оплоту на южном порубежье Переяславского княжества, но более всего энергичной деятельности Мономаха, в концу XI в. кочевники были принуждены ограничить свои опустошительные набеги областью Сулы, ие заходя севернее побережьев среднего Удая. В это время переяславцы только два раза видели нападение их на окрестности своего города, в 1096 г., когда половецкий хан Куря сжег Устье, по всей вероятности, Трубежа (Лавр., 97), и в 1107 г., когда знаменитый Боняк захватил коней у самого Переяславля (120)144. По Удаю и Суле мы видим ряд укреплений, которые или были возобновлены или вновь поставлены Мономахом. Они сдерживали нападения половцев. Таковы были - по Суле: Ромен (теп. Ромны), к которому ходил на половцев Мономах с Олегом черниговским (Поуч. Мономаха, 104); Песочный, раэоренный половцами в 1092 г. (Лавр., 92)145, Къснятин (теп. Свнятин м. Лубенского уезда) и Лубен (Дубны), подвергавшиеся нападению Боняка (Поуч. Мономаха, 103), Горошин, в 1086 г. взятый половцами (Поуч. Мономаха, 103), теп. Горошин на границе Хорольского уезда с Лубенским; по Удаю: Прилук, теп. Прилуки, и Переволок (1092; Лавр., 92), теп. Переволочное, к востоку от Прилук. В степных походах, которых необходимость для ослабления половцев была впервые указана Мономахом, рyccкиe князья проникали за Хорол (1086; Поуч. Мономаха, 103; 1107; Лавр., 120), Голтав, притоки Псела, и на юго-восток до Дона; но здесь уже не видно следов постоянного оседлого населения; здесь начинались половецкие вежи и кочевья.

Что касается юго-восточного и восточного рубежей Переяславского княжения, то они, очевидно, заходили гораздо далее за область Сулы, захватывая верхнее течение не только этой реки, но и Псела, Голтвы, и, может быть, Ворсклы. Указания на это представляют немногие данные, сообщаемые Начальной летописью и ее ближайшими продолжениями. Начальная летопись называет здесь только два города - Старую Белувежу и Римов (Поуч. Мономаха, 103, 104), под которыми половцы потерпели поражение от Мономаха. Римов скорее всего приурочивается в теп. сел. Римовка, на притоке Псела, Груне, к северо-востоку от Гадяча. Положение Старой Беловежи определить нельзя; но, во всяком случае, ее не следует смешивать с черниговским городом Белой Вежей, возникшим несколько позднее, и остатки которого сохранились доныне у немецкой колонии Белемешь, близ верховьев Остра146. По прямому свидетельству Мономаха Старая Белавежа находилась на Суле или за Сулой, к востоку от Прилук. Известие южно-русской летописи 1149 года о том, что Юрий Долгорукий целый месяц ожидал у этого города союзников своих - половцев, готовясь к походу на Переяславль, указывает, что то был крайний украинный город на степном рубеже (Ипат., 42). В известиях о событиях XII в. летопись называет поселение Лтаву на реке Ворскле (1174; Ипат., 107), вероятно, порубежное укрепление на месте теп. Полтавы. Несколько позднее начало половецких кочевий. Мы видим за р. Мерлью, левым притоком Ворсклы (1183; Ипат., 128). В каких отношениях к Переяславлю находился город Донец, упоминаемый в летописном рассказе об известном походе на половцев Игоря новгород-северского 1185 года (Ипат., 134), - тянул ли он к Переяславлю или к черниговскому Посемью - определить невозможно. На северо-востоке переяславский рубеж должен был проходить первоначально у сближающихся между собой верховьев Ворсклы, Псела и Сулы, по холмистому водоразделу их с Посемьем. Между Посемьем и переяславскими владениями простиралось поле (1127; Ипат., 35). Здесь в XII в. мы видим значительные порубежные городки-укрепления - Попаш и Въяхань (там же), точное положение которых, впрочем, неизвестно147. Но в конце XI в. в эпоху борьбы Мономаха со Святославичами, к Переяславскому княжеству принадлежала также область левого притока Сейма Выря с городом Вырем или Выревым148, которая стоит, однако, в естественной связи с Посемьем и потому уже должна была первоначально принадлежать к этой окраине Черниговского княжества. Такое предположение подтверждается сверх того постоянными стремлениями черниговских князей овладеть этой областью, стремлениями, которые в половине XII в. увенчались желанным успехом. Дело в том, что Посемье было одинаково важно и для Чернигова, и для Переяславля, ибо оно служило обычным путем из поля в Северскую Русь для половцев, в которых черниговские князья находили себе постоянных союзников. Естественно, что, враждуя с ними, Мономах понимал необходимость затруднить сношения Святославичей с кочевниками, перерезать пути, которыми ходили степняки к своим русским союзникам, и озаботился овладеть в Посемье Вырем, как ближайшим пунктом в своей Переяславской волости. В Поучении своем он говорит о нападении нa Вырь половецких ханов Аепы и Боняка (Лавр., 103); в 1113 году половцы, думавшие воспользоваться смертью Святополка киевского и смутами, кавих они тогда ожидали на Руси, были отражены от Выря соединенными силами Мономаха и Олега (Ипат., 4).

Как кажется, Выревская волость была возвращева черниговским князьям во второй половине XII в., когда киевским столом овладел их постоянный союзник Юрий Долгорукий. В 1147 г. выревцы отвечали на угрозы Всеволода Ольговича и Юрьевича "отдать их Половцам в полон", что их князь - Изяслав (Мстиславич). С 1160 г. мы уже видим в Выреве черниговских князей (Ипат., 87). На севере переяславско-черниговский рубеж шел по тому же водоразделу между Посемьем с одной стороны, и притоками Сулы, а также Супоем и Трубежем с другой до киевского рубежа на восточном побережье Днепра. Из населенных мест Переяславского княжества летопись знает упомянутые уже нами Переяславль, который в XII в., в отличие от других одноименных городов, получил название Русского, на Трубеже, стольный город княжения, и в эпоху Начальной летописи митрополья149. В 1008 г. в нем построена первая, известная по летописям, церковь Воздвижения Креста (Никон. лет., I, 112); но лучшими постройками собственно город был обязан главным образом строительной деятельности митрополита Ефрема, который, окончив каменный храм св. Михаила, заложенный князем Всеволодом в своем монастыре (Всеволожем), построил новые церкви - св. Феодора на городских воротах и св. Андрея у тех же ворот; сверх того он поставил "строенье баньное, сего же не бысть преже в Руси", и заложил каменный город, начиная от церкви св. Феодора (1089; Лавр., 89). В 1098 году на княжем дворе Мономах положил основание церкви св. Богородицы.

В окрестностях Переяславля находились - к востоку, по левую сторону Трубежа валы (1095; Лавр., 97; как кажется, это урочище называлось также Обровью (Поуч. Мономаха, 103), и селенье, - может быть, городок, Воин, у которого в 1079 году Всеволод заключил мир с половцами (Лавр., 87), на месте теп. сел. Войницы на р. Броворке к югу в семи верстах от города; к северо-западу от города на р. Альте - Летьское поле, урочище, на котором был убит св. Борис, и место битвы, решившей усобицу Святополка и Ярослава Владимировичей (1019; Лавр., 62). Далее вверх по Трубежу - Бронь княжь - теп. Браница на притоке Трубежа Грабаровке; и близ него Баруч - может быть, Барышовцев у м. Носова; в области Сулы, по Удаю, Прилук, и Переволок, по самой Суле - Ромен, Песочен, Къснятин (Свнятин), Лубен, Горошин; здесь же надо предположить уроч. Съжицу, место битвы князей киевского Изяслава и черниговского Всеволода со Святославичами и половцами к 1087 году (Лавр., 85); оно приурочивается, не без вероятия, к побережьям правого притока Сулы Оржицы, на котором теперь находятся местности Городище (Пирятинского уезда), и местность Воронице, откуда Мономах начал один из своих походов на половцев (Поуч. Мономаха, 104), может быть, теп. Вороницы на Слепороде, вливающемся в Сулу с правой стороны, несколько ниже Лубен150. Лукомль, упоминаемый в описаниях событий второй половины XII в., как городище (1179; Ипат., 122), в эпоху Начальной летописи мог еще быть одним из посульских городов, на месте теперешнего Лукомья между Лубнами и Горошиным; Варин, у которого Мономах взял половецкие вежи и которого, по смыслу летописного известия, следует искать на Переяславской стороне Днепра, принадлежит к местностям неопределенным.

Собственно Черниговское княжество только во второй половине XI в. получило значение отдельного и самостоятельного княжения. При разделе русских земель между сыновьями Ярослава (1054), оно составило удел князя Святослава. Неудачная попытка его овладеть, при жизни старшего брата Изяслава, старейшим киевским столом вопреки господствовавшим понятиям того времени о княжеских правах (1073) сделала его сыновей изгоями, и надолго передала его Черниговскую волость в руки Всеволода переяславского и его сына Мономаха. Только после упорной и продолжительной борьбы, в которой погиб младший из Святославичей - Роман (1079; Лавр., 87), брату его Олегу удалось при помощи половцев вытеснить из Чернигова Мономаха и овладеть отцовским уделом (1094; Лавр., 96), а внуку Всеволоду Ольговичу уничтожить последнюю тень изгойства, которому подверглась линия Святославичей, и восстановить все ее княжеские права151. С тех пор Черниговское княжество уже не выходило из рода Святославичей. К тому же времени оно определилось окончательно в своем составе и рубежах. Как мы уже видели, Тмутараканская волость, первоначально тесно связанная с Черниговом, с конца XI в. исчезает из ряда русских владений. С ее потерей юго-восточная украина Черниговского княжества ограничивается верхним Посемьем с центральным городом Курском, к которому уже, может быть, в эпоху Начальной летописи, тянула вся область, в XII-ХIII в. составлявшая земли Курского княжества. Но потеря Тмутаракани была с избытком вознаграждена закреплением за Черниговским уделом земель Вятичской и Рязанско-Муромской. Как известно, первое присоединение вятичей к русскому государству относится ко времени походов Святослава на Оку и Волгу и его войн с казарами, и стоит с ними в связи. Святослав завоевал вятичей и обложил их данью в 966 г., уже после покорения казарского царства (Лавр., 27). Воспользовавшись ослаблением Руси вследствие неудачной войны Болгарской, нападений печенегов и смут, поднявшихся после смерти Святослава, вятичи успели возвратить себе независимость. Но эта земледельческая область, лежавшая на старинном торговом пути из киевского Поднепровья в Поволжье, была слишком привлекательна и важна для киевских князей. Так, мы видим, что Владимир Св., только что утвердившись в Kиеве, поспешил снова подчинить себе вятичей, - "Вятичи победи и възложи нань дань от плуга, якоже и отець его имаше" (981; Лавр., 35). Новое восстание их в следующем 982 г. не имело успеха (там же). Может быть, выселяя лучших людей "от Вятич" в города, вновь построенные на порубежье южной Руси, Владимир имел в виду тем самым ослабить самостоятельные силы Вятичской земли и прочнее утвердить над ней свою власть. Но во всяком случае вятичи успели удержать за собою некоторую долю независимости до самого конца XI в. и имели своих земельных князей или вождей. Окончательное падение их самостоятельности относится ко времени черниговского княжения Мономаха. Этот князь делал два похода "в Вятичи", - первый на Ходоту и на сына его, в которых нельзя не видеть старейшин или земельных князей этой области, - второй на городок Корьдну, положение которого мы старались определить выше (Поуч. Мономаха, 103). С тех пор вятичи оставались волостью черниговских князей, хотя еще в XII в. их область удерживала их племенное название.

Что касается Муромской земли (1096; Лавр., 108), то нет сомнения, что первоначально она тянула к Ростово-Суздальской земле и вместе с нею к Новгороду. То было следствием участия словен и кривичей в колонизации области нижней Оки. Давняя связь Мурома с Новгородом указывается, между прочим, тем, что летопись называет его в числе городов, которые новгородский князь Рюрик раздавал своим мужам. Со второй половины Х в. он получает уже значение особого княжеского удела, и составляет волость Владимирова сына Глеба (988; Лавр., 52). Затем из обстоятельств борьбы Олега Святославича с Мономахом и его сыновьями видно, что при разделе волостей между Ярославыми сыновьями Муромская земля вместе с Рязанью досталась на долю Святослава черниговского, тогда как Ростов отошел к волости Переяславской152. В тесной связи с Муромом стояла Рязанская область, точно так же первоначально занятая финской ветвью - мордвой, но уже в эпоху Начальной летописи колонизованная выходцами со славянского юго-запада. Она простиралась по правым притокам Оки - Проне и Цне, и по верхнему Дону и его притокам.

Таким образом, к концу XI в. рубежи Черниговского княжества охватывали, кроме подесенских и посемских северян, земли радимичей и вятичей, и колонизационную область Муромо-Рязанскую. Они прилегали на севере к Суздальско-Ростовской земли и к Смоленскому княжеству, на западе к княжествам Полоцкому и Киевскому, на юге к Переяславскому, тогда как на юго-востоке они терялись в кочевьях степняков, а на северо-востоке примыкали к землям мордвы и болгар. Южные и северные рубежи Черниговского княжества мы имели случай определить выше, - первые при рассмотрении границ Переяславского княжества, вторые - стараясь, на основании данных, предлагаемых летописными известиями и отчасти свидетельствами топографической номенклатуры, восстановить земельные порубежья радимичей с кривскими поселеньями в юго-западной части Окской области. Западный рубеж Черниговского княжества составляло течение Днепра приблизительно от устья Березины, которое лежит между полоцким городом Стрежевым (1159; Ипат., 89, теп. Стрешин к югу от Рогачева), и Речицей, одним из крайних на Черниговском порубежье городов, как то видно из известия о походе новгородцев на Черниговскую волость в 1314 году (Новгор. 1, 32), - и во всяком случае до устья Припети. Названия уже отмеченных нами местностей на водоразделе между Брягинкой и Днепром (Высокомеж у верховьев Брагинки, Сутава, Севки, Кривичи) дают некоторое основание предполагать, что черниговские порубежные места заходили и на западную сторону Днепра. Сверх того, Любечь, где по словам летописи, была "вся жизнь" черниговских князей (1148; Ипат., 27), конечно, не мог стоять открытым на самом рубеже Черниговского княжества153. Как вероятный остаток порубежных укреплений в окрестностях его нельзя не отметить сел. Воротец, на правом болотистом побережье Днепра, на р. Речище (Черниговского уезда). К югу от устьев Припети Днепр переставал служить рубежом Черниговского княжества. Мы видели, что низовья Десны принадлежали Киевскому княжеству. Здесь ближайшим порубежным черниговским городом в XII в. является Лутава (1179; Ипат., 177), теперь сел. на Десне в шести верстах выше от Остра. Рубеж черниговско-переяславский проходил, как мы уже видели, по водоразделу между Остром и Семью с одной стороны, Трубежом и Посульем с другой. Область верхнего Сейма, которой по преимуществу придавалось название Посемья, имела центральным пунктом город Курск (1095; Лавр.), впоследствии составивший особый удел Черниговского княжества. Летопись не сообщает относительно его области никаких географических данных, но весьма вероятно, что уже и в ее время к нему тянули все те земли, которые впоследствии составляли Курское княжество. Именно юго-восточные окраины их могли достигать водораздела между верхними течениями Северного Донца и Оскола. В описании знаменитого похода Игоря Святославича на половцев 1185 летопись говорит, что этот князь, переправившись через Донец, два дня ждал брата своего, шедшего другим путем из Курска, на Осколе (Ипат., 130), - явный знак, что на пространстве до этой реки рyccкиe князья видели себя еще дома, считали себя безопасными от враждебных кочевников.

Подтверждение такому предположению представляет Слово о Полку Игореве, где поэт, говоря о переходе русских воинов через холмистый водораздел Донецко-Оскольский, восклицает: "о Русская земле, уже за шеломянем еси", - как бы указывая тем, что именно этот водораздел составлял грань между Русской землей и половецкими кочевьями154. Уже упомянутый нами Донец, окраинный город на юге Курского княжества, в котором нашел себе убежище Игорь Святославич в бегстве из половецкого плена, должен был находиться, как показывает самое название его, на побережьях Северного Донца. Восточное порубежье Черниговского княжества охватывало не только течение верхнего Дона, где, по словам известного "Хождения Пименова во Цареград" XIV в., "бываша древле грады красны и нарочиты зело видешем места", но и всю область по Воронежу, может быть простираясь в глубь степей до Хопра и Вороны.

На принадлежность Воронежской области (Воронажа или Воронежа) к Рязанскому княжеству уже в XII в. мы имеем прямое летописное свидетельство в известии о войне Всеволода Юрьевича владимирского с Рязанью в 1177 г. В XIV в. Рязанская украина занимала пространство от Дона и Воронежа на восток до Великой Вороны (правый приток Хопра в теп. Пензенской и Тамбовской губернии) и Хопра, и, как кажется, носило название Червленого Яра. В грамоте митрополита Феогноста, данной рязанскому владыке (1334-1354), говорится о городах по Великую Ворону, которые должны зависеть от рязанской епископии. Можно думать, что эти города существовали и в эпоху Начальной летописи, что и здесь они были поставлены в ограждение Русской земли от степняков. Это тем вероятнее, что Никоновский свод упоминает о городах Червленом Яру на Великой Вороне уже под 1148 годом (Никон., II, 105). Где проходил чернигово-рязанский рубеж к северу от Вороны, на пределах с мордвой, определить невозможно. По всей вероятности, он терялся в лесистой местности, омываемой течением Цны, славянское название которой указывает на раннюю принадлежность ее к славяно-русской земле. Этой Цной и низовьями Мокши, на которой в начале XIII в. мы видим крайний рязанский город Кадом (1209; Никон., II, 306), при устьи Вада, порубежье шло к Оке к собственно Муромской земле. В конце XI в. Муром лежал на самом порубежье Русской земли с землями камских болгар, как то видно из летописного известия о взятии этого города болгарами камскими в 1088 году (Лавр., 89). Основание Нижнего Новгорода на мордовских пределах спустя три с половиной столетия после утверждения русской власти в Муроме (1221; Лавр., 189) указывает, какого труда стоило русским князьям упрочить за собой устья Оки, и как медленно утверждалась в этом краю славяно-русская колонизация. Северо-западная окраина Черниговского княжества прилегала частью к Ростово-Суздальской земле, частью к Смоленской. Порубежье с Ростовом, начинаясь в низовьях Клязьмы, от болгарского рубежа, шло лесистым и болотистым водоразделом между Клязьмой и Окой до устья Москвы. На этом пространстве ближайшим к Мурому городом Ростовской земли является Суздаль (1096; Лавр., 108-109), на р. Нерли, и из обстоятельств борьбы между Мстиславом Мономашичем и Олегом черниговским нельзя не видет, что между этими городами не было иных порубежных укреплений; иначе враждующие князья не могли бы совершать своих походов от одного города к другому так свободно, не встречая на пути никаких преград. Самый Владимир на Клязьме был построен Владимиром Мономахом не ранее конца XI или начала XII в. едва ли не в видах ограждения Суздальско-Ростовской земли со стороны Черниговского порубежья. От Москвы реки, при устье которой уже в XII в. стоял Рязанский город Коломна (1176; Лавр., 161), рубеж направлялся на восток по водоразделу между бассейном Оки и Москвы реки, огибая левые Окские притоки Лопасну (1176; Ипат., 118), Нару и Угру, верховья которой в XII в. принадлежали, однако, к Смоленскому княжеству (1147; Ипат., 30). Деснянский бассейн принадлежал Черниговскому княжеству, как кажется, не вполне. Здесь рубеж направлялся от волока угро-болвянского на юг по водоразделу между Десной и Болвой, затем на юго-запад, пересекая Десну у черниговского города Вщижа (1142; Ипат., 10), перерезывал течение Ипути, Остра и Сожи у устьев Вехры, и по той линии, которая была отмечена нами выше, как возможное староземельное порубежье радимичей, доходил до Днепра, который отделял Черниговское княжество от Полоцкого.

На обширном пространстве, которое занимало Черниговское княжество, Начальная летопись знает весьма немного населенных мест. Она называет только в области Десны Чернигов (907; Лавр., 13) на Десне и р. Стрижени (86), стольный город всего княжения, с двойными укреплениями (град окольный и днешний град), с церковью св. Спаса, заложенной Мстиславом тмутараканским, который и был в ней похоронен (1036; Лавр., 65), и княжим Красным двором (103). В окрестностях его на Болдиных горах, на месте, где жил некоторое время св. Антоний, - монастырь св. Богородицы (там же, 83). Близ Чернигова Листвен, место битвы и заключения мира между Ярославом новгородским и Мстиславом тмутараканским в 1024 году (там же, 64), вероятно, на месте теп. Листвена, сел. на р. Руде, впадающей в Сновь, в 12 верстах от Городна (близ него Малый Листвен), Сновеск, под которым Святослав Ярославич разбил половцев в 1064 году (74); на месте этого городка, находившегося на Десне при впадении Снови, указывают городище у теп. мест. Брусилова, далее урочище или село Нежатина Нива, где половцы нанесли поражение кназьям Ярославичам в битве 1078 года, в которой пал Изяслав киевский (Лавр., 86); Нежатина Нива должна была находиться на р. Остре, может быть, там, где теперь Нежин, ибо с места битвы тело павшего князья везли в ладье, несомненно, по Остру и Десне к Городцу, что против Kиeвa; далее Городок на Востри, заложенный Мономахом в 1098 году (Лавр., 116), теп. Старогородка в одной версте от уездного города Остра; Стародуб, сильное укрепление, выдержавшее в 1098 году 33-дневную осаду соединенных сил киевского Святополка, и Мономаха (Лавр., 98), Новый Город (Новгород Северск) на Десне, под которым Мономах разбил половцев, разорявших окрестности Стародуба (Поуч. Мономаха, 103), и Курск в Посемье (там же); в области Оки - вятичьский город Корьдна, Рязань (1096; Лавр., 108) и Муром с монастырем св. Спаса (там же).

 

ГЛАВА VIII. Кривичи. Их коренные поселения. Колонизация Поволжья, Озерной области, полостей Западной Двины и Немана. Центры кривского населения. Изборские кривичи. Княжества Полоцкое и Смоленское. Их границы и наседенные места. Новгородские словене. Этнографическое распространение. Новгородская земля и новгородские волости в половине XI и в начале XII века. Географические данные Устава Ярослава о мостех и Уставной грамоты князя Святослава Ольговича в XII веке. Колонизация новгородских словен в Поволжьи. Белоозеро и Ростово-Суздальская земля.

 

На северо-западе восточного славянства, верховья Волги, Днепра и Двины и южную часть Озерной области занимали близко родственные между собой славянские ветви кривичей и собственно славян, словен. Их географическое положение на окраине славянского мира, в средоточии важнейших водных путей всей Восточно-европейской равнины, обусловило их важное историческое значение для славяно-русской колонизации первоначально инородческих земель. Они были призваны подчинить славянству обширные земли на финском северо-востоке, на который, главным образом, было направлено их колоиизационное движение, встречавшее сильную преграду на западе, в западных чудских племенах, обнаруживших более самостоятельности и устоя, чем их восточные собратья, и в воиственной литве. Кривичи и славяне составили главную основу великорусской народности; их выходцы первые проложили пути в области разрозненных чудских народцев Поволжья и облегчили движение другим славяно-русским племенам.

Географическое положение кривичей Начальная летопись определяет верховьями Двины, Днепра и Волги; полоцкая ветвь их указывается по течению Двины и вливающейся в нее Полоты. Но нет сомнения, что область, занятая ими, была гораздо обширнее, простираясь на юг до земель дреговичей, древлян и радимичей, на восток до радимичей и северян, на север до расселений новгородских славян, а на северо-востоке она терялась в лесистом и многоводном верхнем Поволжье. Южное порубежье ее должно было идти, как мы уже видели, на правой стороне Днепра - водоразделом между Припетью, Неманом и Березиной, на левой - волоком между Днепром и Сожей и верхними теченьями северных притоков Десны. На этом пространстве мы имеем целый ряд местностей с названиями, напоминающими собой кривичей и вблизи местностей, в названиях которых сохраняются явные следы наименований соседних племен и старинных городовых сооружений. Таковы на дреговичском порубежьи, в области, где замечаются остатки древних ятвяжских поселений, - три селения с названиями кривичей: к западу от Слонима, между pp. Зельвянкой и Щарой, в Лидском уезде, на правом берегу Немана, и в Новогрудском на левом берегу его, - в соседстве их - Дороглин, Деречин, Дрогобыль и т. п. и несколько городков; далее на известном уже нам Брагинско-Днепровском водоразделе, - Кривск и две Кривчи вблизи местностей - Радуль, Севки, Сутава, Городище: на левой стороне Днепра на Радимичском порубежье - озеро Кречаны близ Рогачева, южнее его Кривск у верховьев Сожского притока Узы, к западу от Гомеля (черниговский город Гомъи 1142), близ него Радеев; Кривск и Городец к северо-западу от черниговского города Чечерска (1159; Ипат., 84), Кривец к северо-западу от Горок, и вблизи него несколько городков и сел. Радимля, что на Проне, к северу от Чаус, Кривец на Соже, к югу от Мстиславля, Кривец на дороге из Рославля в Смоленск и др. На востоке исконные поселения кривичей едва ли переходили волоки, разделяющие бассейны Днепра и Оки.

Неславянские названия притоков верхнего Днепра до самого Смоленска и Десны до того места, где она изменяет свое течение на юго-запад (у устья Болвы), дают основание думать, что даже здесь первоначальное население должны были составлять инородцы. Но в эпоху Начальной летописи славянство перешло уже в область Оки, заняло Чудские земли мери и мордвы, и в этой колонизации кривичи принимали немаловажное участие. Верхние течения Угры и Десны, как занятые сплошным кривским населением, могли исстари и вполне входить в состав Кривской земли, ибо весьма вероятно, что пролегавший здесь позднее рубеж чернигово-смоленский возник на основе старого земельного рубежа кривско-северского или радимичского. Как возможные остатки его считаем не лишним отметить здесь по Угре вверх от устья Сигоса (в Юхновском уезде) селл. Городянка, Городище, Городок Дорогобужского уезда; к северу от них Городок на Осме, к югу - Городечно на ручье Городне близ верховьев Болвы, два селенья Сутоки на волоке между Десной и Болвой, Огородняно правой стороне Десны, почти на одной линии с черниговским городом Вщижем. Но если здесь могло проходить древнее земельное порубежье кривичей, то множество кривских названий в Окской области до верхнего Дона указывают, что отдельные поселения кривичей, их колонии участвовали в образовании славяно-русского населения этого первообразно финского края. Там, между прочим, мы видим в области Оки - Криво-Городище, близ истоков Оки к западу от Кром, Покривское к югу от Орла на Курском шоссе, Кревье или Волосатое у истоков Нугря, близ него Радзино, Кривче к северо-западу и Кривцов к северу от Волхова, - на Жиздре Кричина (в Козельском уезде) между двумя селениями Волосовыми и близ сел. Меренищ; к западу от последнего Кривуша, далее на север Кривская на Протве, к северу от Малоярославца и др. В области Дона - Кривая (Покровская), Большой и Малый Кривец на Любовите, притоке Сосны, ручей Кривец и т. д. Не в большом расстоянии к северо-западу от этих местностей обращает на себя внимание сел. Воротынец на р. Зуше, несколько выше Новосиля.

Что касается cеверо-восточных расселений кривского племени, то они должны были занимать значительную часть волжского бассейна. Свидетельство XII в., что суздальско-залесская дань принадлежала первоначально смоленским, т. е. кривским князьям, дает основание предполагать, что по крайней мере южная часть Суздальской земли стояла в связи со Смоленском, зависила от него. Эта связь и зависимость естественнее всего объясняется колонизационным движением смоленских кривичей в земли мери и веси, в область Москвы реки и Клязьмы до самой Волги, причем переселенцы не теряли земельной связи со своей митрополией. Наиболее существенные и основательные разъяснения по этому предположению могло бы дать сравнительное изучение народных наречий и говоров в землях древне-кривских и в Поволжье. Для нас же оно кажется тем вероятнее, что в пользу его говорит географическая связь кривского Поднепровья с этим краем, связь, которую мы старались указать выше (Глава I).

Если справедливо, что колонизационное движение славян вообще совершалось по рекам, составлявшим в этой лесистой и дикой стране единственные пути собщения, то часть верхнего Поволожья между Угрой, Окой, Клязьмой и Волгой, пересекаемая течениями Москвы и Клязьмы, скорее всего могла заселиться кривичами. Обращаясь затем к данным топографической номенклатуры, мы находим в довольно значительном количестве следы кривичских наименований в области Клязьмы и среднего Поволожья. Таковыми могут быть в области Москвы реки и Клязьмы - деревня Кривцовская, в 1504 принадлежавшая Онуфриевскому монастырю в Звенигороде (СГГиД, I, 365), нынешние селения Кречково или Кричков в Нижегородском уезде, Кривцы или Кривцовы - одно на Истре в Клинском уезде, а другое в Бронницком на Рязанском шоссе, три Кривцова в теп. Владимирской губернии - Юрьевского уезда, на р. Николаевке в 32 верстах к югу от уездного города (близ него сел. Вески), другое к северу в 54 верстах от того же города на побережьях Нерли, и третье - в Шуйском уезде в 38 верстах от уездного города; здесь же Кривцы на р. Ворше Владимирского уезда (к северо-западу в 42 верстах от уездного города) и Кривицы на р. Жернове к юго-западу в 15 верстах от Мурома. Но более подобных названий замечается к северу от Клязьмы, в излучине, которая образуется течением Волги от устья Тверцы до Костромы. Этот край мог заселяться кривичскими выходцами с верховьев как Днепра, так и Волги, которые летопись указывает, как место исконных поселений кривичей. Здесь мы находим - Кривец Дмитровского уезда на р. Дубне, Крево на Волге при устье р. Кревки в шести верстах ниже Корчева, и вблизи на правой стороне Волги Кривец (в 17 верстах от Корчевы); далее мы видим целый ряд селений с названиями "Кривцов" к северу от Корчевы в 55 верстах, - на р. Гусевне в 22 верстах от Калязина, - на р. Вонже в шести верстах на север от Кашина, - два Кривцова в 47 верстах от Углича близ Переяславской границы, и третье в 24 верстах к югу от того же города; затем Кривцы в 40 верстах к юго-западу от Мышкина, Кривец на правой стороне Волги в семи верстах от того же города; деревни Кривцовы, которых насчитывается до шести в уездах Мышкинском, Моложском, Рыбинском и Пошехонском, два сел. Кривандина в Романово-Борисоглебском уезде, Кривик на Сити Моложского, Кривец Большой и Малый на Сухоне Вологодского уезда, два Кривецких в Никольском, Кривовская д. в Кадниковском уезде и др. могут указывать, как далеко в эту сторону простирались расселения кривичей, встречавшиеся тут с поселенцами из области ильменских славян.

Далее на запад поселения кривичей прилегали к коренным поселениям новгородских славян. Из указаний самой Начальной летописи, которая определяет область кривичей верховьями Волги, Двины и Днепра, надо заключить, что их поселения первоначально ограничивались на северо-западе гористым водоразделом системы этих рек с Озерной областью, который образуют Алаунская возвышенность и Валдайские горы. Но, благодаря удобствам водных путей, новгородские славяне весьма рано проникли в северо-западную часть Поволожья, заняли область Мсты и верхней Мологи. Уже в XII в. Медведица является их межой со стороны Ростово-Суздальской земли. В то же время кривичское племя вошло на северо-запад в область Чудского озера, захватив при этом верхнюю часть Ловатского бассейна. Вероятные следы кривичского расселения в Озерной области могут представлять сел. Кривкина Демянского уезда к западу от оз. Велья; два селенья Кривцы на Березне, правом притоке Полисты в северо-западном углу того же уезда, Кривец на запад от Порхова, близ Прощениц; к югу от него Славковичи; Кривец на юг от Порхова, и Кривины близ истоков Шелони. Кривичское происхождение славян, поселявшихся у Чудского озера, указывает сама Начальная летопись, называя кривичей в числе трех племен или земель, призвавших варяго-русских князей, из которых Рюрик сел в Новгороде у славян, Синеус на Белоозере у чуди, а Трувор - в Изборске (что под Псковом) у кривичей. Эти изборские кривичи участвовали в призвании русских князей и в подчинении их власти своих полоцких и смоленских собратьев, совершившемся при Рюрике и Олеге. Нет сомнения, что они составляли древнюю кривичскую колонию в области, заселенной первоначально чудскими племенами, были выходцами со славянского Поднепровья. Первобытное инородческое население оставило доселе следы свои в большей части географических наименований, и главным образом в наименованиях живых урочищ, каковы, например, названия притоков Великой (Алюля, Кудка, Ують, Исса, Утроя, Куква и другие). Самое название реки Великой, по которой преимущественно группировались славянские поселения, так же как и названия многих рек, впадающих в Чудское озеро с юго-востока (Черная, Белая и другие) отзываются не чисто славянским происхождением; скорее всего, они составляют перевод прежних инородческих названий. Здесь кривичские расселения могли достигать водораздела между бассейнами Великой с одной стороны, и полостями рек, текущих в Рижский залив и нижнюю Двину, с другой. Здесь, как возможные следы их, обращают на себя внимание следующие местности: Кривовиц близ правого берега Псковского озера, на север от Пскова, и к югу от сел. Власовой (Волосовой} Губы и речки Волосны, которых названия могут указывать на древнее, еще в языческие времена совершившееся переселение славян в этот край; затем Кривска на южном берегу Псковского озера у устья реки Андоги; Смоленский на Кудеби, и к югу от него сел. Кривино; далее на запад у Мариенгаузена сел. Крикин, и близ него сел. Межерники и Межеря (Карта Шуберта № XVII); последние три местности находятся как раз на волоке между притоком Великой Кудебью, и Эвстом, впадающим в Западную Двину.

Озерная область, которая связует полости реки Великой и Западной Двины, заселенная искони литовской ветвью летголы и, может быть, даже ливью, издавна привлекала к себе словено-кривичскую колонизацию. Весьма вероятно, что она простиралась от верховьев Великой, от границ Опочкского и Великолуцкого уездов, до Двины в юго-западном направлении, захватывая озера Себеж и Освей, и область р. Дриссы, до крутого поворота Западной Двины, на север (у Динабурга), где мы видим теп. сел. Креслав или Креславку на Двине, Б. Кривины на северо-восток от Динабурга (верстах в двадцати), и Кривины к северу от того же города. На этом пространстве замечаются сел. Кривина, на р. Льже, к востоку от пригорода Красного на самой границе Псковской губ. с Витебской, Кривены к западу от него (верстах в десяти), Кривцы на озере Ужо, у той же границы; Кривини к востоку от Люцина, на левой стороне от Льжи, вблизи - Криванда по дороге из Люцина в Опочку, Кревули к юго-востоку от Режицы, и близ него сел. Латыши, Кривина к западу от него верстах в шести, Крицевка на восточном берегу Себежа, и т. д.

Вся эта область особенно богата местностями, которых названия напоминают порубежье и порубежные укрепления, каковы, например, Городки, Городищи, Городиновичи, Межи, Межники, Межеватки, Рубежи, Рубежевичи, Сутоки и т. п. На юг от Двины, от отмеченного нами ее поворота, кривичские расселения шли вдоль чисто литовских поселений, перемежаясь с ними в области Вилии и Немана до самого водораздела этой последней реки с полостью Припети. Здесь, на намеченной нами выше (глава II) этнографической границе литвы со славянским населением, замечаются местности: Крицевичи на р. Храборовке, с юга впадающей в Двину, верстах в 25 ниже Диены, Н. Городцы на Дисне (верст 20 выше устья), Браслав, на юг от Динабурга, Русаны на юг от Постав, к северу от которых - Сутоки и Русаки, и на юг Сутоки же и Городники, Русакин, к югу от сел. Годуцишки (к востоку от Ошмян), Русаки на Мядзиолке в северной части Свенцянского уезда; Будслав, Кривичи, Русачки и Сутоки на реке Серваче, правом притоке Вилии (Вилейского уезда); далее на юг сел. Крево, к юго-востоку от Свенцян, и вблизи его Городечно, Городски, Городилов и Словенск, Смолинск на Жижме; Кривцы, к северо-западу от Лиды верстах в трех врезываются в полость Немана в первоначально - Литовско-Ятвяжскую область, известную в XIII в. под именем Дайновы, а теперь уже вполне ославянившуюся. Следы кривичских поселений на южной окраине их между Припетью, Неманом и Днепром мы уже рассмотрели.

Многочисленное племя кривичей, рассеянное на таком обширном пространстве, должно было рано распасться на отдельные земли. Действительно, уже в эпоху образования Русского государства, мы видим три центра кривичскаго населения - Изборск, Полоцк и Смоленск. Из них Изборск, поставленный на самой окраине кривичского населения, с северо-запада, на рубеже с сильной чудью, и в соседстве новгородцев, не мог держаться самостоятельно, силой одной своей области; он должен был примкнуть или к Полоцку, или к Новгороду. Весьма вероятно, что первоначально он примкнул к Полоцку, который упоминается в летописном рассказе о городах, розданных Рюриком - по смерти братьев - своим мужам; этот же город назван Олеговым договором с греками в числе городов, на которые были взяты уклады; но географическая связь с полостью Ильменя (через Череху и Узу, см. Главу I) решила дело в пользу Новгорода. Может быть, этому содействовало подчинение Полоцка варяжскому выходцу Рогволоду (в половине Х в.). Во всяком случае, весьма вероятно, что отделение изборских кривичей от подвинских окончательно совершилось только в половине XI в., на что указывают попытки Всеслава овладеть Псковом и его союз с водью, который не может быть иначе объяснен, как давней связью изборских кривичей с финским побережьем. После отпадения Изборска, центром западных подвинских кривичей сделался Полоцк, от которого они и их область уже в эпоху летописца получили свое название полочан. Еще ранее центром восточных поднепровских славян сделался Смоленск, который летопись называет городом собственно кривичей "на верх Волги, и наверх Двины и на верх Днепра, их же град есть Смоленск". При образовании русского государства обе эти ветви кривичей обособились в отдельные княжества - Полоцкое и Смоленское, никогда между собой не соединявшиеся.

Полоцкие кривичи ранее своих приднепровских сородичей вошли в состав Русского государства (865; Лавр., 9), и образовали в нем особое княжество, которое, с первого времени своего существования, стало особняком в ряду всех других русских княжеств. Важнейшей причиной этой обособленности издавна признавалось то обстоятельство, что Полоцкое княжество составило волость сына Рогнеды Изяслава Владимировича, которую он получил как отчину своей матери, а не по общему для всего Рюрикова рода праву участвовать во вледнии Русской землей. По отношению к Ярославичам потомство Изяслава считалось изгоями. "Оттоле, говорит летопись, меч взимают Рогволожи внуци противу Ярославлим внуком" (Лавр., 131). Но обособление Полоцкого княжества имело другие, более существенные причины в самом географическом положении его. Занимая течение Западной Двины и верховья рек Вилейско-Неманского бассейна, оно составляло русскую украину на литовско-чудском северо-западе. Стремление утвердиться на западно-двинской ветви великого водного пути, отношение к инородцам, которые определялись необходимостью не только ограждать от них свои владения, но и поддержать колонизационное движение кривичского племени в инородческие земли - все это отвлекало полоцкихх князей от интересов, которые наполняли и направляли жизнь Поднепровской Руси. Наша летопись не сохранила никаких указаний на деятельность полоцких князей по отношению к их западным соседям; в Начальной летописи есть только одно известие о страшном поражении, которое нанесла зимегола Всеславичам в 1106 г., поражении, в котором пало будто бы 9,000 полоцкой дружины (Лавр., 120). Но ко второй половине XII в. полоцкие князья уже стали твердой ногой на всем течении Западной Двины вниз от Полоцка до самого устья, подчинив себе инородческое население этой области, которое было обложено данью. В 1180 г. в рядах полоцкого князя мы видим литву и ливь (Ипат., 124), что дает основание предполагать, что зависимость подвинских инородцев от Полоцка не ограничивалась платежом дани, но что они должны были доставлять полоцким князьям в помощь военные дружины. Передовыми постами русских владений были здесь городки Герцике и Кукенойс (теперь Кокенгаузен на Двине, несколько выше Фридрихштадта), в которых сидели русские князья. Понятно, что приведение в зависимость подвинского населения не могло совершиться без борьбы и требовало от Рогволожичей много времени и усилий, и тем самым много способствовало их обособленности и отдельности. С другой стороны, владея Западной Двиной и частью Поднепровья, полоцкие князья не имели в своих руках верхних течений этих рек, где, как мы видели, проходили главнейшие пути из южной Руси в Озерную область и в Поволжье. Они принадлежали отчасти Новгороду, но главным образом Смоленску. Естественное стремление полоцких князей овладеть ими, а с другой стороны стремление Новгорода и Смоленска как можно тверже стать на этих путях, были причиной постоянных столкновений Полоцка с соседними князьями, в которых деятельное участие принимали все Ярославичи, ибо в интересах всего Ярославова рода, всех поднепровских князей, было безраздельно владеть великим водным путем. Во все время самостоятельного существования Полоцкого княжества эта борьба не прекращалась, и к концу XII в. завершилась полным успехом внуков Ярослава, которым удалось оттеснить полочан за правый берег Днепра и овладеть верхним Подвиньем до самого Витебска.

В эпоху Начальной летописи границы Полоцкого княжества прилегали на севере к новгородским, на востоке к смоленским и черниговским, на юге к киевским, на западе и северо-западе к литовским и чудским расселениям. Первым ближайшим к Новгороду пунктом полоцких владений в XI в. мы видим Въсвят (теперь Усвят на озере того же имени в Суражском уезде Витебской губ.), отданный в 1021 году Ярославом Великим Брячиславу Изяславичу полоцкому вместе с Витебском (Видбеском; Соф. Врем. в ПСРЛ, V, 134). Весьма вероятно, что предшествовавший этой уступке набег Брячислава полоцкого на Новгород, и война, подробности которой сохранились в исландских сагах, были вызваны захватом со стороны новгородцев Усвятской ветви великого водного пути. У Въсвята полоцкое порубежье сходилось также с Торопецкой волостью Смоленского княжества и оттуда пролегало на юг по водоразделу между р. Усвятом с одной стороны, оз. Жезцо и Двиньем и верхней Двиной с другой, - где мы видим теперь два Городца к северу от Усвята и к югу от Велижа, к устью Каспли, течеше которой принадлежали уже к Смоленскому княжеству. Далее на юг названия местностей на холмистом волоке между западно-двинскими притоками Касплей и Лучесой - Стреженево и Городок к северу от Бабинович и Добромысля, Сутоки Большие и Малые у самого Добромысля (на р. Чернице, правом притоке Лучесы), и на северо-востоке несколько Городков, селения Рубежницы, Рубеж дают возможность положить здесь продолжение полоцко-смоленского порубежья. Далее на юг от верховьев Каспли и Лучесы, в области Днепра полоцкие владения простирались на левый берег Днепра, где к ним принадлежали города Ръша (Орша) и Копыс (1059; Соф. Врем., 139), причина войны Ярославичей с Всеславом полоцким в 1066 г. Ярославичи успели овладеть тогда Ръшею, как то видно из обстоятельств пленения Всеслава155, но не успели удержать его за собой. Ръша и Копыс были навсегда отняты Мономахом и присоединены к Смоленску только в 1116 году (Ипат., 48).

С того времени восточная граница Полоцкого княжества отодвинулась за правый берег Днепра156. Самым южным пунктом ее в начале XII в. является Стрежев (Стречив; 1127; Ипат., 11), порубежный город с Черниговским княжеством, который приурочивается обыкновенно к теп. м. Стрешину, к югу от Рогачева и несколько выше устья Березины. Вблизи этого местечка обращают также на себя внимание деревни Струнки к востоку от Рогачева, недалеко от сел. Бронное и Воротин, что на р. Ольсе, с севера впадающей в Березину. Названия этих местностей могут указывать, что здесь начиналось южное порубежье Полоцкого княжества с киевскими владениями. Оно шло по водоразделу, и теперь еще болотистому и топкому, между Березиной и Ведрецем, впадающим в Днепр у черниговского города Речицы, и затем по водоразделу между Свислочем, правым притоком Березины, и Птичем, с севера текущим в Припеть. Здесь, на южном порубежье, замечаются теперь местности Городок к югу от м. Свислоча, и близ него Горожи и Горожцы; далее в том месте, где Припеть и Свислоч наиболее сближаются между собой - уже упомянутые нами Сутин и Сутина, Граничиу верховьев Свислочи и Птича, Воротники, Рубежевичи (Глава VI). Тут же ищут упоминаемые Словом о Полку Игореве Дудутки, с которых знаменитый Всеслав "скочи влъком до Немиги". И. Д. Беляев признавал их полоцким городом, и, основываясь на том, что под Немигой надо понимать здесь Неман, к которому "пустился Всеслав от Дудуток", приурочивает их к м. Дудичи (на р. Птичи, к югу от Минска), ибо нынешние Дудичи именно стоят очень близко от верховьев Немана. Но, сближая это указание, или, вернее, поэтический намек, Слова на действительный исторический факт, с положительными известиями летописи, нельзя не видеть, что он должен относиться к известному бегству Всеслава из-под Киева в свою отчину при возвращении из изгнания Изяслава Ярославича с польской помощью. В таком случае Дудутки, теп. Дудичи должны означать здесь крайний киевский город, - тогда как ручей Немига и доныне существует в Минске; его кровавые берега упоминает Слово о Полку Игореве, которого автор, конечно, знал о кровавом разгроме Минска Мономахом157.

У верховьев Птича и Свислочи, сближающихся с верховьями Немана, прекращались полоцкие владения, ибо, как уже мы видели, полость верхнего Немана была первоначально занята ятвягами, которые были оттеснены из нее, благодаря воинственной деятельности Ярославичей, и славяно-русской колонизации, вышедшей из земель дреговичей, древлян и даже кривичей. Известие о том, что борьба Руси с литовскими племенами к югу от Вилии, шла первоначально не из Полоцка, а из Киева, доставляют нам литовско-польские источники; об участии кривичей в колонизации не только Понеманья, но и области, лежащей к западу от него, водораздела Неманско-Бужского, могут свидетельствовать до сей поры уцелевшие там кривичские названия многих местностей158; но зависимость Понеманской области от Приднепровской Руси, ее давняя связь с ней обнаруживается господством в ней мелких удельных князей из потомства Изяслава Ярославича уже во второй половине XII в. Крайним городом полоцких владений на западном порубежье с литвою летописные известия XII в. называют Городок или Городец (1162; Ипат., 91), который приyрочивается к теп. м. Городку к югу от Молодечна, на верховьях неманской Березины с сохранившимися доныне остатками старинных городовых сооружений; но - сколько можно судить по данным географической номенклатуры - полоцкие владения могли простираться несколько далее на запад, охватывая ту местность, где теперь встречаются следы древних кривичских расселений. Здесь мы видим следы порубежных городовых сооружений, которые занимают с одной стороны все левое побережье неманской Березины, с другой всю верхнюю область Вилии до устьев Ошмянки и Нароча. Здесь мы видим Городинки, близ устья Березины, в соседстве сел. Неровы, что при впадении в Березину речки Пурвилы, далее на север Городзилов и Городечно, близ Березины к западу от Молодечно и к юго-востоку от м. Крево; затем на Вилии Городененто к северо-западу от Вилейки, Городково, в окрестностях которого Русская, Славча и селение с историческим названием Дайнова, Гради по левую сторону от Вилии недалеко от Ворнян. На север от Вилии рубеж мог идти областью Десны к Двине и на север от Двины по той линии, которую мы уже отметили, как возможную этнографическую окраину кривичского племени, и на которой также замечается значительное количество "городков". Что касается северо-западного рубежа Полоцкого княжества, прилегавшего к литовско-чудским народцам, то в настоящее время мы не находим никаких указаний на него. На севере, где он сходился с новгородскими владениями, в XII в. порубежным местом указывается Еменец (1189 г.), на том водоразделе между Западно-Двинской и Озерной областями, в восточном углу которого расположен Усвят.

В Полоцком княжестве Начальной летописи известны населенные места по Двине: Полоцк, стольный город княжества и с 1105 года епископия (Лавр., 119), Витебск (Соф. Врем., 134), Въсвят (Лавр.) и Лукомль; в Поднепровье: уже известные нам Ръша и Копыс, Дрьютеск (на верховьях Друча), Изяславль и Минск на Свислочи; Логожск (на Гнойне, притоке Березины); здесь же следует искать Одрьск, лежавший на пути от Полоцка к Чернигову; для определения его Ходаковский указывает речку Одровь, с правой стороны впадающую в Днепр, - и Голотичьск (1071; Лавр., 72), под которым Ярополк разбил Всеслава.

Восточная смоленская ветвь кривичей в эпоху обнимаемую Начальной летописью, не успела образовать особого княжества; и, по географическому положению своему, стояла в тесной зависимости от южного Поднепровья. Впрочем, это обстоятельство не могло ослаблять значение Смоленска, как стародавнего центра земли поднепровских кривичей. Присоединенный к русским владениям в 882 г. (Лавр., 10), он является в ряду удельных княжеских владений не ранее половины XI в., при разделе Русской земли между сыновьями Ярослава, и до того времени мог зависеть непосредственно от Kиeвa. По смерти Ярославичей Вячеслава (1057) и Игоря (1060), последовательно владевших Смоленской волостью, она находилась некоторое время в непосредственном распоряжении великого князя киевского, может быть так, как то было в первое время с княжением Владимиро-Волынским. Так, при вторичном изгнании великого князя Изяслава Ярославича, когда киевский стол был захвачен Святославом, а Чернигов отошел к его брату Всеволоду, Смоленск был отдан сыну Всеволода Мономаху; но затем есть известие159, что, по возвращении Изяслава из этого изгнания в Смоленске был посажен один из его сыновей, Ярополк, после смерти отца переведенный на владимиро-волынский стол; новый же великий князь Всеволод отдал Смоленск своему сыну Мономаху, который и удерживал его за собою во все время, пока владел черниговским столом. Но в 1094 г., когда изгою Олегу Святославичу удалось захватить Чернигов, вытеснив из него Мономаха (Лавр., 97, 103-104), вместе с тем и Смоленск перешел в руки его брата Давида, - впрочем, не надолго. Как видно, Любечский съезд нашел неудобным совмещение двух смежных и богатых волостей - Черниговской и Смоленской - в руках Святославичей, враждебных остальному племени Ярослава, и ограничил их одним Черниговом с прилегавшим к нему Посемьем, землей вятичей и Рязанско-Муромской землей, - тогда как Смоленск снова отошел к Мономаху, внук которого Ростислав Мстиславич (в половине XII в.) положил начало самостоятельному существованию Смоленского княжества, как волости особой ветви рода Рюриковичей.

Понятно, что при таком подчиненном и зависимом положении Смоленской волости, ее границы не могли быть определены резко, особенно с тех сторон, где они примыкали к инородческим землям, которые постепенно колонизовались из Кривичской земли, как то было на северо-востоке, в Поволжье, или же, где они прилегали к волостям, находившимся во владении того же князя, которому принадлежал и Смоленск, как, например, на юго-востоке. Окончательно они определились не ранее половины XII в., во время усобицы Юрия Долгорукого суздальского с племенниками Мстиславичами. Мы уже имели случай видеть, что рубеж смоленско-черниговский, начинаясь у восточного берега Днепра, на волоке между ложем Днепра и Сожи, перерезал Сожу у устьев Вехры и захватывал верхние течения Остра, Ипути, Десны, на восток от которой, за водоразделом с Окой, шла уже Черниговская волость вятичей. В области верхней Угры, еще в XII в. принадлежавшей Смоленскому княжеству (1147; Ипат., 30), смоленские владения сходились с ростово-суздальскими.

В XII-XIII в. они занимали верхнее течение Поротвы, заселенное голядью (1147; Ипат., 29), и область верхней Москвы реки, где с конца ХIII в. становится известным Можаеск, удельный город Смоленского княжества (1277; Воскр. лет. в ПСРЛ, V, 173), при слиянии Можайки с Москвой. Впрочем, в Уставной грамоте, данной князем Ростиславом Мстиславичем смоленскому епископу около 1150 г., есть указание, что ранее смоленские владения простирались гораздо далее на северо-запад в область Суздальско-Залесскую, с которой шла на Смоленск дань, захваченная Юрием Долгоруким (Доп. к Актам Ист., I, № 4); так что отмеченное нами ростово-смоленское порубежье не основывалось на старом земельном рубеже, а возникло случайно, как результат борьбы соседних князей за волости и земли. Этим объясняется, может быть, то обстоятельство, что в теперешней топографической номенклатуре рассматриваемого края почти вовсе незаметно таких следов пограничных сооружений, какие мы видим в довольно значительном числе всюду на старо-земельных рубежах. Но зато такие следы замечаются на смоленско-новгородском порубежье, которое в эпоху Начальной летописи, когда суздальские владения не заходили еще вверх по Волге выше устья Медведицы (несколько ниже Корчевы), можно предположить по водоразделу между Москвой и Ламой, на которой - известный новгородский город Волок (Ламский), прямой чертой к Волге, на устье Вазузы и оттуда водоразделом Тверцы и Волги к озеру Селигеру. На этом пространстве мы видим целый ряд Городков и Городищ, во многих из которых могут сохраняться остатки древних порубежных укреплений. Таковы: Городище (Николино или Апраксино) на р. Шоше, и к северу от него верстах в семи - Валуево Городище; далее и к юго-западу от них на водоразделе рек Гжати и Вазузы с Москвой: Городок к юго-востоку от Гжати, Городок к северу от него же и вблизи Волмежа, на северо-запад от низ Буйгородник близ правого берега Гжати (у границы Сычевского и Гжатского уездов), Погорелое Городище на р. Держе, к востоку от Зубцова, Городище (Фоминское) к югу от него же при впадении Осуги в Вазузу, и на юго-запад от него в 25 вверстах Рубежнова в области речки Осуги и близ него Ржева, в XIII в. порубежный городок Торопецкой волости с Ростово-Суздальской землей (1216; Воскр., 120); по левую сторону Волги реки: Городок, при устьи Холохольны, которая под именем Холохны, в начале ХIII в. является порубежной рекой Новгородской и Суздальской земель (1216; Воскр., там же), далее Городки на северо-западе в 30 верстах от Ржевы, Городцы и близ него Вышегородок на Осуге к востоку от Торжка в Торжковском уезде; Городолюбля на речке того же имени в восьми верстах от Вышнего Волочка и несколько Городков, расположенных к югу и юго-западу от него в уездах Вышневолоцком и Осташковском, и др.

Такой ряд остатков городовых сооружений не может быть делом случая, и, по своему положению там, где, как достоверно известно, соприкасались Смоленские и Новгородские земли, должно обратить на себя внимание и вызвать подробные местные исследования. Неизвестно, кому принадлежало озера Селигер; вероятно, что этот важный Серегерский путь из Озерной области в Поволжье, и из Подвинья в Озерную область находился в общем пользовании прилегавших к нему земель, - и, хотя новгородский летописец, при описании набега литвы на Новгородскую область в 1229 году, называет Серегерь в числе других разоренных тогда Новгородских волостей, но тем не менее, сколько известно пока из писцовых книг XVI в., к Серегерю приурочивается бесспорно только один погост Полоновский (К. А. Неволин "О пятинах и погост. Новгор.", 183), находившийся на м. теп. Полонова (карта Шуберта, Полнова), при устье озера Полонец в самом северном угле Серегера. В окрестностях этого озера замечаются сел. Рубеж близ истоков речки Городиловы, впадающей с севера в Полонец, - к западу от него Б. и М. Мужики у истоков правого притока реки Полы, в которую вливается с правой же стороны речка Межна, несколько выше погоста Молвятич (XIV-XV в.), к югу от него Межник вблизи волости Морево, (тепер. Морево-Успенский, близь него Морево-Никольский на р. Озерешне, и Морево-Новая Русса на р. Поле в Демянском уезде), известной в XIV в., как одна из украинных Новгородских волостей с литвою (ПСРЛ, там же).

Нельзя не заметить, что выше отмеченные нами местности находятся на самом водоразделе бассейнов Ильменя и Волги, который, по указаниям Начальной летописи, должен считаться порубежьем смоленских кривичей. Далее на юг смоленское порубежье шло волоком между Куньей и Ловатью, на которых находятся древние новгородские города Холм (на Кунье) и Луки (1166; Новгор. 1, 14, теп. Великие Луки на Ловати), и смоленскими владениями Лучином (1150) у теп. Лучанского озера, Торонцом (1150), Жижцем (1150) у теп. озера Жесцо-Живец, и, таким образом, достигало Усвяты, где Смоленские земли, как было уже рассмотрено выше, сходились с Полоцкими. Из населенных мест Смоленско-Кривичской земли Начальная летопись знает только Смоленск, центральный город восточных кривичей (Лавр., 5), в котором Владимир Мономах учредил епископью, поставив каменную церковь св. Богородицы (1101; Лавр., 117), и урочище Смядынь, при впадении речки Смядыни в Днепр, ниже Смоленска ("яко зреемо"), на котором погиб Глеб муромский (1015; Лавр., 56).

Новгородские славяне, окраинное на северо-западе восточной равнины славяно-русское население, которым мы оканчиваем обзор географии Начального летописца, менее других русских ветвей было известно летописи, возникшей в южном Поднепровье, хотя исходным пунктом ее в изложении событий и послужило чисто новгородское сказание о призвании руси. Географические сведения, сообщаемые ею об этом крае, ограничиваются почти одним только именем славян, указанием на их сродство с другими славянскими племенами и на их расселения по Ильменю. Они пополняются немногими известиями, которые представляют за время, обнимаемое Начальной летописью, местные новгородские летописи. Между тем, разъяснение географии новгородских славян именно в эту древнюю эпоху должно иметь важное значение в русской исторической науке, ибо с ним связаны разъяснения вопросов о ходе славяно-русской колонизации на инородческом северо-востоке, и о северных пределах Русского государства в первые два века его существования. Нет сомнения, что вся ветвь новгородских славян есть не что иное, как древнейшие переселенцы из славянского Поднепровья в южную часть Озерной области, вытеснившие первоначальное инородческое население. Это указывается отчасти затемненными и искаженными преданиями XVI-XVII в. о водворении русского населения в Ильменском крае, но более всего непреложным свидетельством географической номенклатуры его, в которой славянство является населением не первоначальным, но пришлым и позднейшим, заступившим место первобытного инородческого (финского) населения. Благодаря выгодам положения, переселенцы не только утвердиись и укрепились во вновь занятой ими области, но, пользуясь удобствами водных путей, с глубокой древности стали проникать на cеверо-восток, в область, простирающуюся от Волхова, Мсты и верхнего Поволжья до Волока, подчиняя себя туземную чудь (емь, весь и мерю), или же оттесняя ее в Заволочье, где также они не земедлили стать твердой ногой.

Рука об руку с таким этнографическим распространением новгородского славянства, шло распространение новгородских владений, ибо Новгород никогда не терял из виду своих переселенцев, которые имели постоянную и сильную поддержку в военной деятельности своих князей и дружин. Относительно колонизации Поволжского края, прилегавшего к старославянским землям кривичей и вятичей, такая деятельность Новгорода продолжалась до образования русского государства, когда на вновь колонизованных землях возникли свои административно-политические центры (Ростов, Суздаль, Белозеро, Муром) и Новгород не мог уже удержать над ними свое главенство. Таким образом - где в Озерной области находились самые ранние и наиболее сплошные поселения славян, сложившиеся под влиянием Новгорода в отдельную землю новгородских славян, -какими путями шли из нее дальнейшие выселения в инородческие земли, и каких пределов к концу XI и началу XII века достигли эти расселения, а с ними и Новгородская область, - вот вопросы, которые представляются на первом плане в исторической географии древнего Новгорода, и которые, за недостатком письменных источников, могут быть обстоятельно разрешены только путем филологического изучения географической номенклатуры древней Новгородской области и местных археологических исследований остатков древнейших поселений, которые сохранились там до нашего времени.

Не принимая на себя решение этих вопросов, тем не менее, мы считаем не лишним представить здесь несколько данных, которые скорее всего могли быть замечены при чтении топографических карт древнего Новгородского края, и соображений, к которым приводят древнейшие письменные памятники новгородской географии, именно Устав о мостех, приписываемый не без основания Ярославу, и Уставная грамота новгородского князя Святослава Ольговича. Из них первая проливает свет на распространенность Новгородских волостей в половине XI в., а вторая дает точные указания на владения Новгорода в первой половине XII в. (1137), тем самым представляя основания для определения их к концу эпохи, обнимаемой Начальной летописью. При чтении специальных топографических карт древнего Новгородского края нельзя не заметить, что географические названия чисто славянского происхождения господствуют только на южной окраине его, в той части Озерной области, которая непосредственно примыкает к Оковскому лесу и верхнему Подвинью, искони заселенным кривичами. Эту область можно ограничить Шелонью (на северо-западе) и Мстою (на северо-востоке), т. е. полостью Ловати.

Но вместе с тем нельзя не видеть также, что славянство уже не было в ней первобытным населением, что оно водворилось здесь на инородческой основе. Довольно ясные указания на это представляются в инородческих названиях некоторых местностей означенной области, хотя они и встречаются в незначительном количестве. Самое название Ловати звучит как будто не по-славянски; несомненно инородческого происхождения наименования сел. Еглина на северо-запад от Валдая, Тухоли к северу от него же, Усть-Волми (ср. Волмино уроч. в Новгородской обл. 1192-1207, Доп. к Актам Ист., I, 8) и др.; к югу от Ильменя: Meлечи к северу от Демянска, на р. Лиговке (ср. Мелеча; 1265; СГГиД, I) Меглина, Моревы (1220), р. Шулеги близ Холма, Севеги, Ямна, Ерзовки, Яски, Егольской, Скугры и др.

С другой стороны, большая часть славянских местных названий, даже названий хорографических (живых урочищ), которые должны принадлежать к древнейшим, отзываются или позднейшим происхождением, или же переводом первоначальных инородческих наименований: к последним относятся реки, ручьи и озера Черные, Волчьи, Белые, Глубокие, Безымянные, Березовые и др. Близ озера Полиста есть озеро Чудское и неподалеку от него Русское. К северу от Шелони и Мсты начинается область сравнительно позднейших расселений славян на инородческой почве (см. выше о води), которая главным образом пролегает в полости Волхова, славянское название которого поражает своей оригинальностью и связью с древнейшими мифологическими представлениями славян; но его притоки представляют пеструю связь инородческих и славянских наименований, причем первые начинают преобладать вниз по его течению (с левой стороны Пидьба, Еглинка, Дыменка, Глубочка со Смотрухой и Ледянкой, Полисть с Глушицей и Дубном, Кересть, Тигода с Равинью, Чагодой, Перестержем и др., Оломна и т. д. с правой: Вишера, Осьма, Дупна, Выбро, Соснинка с Виткой, Оскуя с Обуйкой, Лебенью, Медведовом, Осинкой, Kолпинкой, Ингорем; ниже вливающиеся мелкие ручьи носят славянские названия Бродни, Сестры, Жупанки (карта Шуберта, №№ 18 и 13). Ha cеверо-западе славянские расселения могли проникать в область Луги и Оредежи, низовья которых были заняты водью, а на северо-восток они еще в начале XII в. едва начали заходить за южные побережья Ладоги (Нево озера) и Свири. И здесь, и там колонизационное движение новгородцев встречало сильный отпор со стороны наиболее устойчивых финских племен (западной чуди, води и еми). Но тем с большей силой оно должно было направляться на северо-восток, в Поволжскую область и на Волок, чему способствовало самое удобство водных путей сообщения (Моложский и Mcтинский пути. Глава I). Уже с глубокой древности новгородские славяне должны были занять северо-западную часть Поволожья от Мсты, через Тверцу до верхней Мологи, где они являются прочно установившимися в XI в. В Бежецкой области (пятине), непосредственно зависевшей от Новгорода, должно было быть сплошное, по крайней мере, безусловно преобладающее, славянское население. Отсюда и через эту область поселения новгородских славян должны были распространиться в земли веси до Белоозера (на северо-восток), захватывая северные расселения мери и, может быть, достигая на крайнем востоке, по течению Клязьмы (через Нерль. Глава I) Муромских земель.

В первых известиях Начальной летописи Белоозеро является чисто Новгородской колонией. Летописец говорит по преданию, что на Белоозере была когда-то весь; но по тому же летописному преданию весь не участвует в первых событиях, сопровождавших основание Русского государства. Ее не видно ни в числе племен, завоеванных и обложенных данью варягами, ни в числе призвавших Русь из-за моря, а между тем один из призванных братьев князей садится в Белоозере. В XI в., когда, под влиянием княжеской власти, Белоозеро уже начинает терять связь с Новгородом и тяготеть к Ростову, все-таки оно является независимым от южно-русских князей, взимавших тогда дань с Поволжья, что также дает основание предполагать и в это еще время связь его с Новгородом160. Впрочем, надо думать, что, по численности населения, славянский элемент был тогда довольно слаб и усилился только в христианскую эпоху исторической жизни этого края. Значительнейшие притоки р. Чагоды (Чагодощи), и соединенные с ней озера носят названия неславянские; инородческим происхождением отзываются также названия второстепенных рек, - тогда как славянские имена, если и встречаются в названиях населенных мест, то большинство их несомненно позднейшего происхождения - или от христианских личных имен (Василева, Кузмина, Максимова Горка, Игнач Крест, Тереховы, Лукины, Митины, Савинские, Фетисовы, Алексины, Михайловы и пр.), или от приходских церквей - (Рождественские, Преображенские, Пoкpовскиe, Никольские, Cпaccкиe, Св. Просковеи Великомученницы к югу от Кириллова и др.), - так что славянские наименования, в которых можно подозревать древнейшее происхождение, представляются почти исключениями. Таковы, между прочим, на пространстве между Оятью, Чагодой, Белоозером и Шексной: Ярославичи на Ояти, Надпорожье (ср. Напрези Константина Порфирородного) на Коржне, Радгощ на р. Леди и близ него Святозеро, Волосово в восточном углу Кирилловского уезда, между р. Судой и Колпью, южнее его уже упомянутые нами Железные Ворота, ручей с правой стороны вливающийся в Чагоду, озеро Городня вблизи (к юго-западу) от слияния Суды с Шексной.

По Шексне почти не заметно старо-славянских географических названий за исключением, может быть, р. Славянки и сел. Волокословинского. Ясно, что на Белоозере, т. е. в области, расположенной по течению Шексны (Пошехонье), по крайней мере, в языческие времена славянство не было еще сплошным населением, хотя название "белозерцев", которым характеризует его Начальная летопись в изложении событий половины XI в. указывает на то, что тогда оно преобладало уже над финскими инородцами. Название р. Славянки, впадающей в Шексну вместе с Мломой, несколько выше Сизмы, и находящегося в верховьях ее сел. Волокословинского (Глава I) и также сел. Славянки (несколько ниже Волокословинского) могут сохранять память о древнейших выселенцах в этот край из земли новгородских славян. Отметим также ручей Ильмень, через Ратцу вливающийся в Пес, нисколько выше Леди, и озеро Ильменское верстах в семи к востоку от устья Суды, которых имена также дают некоторое основание сближать население Белоозера с населением новгородского Ильменя.

Более сплошными массами новгородские славяне могли распространяться за правый берег Волги в инородческие земли мери и муромы, где их колонии смешивались и перепутывались с выселенцами из Поднепровья и верхнего Поволжья. Еще в XII-XIII веках область по Ламе, правому притоку Волги, с городом Волоком, непосредственно принадлежала Новгороду, и могла быть приобретена для него древнейшими переселенцами из поильменского славянства. Есть мнение, что самая Москва возникла на старинных Новгородских землях. Далее на восток область мери и муромы, т. е. край, ограниченный с севера излучиной Волги от Ламы и Шошы до Костромы, с востока Нерлью, с юга Москвой и Клязьмой, является в первых известиях летописи не только в тесной связи с Новгородом, но и в зависимости от него. Вместе с Новгородом меря подпадает под власть завоевателей варягов, и по изгнании их, призванные Новгородом князья обладают Ростовом и Муромом (Лавр., 9). Эта связь и зависимость может быть объяснена только ранним наплывом в означенных краях новгородских переселенцев. С другой стороны, - как мы уже видели, - меря известна летописи только в первое пятидесятилетие нашей истории; но и тогда, подобно родственным ей веси и муроме, она ничем не обнаруживает самостоятельности. Вслед за тем самое имя ее исчезает, и область, занятая ей первоначально, обозначается названием Ростовской и Суздальской земель. Эта перемена не могла быть случайна; она указывает на полное перерождение населения, на окончательное торжество славянства в этом первоначально финском крае, а такое перерождение, конечно, не могло бы совершиться в столь короткое время, если бы оно не подготовлялось издавна колонизационным движением славян. В теперешней географической номенклатуре отмеченного края встречаются названия, которые указывают с одной стороны на распространение в нем славянского населения еще в языческую эпоху, с другой - на его родство с ильменскими славянами161.

При таком обширном географическом распространении поильменских славян, Новгород не мог удержать непосредственно за собой всех земель, в которые проникли их переселенцы. Отпадение колонизационных земель началось с потерей Новгородом центрального значения для всей Руси, с переходом русских князей в Киев. Уже в начале Х в. мы видим Ростов, который можно считать центром новгородских поселений в Поволжьи, в непосредственной зависимости от Киева (907; Лавр., 13). При разделе Руси между сыновьями Владимира, Ростов и Муром являются особыми уделами; но вскоре затем они теряют такое самостоятельное положение, до XII в., когда они образовали особые княжества (Ростовско-Суздальское, Муромское), остаются волостями южно-русских приднепровских княжеств - Ростов вместе с Белоозером - Переяславского, Муром - Черниговского.

Таким образом, с перенесением старейшего стола на юг, в Киев, собственно Новгородская земля ограничивалась областью первоначальных расселений ильменских славян, и их ближайших, более сплошных колоний в инородческих землях. Она была окружена с востока Ростовской землей Переяславского княжества, с юга Смоленским и Полоцкими княжествами, а на западе и северо-востоке соприкасалась с инородческими землями, в глубь которых продолжала идти колонизация новгородцев и связанное с нею их политическое господство. Впрочем, на северо-востоке, в Заволочье, они могли распространяться успешнее, чем к побережьям Варяжского моря, на которых инородческое население являлось более устойчивым.

Древнейшим памятником исторической географии собственно Новгородской земли можно признать известный Устав Ярослава о мостех или о мостниках, которым определяются повинности по отношению к городу со стороны новгородских горожан и волостей, непосредственно зависевших от Новгорода. Этот пямятник дошел до нас в списках, из которых древнейший относится к XIII в. и, по-видимому, представляет черты позднейшего происхождения, которые не позволяют относить его к Ярославу Великому. Так, он упоминает церковь св. Бориса и Глеба, об основании которой летопись сообщает только под 1176 г. (Новгор. 1, ПСРЛ, 10), и иноземных купцов, начало постоянных поселений которых в Новгороде необходимо отнести к позднейшему времени, особенно, если иметь в виду, что между иноземными торговцами упоминаются в уставе не одни готы, но вместе с тем и немцы, а немцы, по соображению всех исторических обстоятельств, никак не могли явиться в Новгороде, как особое население, раньше конца XII и начала XIII столетий, ибо непосредственные сношения германцев с русскими начинаются только со времени открытия Остзейского края бременскими купцами в 1158 году, и затем уже в XIII в. развиваются в Новгороде, под крылом готландцев, до образования особенного, отдельного от Готского, Немецкого двора, который и нужно разуметь в уставе под названием Немцы. Все, это заставляет приписывать Устав о мостех Ярославу, сыну Всеволода Большое Гнездо (конец XII и начало XIII в.) или даже Ярославу Ярославичу, брату Александра Невского. Но тем не менее было бы не совсем согласно со строгой исторической критикой отвергать всякую связь Устава о мостех с именем Ярослава Великого; быть может первоначальная редакция этого устава действительно обязана своим началом этому князю: по крайней мере, все известные списки Устава о мостех находятся в списках суда Ярослава и Устава о пошлинах и уроках. Далее нет сомнения, что Устав о мостех есть не что иное, как письменное подтверждение, закрепление и разъяснение тех повинностей, которые существовали для населения гораздо ранее его, и которые установились в силу обычая, еще в то отдаленное время, когда, по летописному преданию, словени "седоша около озера Ильмеря, прозвашася своим именем, и сделаша град, и нарекоша и Новгород" (Лавр., 3). С другой стороны, признавая, что дошедшая до нас редакция Устава о мостех относиться к XIII в., и, сравнивая ее с другими новгородскими грамотами того же времени, в котором перечисляются Новгородские волости, нельзя не видеть, что она не упоминает многих волостей, упоминаемых последними, и что такие волости - именно те, где Новгородцы могли утвердиться только со второй половины XI в., т. е. cевepo-восточные, лежащие за Белоозером; в Уставе нет Вологды, Заволочья, (Колоперми), Тре, Переми, Печеры, Югры. Эта разница может быть объяснена только тем, что, при расширении новгородских пределов, городовые повинности не распространились на вновь присоединяемые волости, и что их продолжали нести только те, на которых они пали в старину. Такие соображения дают некоторые основания искать в Уставе о мостех указаний на географию Новгородской земли - по крайней мере, половины XI в.

Городовыми повинностями относительно Новгорода были обязаны, кроме городского населения, волости: Ржевская, Бежицкая, Водская, Обонежская, Яжелбицкая. Из них Обонежская распадалась на три рели: Лужскую, Лопскую и Волоховскую, Яжелбицкая - на две, которых названия Устав не приводит. Ржевская занимала юго-западное побережье Ильменя, примыкая на западе к Псковской земле, на юге к Полоцким и Смоленским землям. Haзваниe ее объясняется древним новгородским городом Ржевой, лежавшим на южной окраине Новгородской земли, может быть, на месте теп. Новоржева, и позднее заменилось названием Шелонской пятины. К востоку от Ржевской волости за Ловатью, простиралась Яжелбицкая, позднее Деревская, пятина, соприкасавшаяся на юге со Смоленской землей, на юго-востоке с Ростово-Суздальской. Центром ее был Яжелбицкий пог. на месте теп. Яма Яжелбицкого на р. Поломеди, к западу от Валдая, по дороге в Новгород. С востока к ней примыкала Бежицкая волость, по Уставной грамоте новгородского князя Святослава Ольговича - Бежицкий ряд, заключавший в себе в 1137 году населенные места: Бежицы, Городецьк (к югу от него), Змень, Иезьск, Рыбаньск (ниже его по течению Мологи) и Внизьск (место неопределенное). Здесь новгородские владения могли простираться по Мологе до устья р. Кобожи, а на юго-восток до Медведицы, которая в известии Начальной летописи о войне Олеговичей с Мономаховичами 1096 года является порубежной рекой между Новгородской и Ростово-Суздальской землей (Лавр., 108).

Северную часть Новгородской земли составляли волости Водская и Обонежская. Первая, получившая свое название от исконного инородческого населения води или вожан, занимала южное побережье Финского залива. Что касается Обонежской волости, то Устав о мостех, перечисляя ее части, дает возможность определить ее первоначальное положение и пространство. Из самого названия ее видно, что она достигала Онежского озера. В первой половине XII в. область Обонежского ряда заключалась между озерами Ладожским и Онежским, занимала побережья pp. Олонки, Свири, Паши и Сяси, и с запада Волховом отделялись от Водской волости. Но рели Лужская, Лопская и Волоховская, которые, по смыслу Устава о мостех, следует признать составными частями упоминаемого им Обонежья, показывают, что при составлении этого Устава, к нему причисляли область, простирающуюся от южных побережьев Ладожского озера и истока Невы на юго-запад, по крайней мере, до верховьев Луги. Сюда приурочиваются рели Лужская и Лопская, первая - к верховьяя Луги, где и теперь еще находится погост Лужский (Егорьевский), вторая к Ладожскому побережью, на котором, как видно из писцовых книг 1500 года, был расположен погост Лопский-Егорьевский, по pp. Нарве, Шельдихе и Лаве (Лавуе), доходя берегом озера до самого Орешка. Здесь же по р. Лаве и восточному берегу юго-западного залива Ладожского озера находилась особая волостка, Малая Лопца, состоявшая из нескольких деревень. Лежавшая по Волхову Волховская рель Свирью рекой №могла достигать южных берегов Онежского озера, и в первой половине XII в. составила уже особый ряд Обонежский - зачаток позднейшей Обонежской пятины. Весьма вероятно, что усиление славянского элемента в Обонежьи, распространение новгородских владений за Свирь, наконец, успешный ход колонизации за озеро Онегу и в Подвинье к концу XI и в начале XII в. повели за собой отделение собственно Обонежья, Волховской рели Устава, от релей Лужской и Лопской, присоединенных при этом к Водской пятине, частями которой опи являются позднее. По Уставной грамоте князя Святослава Олеговича 1137 года, Обонежский ряд состоял из четырнадцати населенных мест, рассеянных на пространстве от р. Олонки до истоков Ояти, Паши и Сяси. То были Олоньс (теп. Олонец), Свирь (которое надо искать на реке этого имени), Юскола, может быть, теп. сел. Юксовское на озере Юксовском, соединенном речкой со Свирью, недалеко от ея истоков; Тервинич или теп. Тернич Наволок на р. Свири, ниже Лодейного поля, или, что вероятнее, погост Тервиничи (1500 года) на южном притоке Ояти в Тихвинском уезде, почти на границе с Лодейнопольским; Вьница (Вьюница) теп. Виницкий погост (1500 года) на Ояти, выше Ярославичей в Лодейнопольском уезде; далее на запад по р. Паше: Устье Паши, Пахиток на Паше (место неопределенное), Кукуева Гора - теп. или Кочевина на Паше Новгородского уезда, или Кокова на Паше же в севериом углу Тихвинского уезда. Далее - Пермино и Кокорка - места неопределенные; но так как Уставная грамота в исчислении местностей соблюдает известный порядок, следуя их расположению с севера на юг и юго-запад, то их следует искать где-то между Пашей и Сясью, к полости которой грамота затем переходит. Здесь, на Сяси, лежали Macиeгa, Липсуевичи, Тойвота и Липна. Из них Macиeгa приурочивается к побережью р. Масельги, через Волгому (Валгаму) впадающей в Сясь, близ самого впадения этой последней в Ладожское озеро. Здесь мы видим населенные места: Масельская Горка, Масельский погост и деревни с именем Масельга: Усадище, Заречье, Залужье, Тихомировщина. Липна Устава приурочивается к погосту Липицкому или Липинскому (1509 года), на Сяси, несколько выше впадения в нее р. Тихвины. Липсуевичи и Тойвота - места, теперь неопределенные - надо искать по той же р. между Липною и Маcиeгoй162.

Такое обширное пространство занимал Обонежский ряд в первой половине XII в. В эпоху Начальной летописи оно должно было быть меньше, ограничиваться землями, ближайшими к более сплошному населению новгородцев по Волхову. Рассматривая географическое распространение еми, мы видели, что во всю эпоху Начальной летописи Новгород вел с этим племенем борьбу, и, сколько позволяет судить краткость летописных известий о ней, эта борьба шла на северной окраине Обонежского ряда (Глава II). К концу XII века новгородцы стояли уже в нем твердой ногой. Он был передовым постом собственно Новгородской земли на крайнем северо-востоке; от него и через него новгородские колонии стали распространяться за озеро Онегу к Северному морю и в Подвинье, находя себе поддержку в одновременном колонизационном движении славян через Белоозеро и Сухону, на pp. Юг и Вычегду, в область Югры, Печеры, Самояди. Из Устава 1137 г. видно, что в это время колонизационная область новгородцев достигала на северо-востоке только Пинеги, и что славянское население было в ней крайне малочисленно и редко. На необозримом пространстве от Онежского озера до Белого моря, Пинеги, Ваги и Сухоны этот Устав насчитывает только двадцать шесть местностей, в которых успели тогда утвердиться новгородцы163. Ясно, что конец XI в. следует признать эпохой первого утверждения новгородского славянства в Поонежье и в Подвинье.

В собственно Новгородской земле Начальная летопись называет только Новгород и Ладогу, в которой, по позднейшим спискам ее (Ипат. и др.), утвердился первоначально Рюрик (теп. Старая Ладога на Волхове). Новгород был поставлен славянами при их первом расселении около озера Ильмеря (Лавр., 3), по обоим берегам Волхова, который уже в XI в. разделял город на две части или стороны - Торговую (1030; Новгор. 3, 210) на правой стороне Волхова, и Софийскую, на которой в 1042 году Ярослав заложил каменный город (там же, 211). Из построек новгородских эпохи Начальной летописи известны: деревянная (дубовая старая) церковь св. Софии, поставленная при крещении Новгорода в 989 году владыкой Иоакимом в конце Пискупли улицы над Волховом (208), и через 60 лет в 1049 году сгоревшая (там же, Соф. Врем., 138); в 1045 году князь Владимир Ярославич заложил новую каменную церковь св. Софии (Лавр., 67); Поромонь двор (на Варяжской улице), где были перебиты новгородцами варяги, вызванные князем Ярославом в 1015 году (Лавр., 61); и княж двор Ярославль ("дворище Ярославле") на Торговой стороне, над Волховом, на котором в 1113 году Мстислав Великий заложил каменную церковь св. Николая (Ипат., 4). В окрестностях Новгорода: урочище Къземль (Гзень) у Зверинца, на котором новгородцы отразили нападение Всеслава полоцкого в 1069 г. (Новг. 1, 2); уроч. Перынь, на месте теп. скита Перыня на левом берегу Волхова у самого истока его из озера; здесь стоял истукан Перун, уничтоженный крестителем Новгорода Иоакимом; далее на юг Роком (Раком), загородный княж двор Ярослава, на месте теп. дер. Ракома на северо-восточном побережье Ильменя (1015; Лавр., 61).

Поволжье, как мы видели, первоначально соединенное с Новгородом, по перенесении общерусского государственного центра в Киев, является в непосредственной зависимости от Приднепровья. Есть известие, что при разделе Русской земли между потомством Ярослава, Ростов был отдан в удел князю Ростиславу Владимировичу, который в 1056 году был переведен во Владимир на Волыни. Затем в 1071 году Ростов является даннической областью Святослава Ярославича, родоначальника черниговских князей (Лавр., 75). Но тем не менее в конце XI века он признавался волостью третьего сына Ярослава Всеволода (1096; Лавр., 107), княжившего в Переяславле; так что зависимость его от Святослава черниговского, как надо полагать, была временной; Всеволод мог уступить Ростов Святославу, когда тот, при вторичном изгнании Изяслава киевского, перешел на киевский стол, уступив свой Чернигов Всеволоду. По смерти же Святослава и по возвращении Изяслава (1076-1077), Ростов снова был присоединен к Переяславскому уделу. В 1095 году в нем был посажен сын Мономаха Изяслав, вскоре убитый в борьбе с Олегом Святославичем (1095; Лавр., 108), который захватил было Суздаль и Ростов, но был тотчас же выгнан другим Мономашичем, Мстиславом. С тех пор Ростов и соединенные с ними области Суздальская и Белоозерская не выходили уже из рода Мономаха, сын которого Юрий (в XII веке) положил начало самостоятельному существованию Ростово-Суздальского княжества.

Из населенных мест Ростово-Суздальской земли Начальной летописи известны только упомянутые уже нами города: Ростов на озере Ростовском или теперешнее Неро, Белоозеро, который, по местному преданию, находился в 17 верстах от нынешнего Белоозера и был перенесен Владимиром (Мономахом?) на исток из озера р. Шексны, Ярославль (Лавр., 75) и Суждаль, в 1096 году разоренный Олегом (Лавр., 108). В Суздале указывается двор Монастырский Печерский и на нем церковь св. Димитрия, поставленная митрополитом Ефремом (там же). В окрестностях его урочище Кулачьк (Колачьк), на котором Мстислав Мономашич нанес решительное поражение черниговским Святославичам (Лавр., 109). Эта местность приурочивается к реке Колокше, впадающей с правой стороны в Клязьму несколько выше Владимира.

 

ГЕОГРАФИЧЕСКИЙ СЛОВАРЬ РУССКОЙ ЗЕМЛИ (IX-XIV ст.).

 

A

 

АВАКОВСКОЕ сел. в Московской обл.

1328. В завещании великого князя Ивана Даниловича: "А опрочь Московских сел даю сыну своему Семену села своя купленая: село Аваковское в Новегороде на Улале". СГГиД, I, 32.

АВДОВА (Авдома) гора, уроч. в Суздальской земле.

1216. см. Липица. - В битве суздальцев с новгородцами у этой горы "бяше слышати крич живых, иже не до смерти убито и вытие прободенных в Юрьеве городе и около Юрьева". ПСРЛ, IV, 23. - Против Авдовой горы другая "яже словеть Юрьева"; между ними ручей - "имя ему Тунег".

Для определения этой местности Надеждин и Неволин указывают на сел. Тинеки или Тенки (близ Юрьева Польского Владимирск. губ.). См. Погодин "Исследования", IV, 289.

АИК см. Яик.

АКОЛЯТРЯ гор.

В списке им. град. вс. русск.: Килия, на устье Дуная Новое Село, Аколятря, на море Карна. - У Карамзина ("История Государства Российского", IV, пр. 387): Новое село (Новосель), Аколятря (Акело?) на Черном море, Курнака.

АЛЕКСАНДРОВСКИЙ (Олександр св.) монастырь в Московской обл.

1328. А что есмь прикупил селце на Кержачи у Прокофья у Игумена, а другое Леонтьевское, третье Шараповское, а то даю святому Олександру (у Карамзина, IV, пр. 326. монастырю) coбе в поминанье. СГГиД, I, 32.

В "Ключе" Строева (стр. 350) показан в Суздале. - Ср. Суздаль гор.

АЛЕКСАНДРОВСКОЕ (Олександр святой) село в Московской обл.

1328. В завещании великого князя Ивана Даниловича: "Олександр святой... что есмь купил на Костроме, то даю Княгине своей". СГГиД, I, 32.

Карамзин (IV, пр. 236) утверждает, что так называлось селение.

АЛЕКСИНО сто. см. Новгород Великий.

АЛЕКСИНСКОЕ (Олексинское) село в Московской обл.

1328. В завещании великого князя Ивана Даниловича: "а что семь купил село... Олексинское... и селця на Macе, что есмь купил у Афинея, то даю сыну своему Ивану". СГГиД, I, 32.

АЛЕКСИН гор. в Московской обл.

1206. В рукописи XVII в., из которой отрывок помещен у Карамзина (II, пр. 301): "Князь же Данило любяще вельми К. Алексия, и во имя его созда град Алексин к Северу, и тамо обрете во ocтpoве мужа, именем Сара, земли Иверския, и на его хижине заложи град Алексин".

1347. "Князь Темир Ординский приходи ратью ко граду Алексину св. чюдотворца Петра Митрополита... и посад позже и со многим полоном возвратися в Орду". Ник. лет., III, 190.

Алексин - уездный гор. Тульской губ. на р. Oке.

АЛЕШЬЕ см. Олешье.

АЛЫСТ (Волысть) гор.

1284. "Избиша Немци Псковичь на дани, у Алысту 40 муж". ПСРЛ, IV, 183. - "у Волысту". ПСРЛ, V, 10.

Альт-Мариенбург гор. в Лифляндш к югу от Верро, недалеко от границ Псковской губ. - В конце XIV в. Алыст получает уже название Мариина града.

АЛЬТА см. Льта.

АЛЬТСКОЕ поле см. Летьское поле.

АМОВЖА см. Омовыжа.

АНДРЕЕВСКОЕ село в Московской обл.

1328. По завещанью князя Ивана Даниловича Калиты отдано сыну его князю Семену. СГГиД, I, 32.

1) Андреевское сел. в Покровском уезде Владимирской губ.

2) Андреевское в Суздальском уезде к югу от Юрьева Польского.

3) Андреевское сел. в Калужской губ. и уезде к северу от Калуги.

АНДРЕЕВ гор. в Галицкой обл.

1245. "Воеваша Ляхове около Андреева". ПСРЛ, II, 181.

Андреево м. Плоцкой губ. близ границы с Августовской.

АРБУЗОВИЧИ (Ярбузовичи) уроч. в Галицкой обл.

1231. "Данил же поиде Плесньску, и взя и под Арбузовичи". ПСРЛ, II, 173.

Плеснеск небольшое селенье близ Подгорце, в Галиции, недалехо от Брод. Тут же и Гарбузов сел., к которому Надеждин и Неволин (у Погодина, IV, 205) приурочивают Арбузовичи.

АРИСТОВСКОЕ село в Московской обл.

1328. В завещании князя Ивана Даниловича: "А се даю Княгине с меншими детьми... село Протасьевское, село Аристовское, село Лопастенское". СГГиД, I, 34.

АРКАЖ монастырь в Новгородской обл.

1153. см. Новгород Великий.

1156. "...три поприща от Новгорода Великаго". ПСРЛ, III, 215.

1189. см. Новгород Великий.

Аркажь (Аркадиевский) монастырь находился в 3 верстах от Новгорода к югу, где теперь деревня Аркажа.

АСКЫЙ ТОРГ гор.

В списке городов показан "по сю сторону Дуная". ПСРЛ, VII, 240.

АСТАФЬЕВСКОЕ село в Московской обл.

1328. В завещании князя Ивана Даниловича: "Се дал есмь сыну своему болшему Семену: Можаеск... село Астафьевское, - село на Северсце (на Cеве реце?)". СГГиД, I, 32.

 

Б

 

БАБИН ТОРЖОК см. Киев.

БАКОТА (Бекота) гор. в Понизьи.

1240. "Галицкий боярин Доброслав... вышед в Бакоту, все Понизье прия..." ПСРЛ, II, 179.

1241. "Ростислав... приде к Бекоте. Бившим же ся им у врат". ПСРЛ, II, 179. В списке городов Бакота показана в числе польских городов, ПСРЛ, VII, 240.

Бакота сел. на Днестре между Ушицею и Каменцом Подольским в Подольской губ.

БАЛИН см. Галин.

БАЛЯКСОВО ПОЛЕ в Вятской области.

1181. "И aбиe снидошася посланнии от обою страну Новгородцев от Болванскаго городка и от Кошкарова (ныне же нарицаеться Котельничь) согласишася устроити общий един град крепкий от нашествия супостат, и избравше место прекрасно над рекою Вяткою, близь устья р. Хлыновици, на высокой гopе, иже ныне зовется Кикиморская; место бо оно к вселению удобно, и с тоя горы источники вод истекающи мнози... и заутра обреша все изготовление Божиим промыслом пренесено по Вятке реке ниже на высокое паче пространнейшее место, иже в то время нарицашася Баляксово поле... И на том месте в начале поставиша церковь Воздвижения, и нарекоша град Хлынов речки pади Хлыновицы". (Из Xлыновского летописца у Карамзина "История Государства Pоссийского", III, пр. 31). Извлечение из этой летописи напечатано в "Казанской иcтopии" Рычкова и в журнале его путешествия ч. II, 30).

БАНИ (Баня) гор. в Молдавии.

Показан в списке городов. ПСРЛ, VII, 240. Предание о его построении см. у Карамзина, IV, пр. 388, а также в Воскр. летописи.

БАНЯ РОДНА гор. в Галиции или в эемле Угорской.

1235. "Ростислав пошел бе к Галичи слышав же приятье градьское, бежа во Угры путем, им же идяше на Борсуков дел, и приде к Бани рекомой Родна". ПСРЛ, II, 175.

Для объяснения этого места Надеждин и Неволин (у Погодина, IV, 206) указывают на гор. Родну (Rodna) на границе Трансильвании и Буковины. Зубрицкий (Краледворская повесть под тем же годом) читает Рудна и указывает сверх того на Рудну или Рудники в Коломыйском округе, замечая, что баня значит солеварня.

БАРАХТА р. в Киевской области.

1159. см. Василев.

По смыслу грамоты, приток Олшаницы.

БАРОЧЬ (Баручь) в Переяславско-Русской обл. - город торков.

1125. "Половци... наворотиша изгоном к Барочю, и ко Бронь княжю, хотяче полонити Торкы проклятыя". ПСРЛ, I, 129.

1126. "Повеле Ярополк гнати людей и Торкы в Баручь и в прочии грады". ПСРЛ, II, 10.

1135. "Приидоша Половци и взяша град Hежатин и села пожгоша, и Баручь взяша и пожгоша". ПСРЛ, IX, 158.

1137. "...тое же зимы придоша Олговича с Половци и взяша Городок и Нежатин, и села пожгоша, и Баручь пожгоша". ПСРЛ, I, 132.

1174. "Игорь.... пoеxa противу Половцем и пеpeеxa Върскол у Лтавы к Переяславлю и узрешася с полкы Половецькими; и бе рать мала и тем не утерпеша стати противу Игореви, и тако побегоша, весь полон свой пометавше - бяхуть бо воевали у Серебрянаго и Баруча". ПСРЛ, III, 107-108.

Для обьяснения Баруча Арцыбашев (II, 408) указывал или на Барышовку, м. Полтавской губ. Переяславского повета, на р. Трубеже, или на Бервице село при той же pеке, несколько выше. Более сообразно с указаньями определение, которое сделали Надеждин и Неволин, искавшие Баручь в нынешнем м. Борисполе (Барочь поле?) на большой дороге из Переяславля в Kиев (на р. Альте, в 40 верстах от Персяславля). На север от него, на той же дороге, находится селенье Княжичи (Бронь Княжь) в Остерском уезде Черниговской губ. См. Бронь Княжь. Ср. Погодин, IV, 271.

БАСЕИ сел. в Смоленской обл.

1150. Незначительное селенье: князь получал с него дани 15 гривен. Уставная грамота смоленского князя Ростислава Мстиславича епископии смоленской; Акты Историч. I, № 5.

P. Бася, протекающая в Чаусском уезде Могилевской губ., приток Проны. Одно из сел, расположенных по Баси, могло называться Бacеи.

БАТЬЮРМОЛЬ pекa? в Новгородской области.

XIV-XV см. Нальостров.

БЕЗДЕЖ (Бездеждь) ясский город.

1319. "Тело Михаила Тверскаго... посла в Мождъжчары с своими бояры... а оттоле везоша его к Бездежу ко граду... и оттоле повезоша его в Русь". ПСРЛ, VII, 194.

1319. "Церковь в Бездежи, не известно в чье имя". ПСРЛ, VII, 197.

1346. см. Орначь.

Карамзин (IV, пр. 238) утверждает, что Бездеж есть т. селенье Везедово, ниже Енотаевска, на рукаве Волги.

БЕЛЕМЕША см. Белавежь.

БЕЛЕХОВО поле во Владимирской обл.

1176. "Ярополк пepeеxa р. Кулакшу и быша на поле Белехове". ПСРЛ, II, 118.

Для определения этой местности указывают на т. сел. Волосово в 16 верстах от Владимира Залесского по направлению к Колакше (Надеждин и Неволин, у Погодина, IV, 282).

БЕЛЗ (Бельз, Белзы, Бзы, Белъз) гор. в Галицкой обл.

1030. "Ярослав Белз взял". ПСРЛ, I, 64.

1150. "Когда Венгерский король шел на помощь Изяславу, Владимир Галицкий... стояше у Бельза и ту услышав, оже король уже вшел в гору, гна с дружиною своею к Перемышлю". ПСРЛ, II, 52.

1268. см. Перемышль. - В списке городов русских Белъз в числе волынских. ПСРЛ, VII, 241.

Белз в Галиции на р. Сороках, с левой стороны впадающей в Западный Буг.

БЕРЕЖЕЦЬ гор.

В списке городов отмечен в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

БЕРЕЗАНЬ остр. см. Белобережье на Днепре.

БЕРЕЗНА р. в Новогородской обл.

1136. См. Терпужский погост.

Березна, р. Новгородской губ. и уезда, впадает с левой (северо-восточной) стороны вместе с Дубней в речку Веренду, которая вливается в Ильмень с северо-запада; но в грамоте очевидно говорится об одном иа небольших притоков Ловати.

БЕРЕЗОВЕЦ гор.

В списке городов отмечен в числе городов залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Сколько можно заключить по составлении его в списке с другими городами, Березовец гор. Новгородской области, и едва ли не в Заволочьи.

БЕРЕЗОВИЧИ сел. в Волынской обл.

1286. "...А село есмь коупил Березовичи... дал есмь наа нем н гривен коун, а е локот скорлата, да броне дощатые, а тое дал есмь по апостолам же". СГГиД, II, 7. (см. Кобрынь).

БЕРЕЗОВ (Березой, Березовой) в Черниговской области.

1152. "И оттуда (из Глухова) поиде к Березому (Березову) и яко сташа у Свини, а заутра в неделю, не хотя ити к городу {Чернигову), но ста у Гюричева". ПСРЛ, II, 70.

1156. "...бежа Володимеричь, сыновець Изяславль, из Березаго во Вщижь, и зая у него вcе городы Подесенскыя". ПСРЛ, II, 71.

Карамзин (II, пр. 351) предполагает, что это т. Березна (м. Черниговской губ.), по дороге из Глухова в Чернигов (в 36 верстах от Чернигова при р. Бepeзе, впадающей в Десну). Арцыбашев (II, 898): за р. Свинь (то же Замглай) в трех верстах от оной, близ самой Глуховской дороги на правой стороне, стоит старое село Березанка, где, как должно полагать, был и древний Березов. Надеждин и Неволин (Погодин, IV, 240) допускают мысль, что Березов 1152 и Березов 1156 года могут быть разные местности.

БЕРЕЗОВЫЙ ОСТРОВОК в Новгородской области, на Финском заливе.

1347. "Послаша Нввгородци на съезд ко Свейскому королю Магнусу Аврама Тысяцкого... Аврам же приеxa в Ореховец, а Магнушь тогды был в Березовом островку". ПСРЛ, VII, 211.

Карамзин, III, пр. 280, утверждает, что это одно и то же, что и остров Берко, о котором упоминает договор готландцев и немцев с Новгородом.

Биорко - остров к юго-западу от Выборга, который со многими другими островами (Торсаар, Пейсаар) составляет гряду островов) и теперь известных под общим названием Березовых (Лерберг "Исследования", 210).

БЕРЕЗУЕСК гор.

В списке городов в числе литовских. ПСРЛ, VII, 240.

БЕРЕЗЬЕ см. Берестье.

БЕРЕСТИЕ гор. в Волынском княжестве.

1019. "Святополк Окаянный бежал в Ляхи на Бepecтиe". ПСРЛ, I, 62; V, 133 и в др.

1022. "Приде Ярослав в Берестию". ПСРЛ, I, 63.

1097. "Святополк... поиде к Берестию к Ляхом.... и ста Святополк в граде (в Берестии), а Ляхове на Бугу и сослась речьми Святополк с Ляхы". ПСРЛ, I, 114.

1213. см. Верещин.

1236. "Becне же бывши поидоста на Ятвязе и приидоста Берестью; рекам наводнившимся, и не возмогоста ити на Ятвязе. Данилови рекъшу: не лепо есть держати нашее отчины Крижевникам. Тепличем, рекомым Соломоничем, и поидоста на не в силe тяжьце; приаста гpaд меcяцa Марта, старейшину их Бруна яша, и вои изоимаша и возвратися Володимерь". ПСРЛ, II, 175.

1279. "Во время голода Ятвяги просили князя Владимиpa прислать в их землю купцев с житом. Володимер же из Берестия посла к ним жито в лодьях по Бугу с людьми с добрыми, кому веря; идущим же им по Бугу, и тако возыдоша на Наровь и пршдоша под город под Полтовеск". ПСРЛ, 207-208.

1289. "Се аз князь Мьстислев сын королев, вноук Романов оуставляю ловчее на Берестьяны и в векы за их коромолоу со ста по две лоукне медоу, а по две овцы, по пятнадцать десятков лноу, а по стоу хлеба, а по пяти цебров овсa, а по пяти цебров ржи; и по к коур, а по толкоу со всякою ста, а на горожанах д гривны коун. А кто мое слово пороушить, а станеть мною перед Богом". Грам. Владимирского на Волыни князя Мстислава Даниловича. См. СГГиД, II, 8.

Все эти известия очевидно относятся к Брест-Литовску на Западном Буге. (У Карамзина, III, пр. 146. стр. 127 под 1236 г. вместо Берестья ошибочно Березье). Для Берестья 1213 года Погодин ("Исследования", IV, 157), указывает на Берестив между Луцкомь и Чарториском; Арцыбашев (II, 524) на тел. м. Берестечко на р. Стыре; но эти указания не имеют за собой твердых оснований. Берестив не имел и впоследствии никакого значения.

БЕРЕСТЬЕ

В списке городов в числе волынских городов на р. Струмене. ПСРЛ, VII, 240.

БЕРЕСТОВОЕ село близ Киева.

Под 980 г. названо Берестово, в XIII ст. Берестовое. ПСРЛ, I, 34. В XI в. "Егда же благоверный князь Ярослав в Kиeве седе, тогда любяшу ему Береетово и церковь в нем Св. Апостол созда". Житие Антония Печерского в Патерике. ПСРЛ, I, 67.

1096. см. Киев

1157. "церковь Спаса, в которой похоронен Юрий Владимирович". ПСРЛ, I, 149.

БЕРЛАД (Барлад, Бырлат)

1159. "Посла Ростислав из Кыева Юрья Несторовича, и Якуна в насадех на Берладникы, иже бяху Олешье взяли". ПСРЛ, II, 86.

Собственно город Берлад в летописях наших не упоминается. Он находился на месте нынешнего Бырлата, или Барлада в Молдавии между Прутом и Серетом.

БИТЯГОВСКОЕ село в Московской обл.

1328. По завещанию князя Ивана Даниловича Калиты отдано сыну его Андрею. СГГиД, I, 32.

БЛЕСТОВО (Блъстовит, Блустовит, Вльстовит) в Черниговской обл.

1151. "Святослав (Ольгович)... поиде в понедельник Святой недели, велик же день дея в Блестоветьи и оттуда пойде Чернигову". ПСРЛ, II, 58.

Арцыбашев (II, 842) указывает на сел. Блистовы Новгород-Северского повета, в 30 верстах от Новгорода. Карамзин (II, пр. 335) читает Влъстовит, не указывая его положения. Погодин ("Исследования", IV, 236) полагает его в с. Блистове на р. Пулке, Сосницкого уезда Черниговской губ.

БЛОВЕ (Обловь, Облова), город в земле вятичей.

1147. "Выбегоша посадничи Володимери и Изъяславли из Вятич, из Брянска, и из Мьченьска, и из Блове". ПСРЛ, II, 30. "... и из Мьченьска и из Облове". ПСРЛ, VII, 39.

1159. "Изяслав поиде из Гомья к Вятичем, и взя город княгинин на щит Святославлее, и оттуда иде у Вятичи... Святослав же уведе, оже Обловь взята, и Вятичи заяти". ПСРЛ, II, 85; VII, 70.

Еще Арцыбашев (II, 36) для объяснения этой местности заметил р. Болву, впадающую в Десну в Брянском уезде Орловской губ. Основываясь на его замечании, Надеждин и Неволин (Погодин, IV, 226) высказали предположение, что под именем Блове или Облови можно разуметь область по течению Болвы. Но вероятность такого предположения ослабляется тем обстоятельством, что словопроизводство областных названий от названий рек, обыкновенное в древнем русском языке, не оправдывает его: область по Десне - Подесенье, по Роси - Поросье, по pp. Суле, Семи, Горини - Посулье, Посемье, Погорина, - и, аналогично, по р. Болве - Поболвье. Впрочем, теперь есть подобноименные местности: 1) у самого истока р. Болвы село Оболва или Аболов (также Болва), в 78 верстах от Мосальска, 2) и несколько южнеe Оболовка, в 66 верстах от Мосальска, (о них см. Надеждин и Неволин, там же).

БОБРИЦА р. в Киевской области.

1159. см. Василев.

Указание грамоты дает некоторое основание утверждать, что Бобрица - приток речки Оленевки, которая в свою ечередь может быть одним из притоков Ирпеня.

БОБРОВНИЦИ сел. в Смоленской области.

1150. В Уставной грам. смоленск. еписк. показано, что с Бобровниц дани шло князю 10 гривен.

Судя по количеству княжеской дани, Бобровници были незначительное селенье. Теперь в пределах древней Смоленской области есть местности: 1) Бобровая Лука, селенье Витебской губ. к северо-востоку от Велижа; 2) с. Бобровка к западу от Ржевы в Тверской губ., на одном из притоков Волги с левой стороны.

БОБРУЕСК гор.

В списке городов Бобруеск - в числе городов залесских.

ПСРЛ, VII, 241.

Бобруйск - уездный гор. Минской губ., на р. Березине.

БОБРЪКА (Боброка) р. в Галиции.

1211. "Затворившю же ся Ярополку и Яволду в Галичи, а Володислав... приде на реку Бобръку". ПСРЛ, II, 160.

1230. "На утрие же объеха Данил город (Галичь), и собрав землю Галичкую, ста на четыре части окрест его, и собра от Боброкы, даже и до реки Ушице и Прута". ПСРЛ, II, 169.

Бобрка р. берет начало в Бережанском округе близ местечка Бобрка и впадает в Днестр близ м. Портницы.

БОБЫКОВО сто см. Новгород Вел.

БОВОЛОС см. Боловос.

БОГОЛЮБОВ (Боголюбое, Боголюбый, Боголюб), гор. Владимирской обл.

"В лето 6663 (1155) приде из Киева в град Володимерь князь великы Андрей Юрьевичь без отча повеления, его же лестию подъяша Кучковичи... Постави град Боголюбый, и обещался Св. Богородици Чюдотворной, яже ему о ней сказаша в Вышегороде, в женском монастыри; что Крилошане входять в церковь, а та чюдная икона из места своего вышед стоить ocoбе средь церкви своей. И молися князь Андрей той иконе, и взя нощию Св. Икону без отча повеления, и пoтеxa на русьскую землю с своею княгынею... и много чюдеса быша идущим им до Володимеря от чюдныя иконы, и постави ей храм на реце на Клязме, две церкви каменны, и створи град камен и нарече ему имя: се есть место Боголюбимое... и створи ту многы церкви 30". В рукописи Синодальной библиотеки № 349 л. 244. Ср. Карамзин II, пр. 383.

1175. "Андрей... создал бо бяшеть себе город камен именем Боголюбый, толь далече якоже Вышегород от Киева, такоже и Богълюбый от Володимеря". ПСРЛ, II, 111.

1175. "...церьковь преславну святая Богородица Рожества посреде города камену созда (Андрей) в Боголюбом". ПСРЛ, II, 111.

1214. Упоминается монастырь, не известно в чье имя, в котором постригся Иоанн, епископ суздальский. ПСРЛ, I, 185. (о постр. монастыря см. Амвросий "История Иерархии", II, 378-379).

1220. Юрий Великий князь встретил сына Святослава, возвращавшегося из похода на болгар у Боголюбова, на реке Сурамле. ПСРЛ, VII, 128. Карамзин (III, пр. 187) читает вместе Сурамли - Нерль.

В списке градов всех русских Боголюбов в числе залесских городов. ПСРЛ, VII, 241.

Боголюбов сел. на берегу Клязьмы, в 11 верстах от Владимира Залесского, с мужским монастырем.

БОГОРОДИЦКОЕ село в Московской обл.

1328. В завещании вел. кн. Симеона Ивановича: "...а что есмь купил село в Ростове Богородичское, а дал есмь Бориску Воръкову".

Мы имеем несколько селений такого имени: 1) село Московской губ. на правом берегу Клязьмы, в 50 верстах oт Москвы: Богородск, прежде Рогожи. 2) Богородицк сел. Тульской губ. по обеим сторонам р. Лесного Уперта и р. Вязовки, в 45 верстах от Тулы и 227 oт Москвы. 3) Богородское (Горбово тож) село Московск. губ. Рузского уезда. 4) Богородское село в Устюжском уезде Вологодской губ. при Двине в 4 верстах от Устюга. - Богородское 1340 года, разумеется, надо искать в исторической области города Ростова.

БОГУСЛАВЛЬ (Пятиславль в Ник. лет. II, 263) гор. в Киевской обл.

1195. "Всеволод... просяше Торцького, Треполя, Корьсуня, Богуславля, Канева". ПСРЛ, II, 145.

Богуслав м. в Каневском уезде Киевской губ. на берегу Роси, при впадении в нее реки Богуславки.

БОКОВО БОЛОТО (Выковое болото), близ Галича.

1164. "Бысть поводь велика в Галиче... поиде вода из Днестра великаго в болоте, и взыде оли до Бокова болота". ПСРЛ, VII, 77. В Ипат. лет. Выковое болото. ПСРЛ, II, 92.

БОЛВАНСКИЙ городок в Вятской обл.

1181. см. Баляксово поле.

Болванский городок находился над р. Вяткою, и, взятый в 1181 году новгородцами, получил название Никулицина, которое сохранилось отчасти в теп. сел. Никулицком (Карамзин "История", III, 22).

БОЛГАРСКОЙ Городок см. Хотин.

БОЛДИНСКИЙ Монастырь. см. Болдины горы.

БОЛДИНЫ горы (Болдина гора), в Черниговской обл.

1074. "Святослав... поя Онтония к Чернигову, и возлюби Болдины горы, и ископав печеру, ту ся всели, и есть ту монастырь св. Богородицы на Болдиных горах". ПСРЛ, IX, 405. В Патерике Печерском, в Житии Антония: "возлюби место близ града, в гopе Болдине".

БОЛДЫЖ гор. в земле вятичей.

1145. "Прешедшим же им (Изяславу Мстиславичу с союзниками) лес Болдыжь и ту бьяхуть стали обедати". ПСРЛ, II, 28.

1148. "Изяслав... иде из Путивля на Севско, и на Болдыж, просто бо бе ему путь Корачеву". ПСРЛ, II, 47.

Карамзин (II, пр. 297) указывает ни село Болдыж, в 20 верстах от Брянска; но это не по дороге из Путивля к Карачеву; есть еще село Болдыж близ Дмитровска, уездный город Орловской губ.

БОЛОВОС (Боловес, Боволос) сел. в Черниговской обл.

1147. "Изяслав же ту (на Олгови поли) стоя, и пожьже вся села их, оли и до Боловоса". ПСРЛ, II, 37.

1114. показан на запад от Чернигова. ПСРЛ, I, 147.

Старый Белоус сел. нк западу в 6 верстах от Чернигова, на pеке того же имени, впадающей в Десну с правой стороны.

БОЛОНЕСК (Боленеск).

В списке им. гр. всем русским показан в числе залесских городов. ПСРЛ, VII, 241.

БОЛОТОВО сел. в Новгородской обл.

1348. "Pеша Новгородци: братье Плесковичи! то перво мы вам дали жалобу на Болотове". ПСРЛ, IV, 58.

БОЛОХОВ город, см. Болоховская земля.

БОЛОХОВСКАЯ ЗЕМЛЯ.

1150. "...пойде Володимер из Галича, и приде Изяславу весть, оже Володимер перешол Болохов, идеть мимо Минарев, к Володареву". ПСРЛ, II, 50. - В Ермолаевском списке Ипатьевск. летописи на полях против этого места приписано: "Болохов, Мунарев в Подольской земле".

1172. "И поиде Мьстислав от Kиева... и бысть весть Давыдови, оже Мьстислав пошел, и посла Володислава Ляха с Половци по нем, и постигоша я у Борохова (в др. сп. Болохова)". ПСРЛ, II, 101.

1231. "Бе бо с Королевичем Александр и инии князи Болоховские". (см. Торчев). ПСРЛ, II, 172.

1241. "Оставили их (жителей Болоховской земли) Татарове, да им орють пшеницю и просо". ПСРЛ, II, 180.

1241. "Слышав же Данил приход Ростиславль со князи Болоховскими на Бакоту, aбиe устремися на не: грады их огневи предасть и гребля их раскопа... пойма грады их: Деревичь, Губин и Кобуд, Кудин, Городець Божьский, Дядьков... оттуда же пленив Болоховьскую землю..." ПСРЛ, II, 183.

1257. "...Данил воздвиже рать противу Татаром, сгадав с братом и с сыном, посла Дионисия Павловича, взя Межибожие, потом же воевахуть людье Данилови же и Василкови Болохов, а Лвови Побожье и люди Татарьскыя". ПСРЛ, II, 194.

Из всех этих показаний можно вывести только то заключение, что Болоховская земля находилось не на севере Волынской земли, в соседстве с Мазовией, как утверждал Карамзин (IV, пр. 20), а в нынешней Подолии, по теченью Южного Буга. Об этом см. Зубрицкого "Критич. Пов.", III, 135-138.

БОЛШОВО село в Галицкой обл.

1152. "Петрови же выехавшю из Галича (в Киев)... и легше у Болшова". ПСРЛ, II, 71.

Арцыбашев (II, 928) указывает на м. Болшовицу (у Надеждина и Неволина ср. Погодин "Исследования", IV, 185, Большовец) в округе Бережанском, на р. Липице, впадающей в Днепр почти против Галича. Есть еще д. Болшов (у Зубрицкого "Крит. Пов." под тем же годом - Гольшово) в Станиславовском округе на речке, притоке Липицы.

БОРИСОВСКОЕ село во Владимирской обл.

1328. В завещании вел. князя Ивана Даниловича: "А опричь Московских сел даю сыну своему Семену села своя купленая... в Володимери Борисовское". СГГиД, I, 32.

Борисовское село во Владимирской губ. того же уезда, в 17 верстах к северу от Владимира на Клязьме, на большой дороге в Суздаль. Близ негo находится Батыев Курган, ныне разрытый.

БОРИСОВ гор. в Полоцкой земле.

1102. У Татищева есть известие, что в этом году Борис, сын Всеслава Полоцкого, возвратясь с похода на ятвягов, основал город и назвал его в свое имя Борисовым. Ср. Карамзин, II, пр.

1127. см. Стрежев.

В списки гор. русских показан в числе литовских городов. ПСРЛ, VII, 240.

Борисов уездный гор. Минской губ. на р. Березине, при впадении в нее ручья Схы.

БОРИСОВ-ГЛЕБЛЬ гор. в Рязанской обл.

1180. "Князь Всеволод из Коломны, иде к Рязаню, взя город Борисов Глебль". ПСРЛ, I, 169. - Борисов и Глебов. Ник. лет., II, 236.

На месте этого города теперь пустое городище на правом берегу Оки, между Пронском и Старой Рязанью. См. также Погодин, IV, 247.

БОРИЧКА см. Корицск.

БОРОВЕСК гор.

В списке городов показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Боровск уездный гор. Калужской губ.

БОРОВОЙ (Боров) уроч. в Киевской обл.

1190. "Половци... изъехаша город Чюрнаев... и легоша по висем, и ехаша к Борову, и слышаша Ростислава Рюриковича в Торчьском". ПСРЛ, II, 160. - см. Чюрнаев.

Теперь есть с. Боровица Киевской губ. Чигиринского уезда, на Днепре к северу от Чигирина.

БОРОК уроч. в Киевской обл.

1151. "Князья... поидоша от Треполя Киеву через Борок". ПСРЛ, II, 60.

1243. "Ростислав разогнаша Татарове в Борку и бежа в Угры". ПСРЛ, II, 180.

Может быть одно и то же с урочищем Боров или Боровой.

БОРОК вол. в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... святой Софии... на Боркоу сорочек". Уст. князя Святослава. Русск. Дост., I, 85.

Борок сел. Новгородск. губ. Демянского уезда, к югу от Демян.

БОРОХОВ

1172. см. Болохов.

БОРТЕНЕВО уроч. в Тверской обл.

1319. "Юрий Даниловичь с Татарами... пожгоша всю волость Тверьскую и до Волги, и поидоша на другую сторону Волги... Князь Михайло (Тверской) поиде противу ратным и бысть cеча велика на месте нарицаемом Бортеневе". ПСРЛ, VII, 190.

Бортново сел. Тверской губ. и уезда в 40 верстах от Твери.

БОРТНИЦИ село? в Смоленской обл.

1150. "...а в Бортницех на оной стороне 40 гривен (княжеской дани); а из того епископу гривна". Уст. гр. смол. еписк. Доп. к АИ, I, 6.

БОРЬСУКОВ дел (Борсуков Дед)

См. Баня Родна гор.

Дел - горный хребет, разделяющий две области, иногда просто возвышенность, разделяющая два речных бассейна. Борьсуков дел - может означать часть Карпатского хребта (Зубрицкий "Критич. Пов." под 1235 г.).

БОС р.

1185. Упоминается в некоторых списках Воскр. летописи. ПСРЛ, VII, 98. Она могла отделять Половецкие степи от русских областей.

БОХМАЧЬ гор. в Черниговской обл.

1147. "Изяслав Мьстиславичь с братом... взяша град Всеволожь на щит... Слышавше же инии гради: Уненеж, Белавежа, Бохмачь..." ПСРЛ, II, 36.

1147. "Дошедшим же им (киевским князьям) Черныя могилы... оттуда поидоша к Суле... Изяслав Мьстиславичь... (узнав, что противники бежали в Чернигов)... шед взя град Всеволожь, нарицаемий Уний, и Белую Вежь и Бохмачь". ПСРЛ, IX, 177.

Бохмач - село в Конотопском уезде Черниговской губ., у верховьев р. Борзны.

БРАНЕВИЧА рль (верль), уроч. в Галицкой обл.

1230. см. Вишня.

Mесто неопределенное. Издатели ПСРЛ, II, 170 не знают, какое принять чтение: рль или верль. Карамзин (III, пр. 346) читает рель объясняя пашней Браневича. По замечанию Ходаковского (у Карамзина там же) место это можно приурочить к р. Бранвице, впадающей в р. Сан, на границе Перемышльской обл.

БРАТЧИНА

1159. "И начаша (Полочане) Ростислава звати лестью у братщину к Святой Богородици Старей на Петров день". ПСРЛ, II, 83.

Карамзин (II, 386) читает в Братчину, принимая здесь имя города; но вероятнее, что полочане звали в свой город на пир (братчина).

БРАШЕВ гор. в Галицкой обл.

1282. "Идущю же Ногаеви и Телебузе воевати землю Угорскую, Ногай же поиде на Брашев..." ПСРЛ, II, 211.

По Ходаковскому (у Карамзина, III, прим. 175, стр. 67.) Брашев - Кронштадт в седмиградской земле. Но до сих пор несколько измененное славянское название Пряшов удержалось за городом Eperies в северной Венгрии, в этнографических пределах русской народности.

БРОДЫ гор. в Волынской земле.

В поуч. Мономаха: "на ту зиму идохом к Ярополку совокуплятися на Броды, и любовь велику сотворихом". ПСРЛ, I, 103.

Броды г. в Галиции, на границе с Волынью.

БРОННИЦАРЕВ гор.

В списке им. гр. вс. русским показан в числе литовских городов. ПСРЛ, VII, 241.

БРОНЬНИЦИ (Бронничи, Бродници) в Новгордской обл.

1269. "Новгородцы... вспятиша и (князя Ярослава) в Бронници". ПСРЛ, III, 61. - в Броньничи. ПСРЛ, V, 195.

1269. "Князь великии Ярослав Ярославичь... послушав моленья их (новгородцев) и возвратишася с Броднича". Ник. лет., III, 49. (см. Холопий гор.).

Броньници село в Новгор. губ. на р. Мсте, на большой дороге из Петербурга в Москву, в 35 верстах от Новгорода.

БРОНЬ КНЯЖЬ (Бронь князь) гор. в Переяславско-Русской обл.

1125. "Половци... присунушася... к Барочю и к Бронь Княжю". ПСРЛ, I, 129.

Неизвестно, было ли Бронь Княжь название одной местности, или же Бронь и Княжь означали две различные меcтнoсти. В пределах древней Переяславской области есть подобноименные места: м. Браница в Козелецком уезде Черниговской губ., и с. Княжичи в Остерском уезде Черниговской губ., на пути из Переяславля в Киев (Ср. Барочь).

БРОШЕВАЯ волость в Московской обл.

1328. В завещании вел. кн. Ивана Даниловича: "Се дал есмь сыну своему болшему Семену Можайск и Коломну со всеми Коломенскими волостьми... Устьмерьску, Брошевую, Гвоздну". СГГиД, I, 31.

БРУСИЛОВО село в Киевской обл.

1159. См. Василев.

М. Брусилов м. в Киевской губ. Радомысльского уезда на р. 3движе.

БРЫНЕСК гор.

В списке городов показан в числе волынских. ПСРЛ, VII, 240.

БРЫН гор. в Черниговской обл.

1228. "Новгородци послаша по Михаила в Цернигов... и (послы) быша Смоленьске и не пусти их князь Смоленьскый и пути заяша вся... и уведав Михаил, яко прияти суть посли, Новгородскии в Смоленьске, бе бо тогда в Брыну (по др. сп. на р. Брыне)". ПСРЛ, III, 44.

Брын р. Калужской губ., берет начало в Козельском уезде и впадает в Жиздру, приток Оки, в Жиздринском уезде. В Жиздринском же уезде на р. Брыне находится селенье Брынь. (Толстошеева тож).

БРЯГИН (Брагин) гор. в Киевской обл.

1137. Упоминается во владениях киевскаго князя. ПСРЛ, II, 39.

1187. "Рюрик... сносе же своей дал многы дары и город Брягин". ПСРЛ, II, 136.

Брагин м. Речицкого уезда Минской губ. на правом берегу Днепра и на речке Брагине, в 15 верстах к югу от уездного города.

БРЯНСК (Бряне(ь)ск, Бряньческ, Де(ь)брянск) гор. в земле вятичей.

1147. см. Вятичи.

1310. "Петр Митрополит... прииде в Брянеск, а в то время князь Василий прииде ко Брянску на Святослава... Святослав же надеясь на многу силу Брянску... (жители Брянска выдали его)... коромолници суще". ПСРЛ, VII, 185.

Упоминается церковь Св. Николы. ПСРЛ, VII, 206.

В списке городов показан в числе киевских. ПСРЛ, VII, 240.

Брянск уездный город Орловской губ. на р. Десне.

БРЯСЛАВЛЬ (Бряцлавль) в Киевской обл.

В списке городов показан в числе польских городов. ПСРЛ, VII, 240.

Брацлав уездный город Подольской губ.

БУГАЕВКА р. в Киевской обл.

1159. см. Василев.

Теперь в Киевской губ. есть подобноименные местности: Бугаевка Великая село в 35 верстах к югу от Киева р. Устье, и Бугаевка Таращского уезда (в 83 верстах от Таращи) на р. Роси. Может быть р. Устье называлась в то время Бугаевкой.

БУДУТИНА ВЕСЬ сел. в Киевской обл.

970. "Малка же бе сестра Добрыне и бе Добрыня дядя Володимеру, и бе роженье Володимеру, тамо бо в гневе отслала ея Олга, село бо бяше ея тамо Будутина весь, и умираючи даде ея святой Богородици". ПСРЛ, IX, 36.

Церковь Св. Богородицы в Киеве, которая, вероятнее всего, имеется в виду в этом известии, основана Владимиром Св., уже после крещения, и потому Ольга не могла завещать ей Будутину весь. Владимир мог сделать это пожертвованье. Теперь есть село Будище в Полтавской губ. на р. Ворскле. В Киевской губ. есть подобноименные селенья: Будыщи Лисяньи и Бужанка в Звенигородском уезде на р. Гнилой Тыкичь, Бужин (Чигиринского уезда).

БУЖКОВИЧИ (Бужьковичи) гор. в Волынской обл.

1283. "Угони Лев князь ко Бужьковичам и с питьем и с дары, и пришедшим им на Бужьковское поле". ПСРЛ, II, 212.

Бужковичи сел. в Владимирском уезде Волынской губ. на р. Луге.

БУЖЬСКИЙ городец и

БУЖЬСКИЙ (Божьский) Острог см. Бужск гор. в Клевской обл. БУЖСК (Бужеск, Бужьский городец, острог) гор. в Киевской обл.

1099. На Витичевском сейме посланные от князей говорят Давиду: "сяди в Бужьском в острозе"*

-----

* Острог на Волыни основан не ранее XIV ст.; поэтому принимать здесь, согласно с татищевым (см. Карамзин, II, 195), два города Бужьск и Острог - нет основания, тем более, что та же местность под 1241 г. названа Бужьский городец.

 

ПСРЛ, I, 116.

1146. "Изяслав Мьстиславич водил к кресту Святослава Всеволодовича и... да ему Бужьскый и Межибожье". ПСРЛ, II, 25.

1147. "Святослав Всеволодович... держаше у Изяслава Божьскый, Межибожье, Котельнице, и всих пять городов". ПСРЛ, II, 31.

1152. "И пришед Изяслав Володимери, посла посадникы свои в городы... в Бужеск, в Шюмеск, в Тихомель, у Выгошев, у Гноиницю". ПСРЛ, II, 69.

1241. "Данило Галицкий... пойма грады их (Болоховских князей): Деревич, Губин и Кобуд, Городець Божьский, Дядьков... и оттуду же, пленив Болоховьскую землю..." ПСРЛ, II, 183.

В списке гор. показан в числе литовских. ПСРЛ, VII, 241.

Карамзин (II, пр. 186) указывает на м. Бузск в Золочевском округе в Галиции, при впадении р. Полтвы в Западный Буг (между Бродами и Лембергом). С ним соглашаются Погодин, Надеждин и Неволин ("Иссл.", IV, 159). Но к нему нельзя приурочить летописный Бужск, который находился в области Южного Буга. Соловьев ("Ист. Рос.", II, пр. 342) советует искать его на берегах р. Божек или Бужек, впадающей в Южный Буг у Межибожья. Вo всяком случае Божьск был вблизи, а может быть и в пределах Болоховской земли. Теперь в Таращанском уезде Киевской губ., к югу-западу от Таращи, на правом берегу Тикича Горного есть село Бузонка с едва заметными остатками древних валов. В окрестностях сохранилось предание, что Бузовка была когда-то многолюдным и богатым городом и называлась Буз. (См. Словарь Семенова под словом Бузовка).

БУЙЦЕ (Боуице) сел. в Новгородской обл.

1130. В грамоте Мстислава Владимировича новгородскому Юрьевскому монастырю: "Се аз, Мьстислав Володимерь сын дьржа роусьскую землю в свое княжение повелел есмь сыноу своемоу Всеволодоу отдати Боуице Святому Георгиеви с данию и с вирами". Изв. 2-го отд. Акад. Наук, VIII, 345.

1232. "...Приидоша из Цернигова Новгородци и быша в Буице селе святаго Георгия". ПСРЛ, III. 48.

Озеро Буйце на юго-запад от Селигера у границ губб. Новгородской, Тверской и Псковский (см. о нем Срезневского исследование о грамоте вел. кн. Мстислава новгородскому Юрьеву монастырю. Изв. Акад. Наук, VIII, 345 и слл.).

БУКАРКИНСКОЕ село в Новгородской обл.

XIV-XV. см. Ижма р.

БУЛИЧЬ гор. в Киевской обл.

1160. см. Кучары.

1162. "Торци же постигоша возы их на Желани, полкы же их постигоша от Буличь". ПСРЛ, II, 90.

Близ Киева на р. Борщаговке, по дороге к Белогородке есть селенье Жиляне и Беличи, которых положение соответствует летописным указаньям (Надеждин и Неволин у Погодина, IV, 190).

БУСОВН (о) в Волынской обл.

1248. "Воеваша Ятвязи около Охоже и Бусовна и всю страну ту поплениша, и еще бо Холму не поставлену бывъшю Данилом". ПСРЛ, II, 182.

БУТЯТИН вымол см. Новгород Великий.

БЫКОВЕН (у Карамзина Быковець; в др. списках Ковен) гор. в Галицкой обл.

1211. "Лестько не можаше прияти Галича, но шед воева около Моклекова и Збыража, и Быкoвeн взят бысть". ПСРЛ, II, 160.

Байковцы сел. недалеко от Тарнополя в Галиции. Погодин, IV, 199.

БЫЛЕВ село в ъСмоленской обл.

1150. "...а в Былеве дани (княжеской) 20 гривен, а и епископу из того 2 гривны". Уставная грам. смол. еписк. Доп. к Акт. Ист., I, 6.

БЫСТРИЦКА р. в Киевской обл.

1159. См. Тетерев.

Показана в числе притоков Тетерева вместе с pp. Микою и Вирловком.

БЫХОВ гор.

В списке городов в числе литовских. ПСРЛ, VII, 241.

БЬЕХАНЬ см. Вьяхань.

БЬЗЯНИЦА ур. в Киевской обл.

1151. "Гюрги иде через бор к Верневу (Чериеву) и оттоле иде за вал и ста у Бьзянице". ПСРЛ, II, 62.

Место неопределенное; его надо искать в Васильковском уезде Киевской губ., близ м. Червоногородки - (Вернев-Чернев) - на р. Ирпени. Бор, упоминаемый здесь, по мнению Надеждина и Неволина соответствует теперешнему м. Заборье к югу от Белогородки. (Погодин, IV, 183).

БЕЖИЦКИЙ ряд.

1137. В уставе князя Святослава, данном новгородскому Софийскому собору: "А се Бежичьскый ряд: в Бежичах 6 грнвен и 8 кун, Городецькое полъпяты гривен, в Змени 5 гривен, Иезьске 4 гривны и 8 кун, Рыбаньске гривна Волжьская, Выизьске полъгривны Волжьская". Русские Достопомятн. I, 85.

БЕЖИЦИ (Бежичи, Бежицы, Бежецкий верх) город в Новгородской обл.

1244. "Воеваша Литва около Торжку и Бежичи". ПСРЛ, V. 182; VII, 152.

1265. В договорной грамоте Новогорода с вел. кн. тверским Ярославом Ярославичем: "...а в Бежицах, княже, тобе, ни твоей княгини, ни твоим боярам, ни твоим дворянам сел не держати, ни купити, ни даром приимати, и по всей волости Новгородской". СГГиД, I, 1.

1265. Там же: "...а из Бежиць, княже, людий не выводити в свою землю, ни из иной волости Новгородской, ни грамот им даяти, ни закладников приимати, ни княгыни твоей, ни бояром твоим, ни смерда, ни купцины".

В списке городов Бежецкий верх показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Бежичи сел. в 15 верстах от Бежецка, уездного города Тверской губ.

БЕЖЕЦКОЕ CTO См. Новгород Великий.

БЕЛАВЕЖА гор. в Переяславско-русской обл.

1147. "Изяслав Мьстиславичь с братом... взяша Всеволожь град на щит... Слышавше же инии грады Уненежь, Белавежа, Бохмачь..." ПСРЛ, II, 36.

1147. "Дошедшим им (киевским князьям) Черныя Могилы... оттуда поидоша к Суле... Изяслав Мьстиславичь (услышавши, что противники бежали в Чернигов)... шед взя град Всеволожь, нарицаемый Уний, и Белую вежь, и Бохмачь". ПСРЛ, IX, 177.

1149. "Юрий поиде на Белувежю старую... и оттоле поидоша к Супоеви". ПСРЛ, II, 42.

Белые Вежи, сел. при верховьях Остра в Борзнинском уезде Черниговской губ., в 40 верстах от Борзны к юго-западу. Белые Вежи известны в окрестностях под испорченным названием Белемеш: с 1767 года они населены немецкими колонистами. Остатки старого города находятся в версте от теперешних Белых Веж: земляной вал и ров. (См. "Исследования" Лерберга, 385).

БЕЛАЯ гор. см. Белый гор.

БЕЛАЯ уроч. в Новгородской обл.

1200. "Ловоть взяша Литва и до Налюча, с Белой до Свинорта и до Ворца Середу". ПСРЛ, IV, 98; III, 25.

Между Ловатью и Шелонью есть небольшая речка Белка, впад. в Полисту. Сверх того, юго-восточная оконечность озера Ильменя, в которую впадают некоторые из соединенных устьев Ловати и Полы, называются Белое (Надеждин и Неволин у Погодина, IV, 310).

БЕЛГОРОД см. Белогород.

БЕЛЖИНСКОЕ село в Московской обл.

1328. По завещанию князя Ивана Даниловича отдано сыну его Ивану Ивановичу. СГГиД, I, 32.

БЕЛИ село или городок в Московской обл.

1328. По завещанию князя Ивана Даниловича отданы княгине с меньшими детьми. СГГиД, I, 34.

Бели Архиерейские сел. в Тверской губ. Тверском уезде иа дороге из Твери в Волоколамск.

БЕЛКА р. в Галицкой обл.

1144. Близ Звенигорода, протекала речка (ПСРЛ, I, 135.), названная в Ипатьевской летописи (ПСРЛ, II, 20.) Белкой. См. Звенигород.

БЕЛОБЕРЕЖЬЕ на Днепре.

945. "Аще обрящеть в вустье Днепрьском Русь Корсуняны рыбы ловяща, да не творять им зла никакоже. И да не имеють власти Русь зимовати в вустьи Днепра, Белъбережи, ни у св. Елферья: ноегда придеть осень, да идуть в домы своя в Русь". Договор Игоря. ПСРЛ, I, 22.

972. Ниже порогов, где зимовал Святослав. ПСРЛ, I, 32.

Полагать, что Белобережьем назван здесь Березань, при устье Днепра (см. Карамзина, II, пр. 355; Лерберга "Иссл.", 375.) не позвoляeт paзличиe, которое делает договор между Белобережьем и островом св. Елферия (теперь остров Березань). По всей вероятности Белобережьем назывался либо вообще Днепровской лиман, либо какое-нибудь урочище в лимане, отличное от острова св. Eлфepия (Березани).

БЕЛОБЕРЕЗЬЕ (Белобережье), уроч. в Киевской обл.

1231. "...Движе рать Андрей Королевичь на Данила, и иде ко Белобережью... Володиславу же ехавшу из Киева, и срете рать в Белобережьи: и бившимся им о реку Случь, и гониша до реки Деревное и леса Чертова". ПСРЛ, II, 174.

В списке городов Белобережье вместе с Ртищевым показан в числе Литовских. ПСРЛ, VII, 241.

Ходаковский (у Карамзина, III. пр. 20. стр. 10.) считает Белоберезье городом, принадлежавшим Болоховским князьям. Погодин ("Иссл.", IV, 204.) определяет его положение теперешним м. Белобережье Дубенского уезда Волынской губ., в противность прямому указанию летописи на реку Случь; Беляев (Зап. Геогр. Общ., VI, стp. 149) полагает его при верховьях Случа.

По мнению Зубрицкого (III, 45) Белоберезьем назывались вообще окрестности Случа. Множество подобноименных местностей по Случу, как-то: Березники, Березно, Берездичи и т. д. подтверждают догадку Зубрицкого.

БЕЛОГОРОД (Белгородок) в Киевской обл.

991. "Владимир Святой... заложи град Белгород (по др. спискам град бел) и наруби в не от инех градов и много людей сведе в онь; бе бо любя град сь". ПСРЛ, I, 52. Здесь летописец имел в виду только укрепление города. Белгород существовал paнеe. Еще до крещения Руси, Владимир держал в нем 300 наложниц. ПСРЛ, I, 34.

991. "...и постави (Владимир) в нем церковь Преображения Христова". ПСРЛ, IX, 66.

997. "Печенеги... придоша и сташа около Белогорода и не дадяху вылезти из городка, и бысть глад велик в городе (по другим спискам в Киеве)". ПСРЛ, I, 54-55; V, 123.

1097. "...ведоша и (Василька) Белугороду, иже град мал у Киева, яко 10 верст далеко". ПСРЛ, I, 110.

1160. см. Котельници.

1160. "Изяславу же пришедше к Белугороду и стоя около детинца 4 недели, и острог бяше до него пожегл Ростислав". ПСРЛ, VII, 74.

1161. Также упоминается острог. ПСРЛ, II, 90.

Белгородок в списке городов показан в числе киевских. ПСРЛ, VII, 240.

Белгород или Белгородка в Киевской губ. в 24 верстах от Kиева, по дороге в Житомир, на р. Ирпени.

БЕЛОГОРОД в Рязанской области.

1155. "В Рязани убиен бысть тысяцкий Андрей Глебов, убиен же бысть в Белеграде Рязанском". ПСРЛ, IX, 205.

1206. "Князь великий же Ростислав Рюриковичь, видя свое безвремение, отиде вь свои Вручей, а сын его Ростислав иде в Вышегород, а Мстислав Романовичь сяде в беле граде". Ник. лет., II, 294.

1208. "Рюрик Ростиславичь устрашися зело (прихода Всеволода Чермного), бежа из града ис Клева во Вручей, а в беле граде затворися князь Мстислав Романовичь. Они же изидоша на бел град и оступиша его. Князь Мстислав же Романовичь убояся... и нача просити пути мирнаго, еже бы како ему изыти из бела града с миром". Ник. лет., II, 296.

1208. "Всеволод, в отмщение Рязанцам, сжог их город, а за тем и Белград". ПСРЛ, I, 183; VII, 116.

Белгородище или Белгородье в Веневском уезде Тульской губ., на р. Полосне, правом притоке Остра, в 16 верстах от уездного города.

БЕЛОГОРОД гор. на устье Днестра.

В списке городов: "А на сей стороне Дуная: на усть Днестра над морем Белгород". ПСРЛ, VII, 240.

БЕЛОЕ ОЗЕРО

"... Первии насельници... в Белеозере Весь". ПСРЛ, I, 5.

В списке городов: "...а на Белеозере два городка" в числе залесских городов. ПСРЛ, VII, 241.

БЕЛОЗЕРСК (Белоозеро) гор. в Ростовской обл.

862. "Рюрик... роздая мужем своим грады: овому Полотеск, овому Ростов, другому Белоозеро". ПСРЛ, I, 9.

1238. "...a брат его (князя Бориса Васильковича ростивского) князь Глеб Васильковичь седе на Белеозере". Ник. лет., III, 4.

1251. "Князь Глеб Васильковичь иде на Белеозеро в свою отчину". Ник. лет., III, 33.

По местиому преданию, во второй половине IX ст. Белозерск стоял в 17 верстах от нынешнего города, - и Владимир перенес его на то место, где вытекает из озера р. Шексна.

БЕЛЧИЧЬ (Белниц, Белциц, Кобельница) в Полоцкой обл.

1159. "Полочане... начаша и (князя Ростислава - см. Братч.) вабити к собе рекуче: княже, поеди к нам... бяшеть бо князь в то веремя на Белцици... Ростислав... еха к ним у город (его предупреждают, что полочане сговорились его схватить)... И (Ростислав) воротися опять и совокупися весь с дружиною на Белчици... (у Татищева во Кобельнице)". ПСРЛ, II, 83.

Место неопределенное.

БЕЛЫЙ гор. в Галицкой обл.

1245. "...Данило воева около Люблина, а Василко по Изволии, и по Ладе около Белое". ПСРЛ, II, 181.

1268. "Василько князь и сын его Володимер пошли в Ляхы воевати: Шварно около Люблина, а Володимер около Белое".

В списке городов Белый показан в числе литовских. ПСРЛ, VII, 241.

Бялы уездный город Люблинской губ. в 146 верстах от Варшавы.

БЕЛЬСК в Волынской обл.

1253. См. Городно.

Бельск уездный город Гродненской губ. при р. Белянке, с левой стороны впадающей в Нарев.

БЕЛЬЦА р. в Киевской обл.

1159. См. Тетерев р.

Показан в числе притоков Тетерева вместе с Микою и Ратчею.

БЕ. НИЦИ село в Смоленской обл.

1150. "...присно платять... Бе. ници (княжескую дань) 2 гривны, коромити полпяты гривны". Уставн. грам. смол. еп. в Доп. к Актам Ист. I, 6.

Беницы погост на дороге из Торопца в Духовщину, в Торопецком уезде.

ВАВДИТ (Валдит) погоcт в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... святей Софии.... оу Вавдита с даромь два сорочька". Устав князя Святосл. Русск. Дост. I, 85.

ВАГА р. в Новгородской обл.

1342. "Новгородець Онцифор отходил на Вагу". ПСРЛ, III, 82.

Вага берет начало в болотах Тотемского уезда (Вологодской губ.), пересекает уезды Вельский и Шенкурский, и с левой стороны впадает в Северную Двину.

ВАГА гор. в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... святей Софии... оустье Ваг два сорочька". Устав князя Святосл. Русск. Дост. I, 84.

1342. ср. Вага р.

В списке городов город на устье Ваги показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Шенкурск уездный город Вологодской губ.

ВАГР р. в Галицкой обл.

См. Вягр.

ВАЗУЗЯ р. в Переяславской обл.

1215. "Поиде (Мстислав торопецкий) от верховья Волги и вьзя Зубчев и быша на Вазузе". ПСРЛ, III, 34.

Вазузя, р. Смоленской и Тверской губ., берет начало в болотах Вяэемского уезда, при деревне Матрюхиной, протекает через уу. Сычевский и Зубцовский, и с правой стороны впадает в Волгу.

ВАЛДИТ пог. см. Вавдит пог.

ВАЛ Половецкий в Переяславской обл.

1221. "Преидоша бо ти Таурмены всю страну Куманьскую, и придоша близь Руси, идеже зоветься вал Половецкий". ПСРЛ, III, 39.

ВАЛЫ в Киевской обл.

Вал за Стугною: 1151. "Киевляне... поидоша мимо Василев через Стугну и пришедше к валови". ПСРЛ, II, 62. - см. Вернев - "...и не преходяче валу ту и сташа полкы своими на ночь и постиже Юрия у Перепетовых, хотя битися с ним". ibid.

Вал за Лыбедью: 1146. "...прииде Изяслав к валови, идеже есть Надово озеро у Шелвова борку... (Берендеи пришедшие пред) Изяславом... переехавше через Лыбедь и взяше Игоревы товары перед Золотыми вороты и под огороды..." ПСРЛ, II, 24.

Вал за Треполем: 1093. "...минувше Треполь... проидоша вал, нашим же ставшим межи валом поставиша стяги своя". ПСРЛ, I, 95.

ВАЛЫ Переяславские в Переяславской обл.

1095. "Прииде Итларь в град Переяславль, а Кытан ста межи валома с вои". ПСРЛ, I, 97.

1140. см. Лтица. - "...а Гюрги стоя 3 дни у Стрякове, а четвертый день пойде от Стрякове мимо город, по зори, исполцився, и ста межи валома, ста же полкы своими об ону сторону Трубежа, за Зверинцем, у рощения". ПСРЛ, II, 43.

ВАРВАРСКОЕ село в Московской обл.

1328. В завещании князя Ивана Даниловича: "А что есмь купил село Варварьское и Меловское у Юрьеву... то даю сыну своему Андрею". СГГиД, I, 33.

ВАРИН гор. в Переяславско-русской обл.

В Поучении Мономаха: "и потом с Ростиславом же у Варина веже взяхом (половецкие)". ПСРЛ, I, 103.

ВАРЯЖСКИЙ остров в Киевской обл.

1223. "Pyccкиe князья (собираясь в поход на татар)... приидоша к pеце Днепру, на Заруб, к острову Варяжьскому". ПСРЛ, VII, 130.

См. Днепр и Григория Св. остров.

ВАРЯЖСКИЙ ПУТЬ

"...бе путь из Варяг в Греки, и из Грек по Днепру и верх Днепра волок до Ловоти, по Ловоти внити в Ильмерь озеро великое, из него же озера потечеть Волхов, и втечеть в озеро великое Нево, того озера внидеть устье в море Варяжское, и по тому морю ити до Рима, а от Рима прити по тому же морю ко Царюгороду, а от Царягорода прити в Понт море, в не же втечеть Днепр река. Днепр бо потече из Оковьскаго леса... а Двина из того же леса потечеть... из того же леса потече Волга на въсток... Темже и из Руси можеть ити в Болгары и в Хвалисы на въсток дойти в жребий Симов; а по Двине в Варяги, из Варяг до Рима, от Рима до племени Хамова". ПСРЛ, I, 3.

ВАСИЛЕВ (Василив) гор. в Киевской обл.

988. "Се же не сведущи право глаголють, яко крестилъся есть (Владимир Св.) в Kиеве; и ини же реша: Василиве, друзии же инако скажють". ПСРЛ, I, 48.

996. Владимир Святой, разбитый при Василеве, и избавленный от опасности, по обещанию поставил в Василеве церковь св. Преображенья. При описании битвы упоминается мост. ПСРЛ, I, 53.

1030. "Феодосей... родом от града Василева, близь малаго Новаграда в земли рустей". ПСРЛ, III, 210. В патерике Печерском, в житии Феодосия: "...град есть близь Kиевa, именем Василев или Васильков".

1151. "...приде (из Василева) к Кыеву и сташа полкы по оной стороны Лыбеди". ПСРЛ, II, 61.

1159. В грамоте Андрея Боголюбского Печерскому монастырю: "Се аз великий князь Китай, нареченный в святом крещении Андрей Юрьевичь Володимиров Мономахов... ведомо чиню всем в вечные роды родов, иж... спомянул есми слово и заповедь как мне c клятвою заповедал господин отец мой, великий князь руский Юрий Владимировичь Изяславля... да бых я по души его и по души матери моей и твоего роду нашего дал и записал в вечную память и поминание город свой Василев, родину святого и преподобного отца нашего Феодосия Игумена первоначальнаго Великой Архимандритии нашей ставропигии монастыря Печерскаго, со всеми пределами его, как он в гранях своих с корыстьми своими у нас есть, на дом Пречистыя Богородицы Монастырь Печерский в Kиeве. Ино аз... даю и записую город своей Василев, на речце Стугне за двадесят пять верст от стольнаго города нашего Kиевa, монастырю Пречистой Богородицы Печерскому, Архимандриту и всей братии, старцом, молебником нашим нынешним... со всеми гражданы, и их поплаты (податьми) и пошлинами, со всеми людьми посельными и со селами и селищами, полями и пашнями, с пасеками, сеножатями, дубровами, борти и лесми, речками, и озерами, и прудами, со десятинами со всякой пашни в год же в год, и на третий год от пчол, говяд всяких десятое же десятое с тратьбою и погосты, с бояры путными и паробками, людьми и со всем как тот город наш от древних лет, в гранех и власти своей есть обапол в верх и на подол речки Стугны, наченши от речки Веты и пруда, идучи от Киева к Василеву гончею дорогою на гору гораздо взъехавши, по правой руце дороги с польми, дубровами, сеножатьми, и борами, то к монастырю Печерскому Васильковское; а по левой стороне дороги, то боляр наших; до (да?) тою великою дорогою до ручайка, который начинается пред Великою Могилою, на Бело-Княжеском поле, да тем ручьем от великой дороги на лево и через дорогу рекою Дубровою и деланными дубами польми, да от того ручая своими граньми долинкою, и березняком малым и дубровою в речку Бугаевку в яругу, а тою яругою на Невеселово Поле в долину глубокую, от той долины чepeз пoлe иа курган на Невеселовском поле редодубьем и боровиною долиною а березняком в речку Стугну до села Васильковскаго ж, Петричина, которое есми село придал к тому ж монастырю з млином (мельницею) на Стугне и всеми пожитками по речку Барахту и оттоле речкою Барахтою и полем селищо Чмелево на речце Ольшанице и з заходами и пасеками, тамо сущими Василевскими и с того сельца Чмелева в Руток, болото за курганами Перепетовым и Перепетовку; да тем Рутком в животок Снятечку, а с животока Снятечка Рутка малою дорогою отдаль горозде великой гончей дороги, которая идет в Завальския и Поросские городы из Василева, до грани Колбасина сельца, и за Дозов и дороги, которая идет до сел и городов, иже по речце Унье, от Ивашкова села Тысяцкаго Гулялнин и Соловевичь, Колбасина же села с церковью и млином на Стугне ж и со всем к монастырю с тем же Василевым, а из Соловевичь и Гулянин десятина на монастырь от всех пашень. Оттоль же Ковбасинскою гранью, чрез речку Стугну в речку Хлебчю горе речкою Хлебчею в речку Бобрицу с млином на той речке Бобрице, а Бобрицею в речку Оленевку дубровною и березняком и полями и с дворцом на Городищи; Перетворы над речкою Перетворкою, и с сельцом и церквою, и как ее в ceбе содержит от Белагорода их на реце Ирпени в гранех своих по валок, а валком в долину глубокую, до (да?) долиною в речку Вету, до (да?) тою речкою Ветою на низ к тому ж вышереченному пруду и гончей дорозе с Киева до Василева, откуду начало грани сотворихом, и зде конец в oбpyбе граней Василевских... Отлучил же есми с прудов Колбасинскаго и Козлицкаго сел Васильевских монастырских, також из пруда в Василькове на Стугне пятую часть десятины всякой пашни что ни будь, к тому и пятую часть поплату серебра из Василева и поседельнаго игуменьи и всем старицам инокиням, живущем при монастыри нашем Печерском, на ровный подел вечно, а те прудки, которые на Здоровце речце, просто на монастырь".

В списке городов в числе киевских: "...на Стугне Василев". ПСРЛ, VII, 240.

Васильков уездный город Киевской губ, на р. Стугне.

ВАСИЛЕВ гор. в Галицкой обл.

1229. "Оттоле же (из Галича) поиде король к Василеву и переиде Днестр и поиде к Пруту".

Василеу м. в Буковинском округе, на берегу Днестра, против м. Городок (Grodek). Слова "переиде Днестр" противоречат теперешнему положению упоминаемых в летописи местностей: Галич и Василеу расположены на одной и той же (правой) стороне Днестра. Поэтому можно догадываться, что старый город Василев находился на месте теперешнего м. Городок, что отчасти подтверждается самым названием последнего.

ВАСИЛЕВ гор. в Смоленской обл.

1165. см. Красный.

Василево сел. в Дорогобужском уезде Смоленской губ. на левом берегу Днестра.

ВЕКШЕНГА погост в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... Святой Софии... на Векшензе... два сорочька". Уст. кн. Святосл. Русск. Дост. I, 85.

ВЕЛИКАЯ р. в Псковской обл.

см. Псков. 1342. "...Псковичи... перебродишася на Великую реку... и сташа станом на Камне... Олгерд (под Изборском)... посла свою Литву в сторожи пред полкы; они же... яша язык Немецкий за Холохолном". ПСРЛ, VII, 208.

Великая р. Псковской губ. берет начало в Себежском уезде Витебской губ., и впадает близ Пскова в Псковское озеро.

ВЕЛИКАЯ ВОРОНА р. в Рязанской обл.

1147. "Князь Глеб Юрьевичь иде изь Чернигова к Резани и быв во градех Черленнаго Яру и на Велицей Вороне и паки возвратися". ПСРЛ, IX, 177.

1334-1353. В грамоте митрополита Феогноста: "...Благословение Феогноста Митриполита... ко всем Христианом Черленнаго яру и ко всем городам по Великую Ворону... приехал ко мне владыка резанский (с грамотами Митрополита Максима и Петра, которыя) велять ему держать всего передела того по велику Ворону".

Доп. к Актам Ист. I, № 1.

Ворона р. Пензенской и Тамбовской губ., правый приток Хопра. Берет начало в Нижнеломовском уезде, близ сел. Ворони, течет по уездам Чембарскому, Kиpcaнoвcкoму и Бopиcoглебскoму, и впадает в Хопер ниже Борисоглебска в 4 верстах.

ВЕЛИКАЯ МОГИЛА уроч. в Киевской обл.

1159. См. Василев.

ВЕЛИКАЯ свобода (слобода) в Московской обл.

1328. По завещанию князя Ивана Даниловича, отдана сыну его Ивану, вместе с Рузой, Звенигородом и Кремячной. СГГиД, I, 32.

ВЕЛИКАЯ СЯРЬТЬ р. в Новгородской обл.

XIV-XV ст. "Се купи Иван Чевакин у Сасиных у Ермолиных детей... тони в Великой Сярьти, в половине половину, на литной (летней?) сторони. ... А дал Иван Чевакин на той полуполовине тони, на Великой Сярьти, всим тим сябрам Сасиним детем полъчетверъта сорока белке, а тут им и пополонок. А купи собе и своим братом Васильем. А на то послухи: (следуют имена)". Акты. Юрид., стр. 111.

ВЕЛИКИЕ ВЕРЖАВЛЯНЕ см. Вержавляне Великие.

ВЕЛИЛ гор.

В списке городов Велил показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

ВЕЛИЯ вол. см. Вель.

ВЕЛИЯ р. в Волынской обл.

1231. См. Шумск.

Велия - небольшая река Волынской губ. Острожского уезда, впадающая в Горынь, близ г. Oстрога.

BEЛЬ (Велия) вол. и гор. в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... Святей Софии... оу Вели два сорочька". Устав князя Святосл. Русск. Дост. I, 81.

В списке городов Велия показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Вель, р. Вологодской губ., берет начало на границах Каргопольского уезда с Вельским, и у г. Вельска Вологодской губ. впадает в Вагу.

ВЕНЕВ гор.

В списке городов показан в числе рязанских. ПСРЛ, VII, 241.

Венев уездный город Тульской губ. в 48 верстах, к северо-востоку от Тулы на берегу Beневки, недалеко от впадения ее в Остер.

ВЕНИЧА гор.

В списке городов показан в числе польских. ПСРЛ, VII, 241.

Винница уездный город Подольской губ. при впадении в Буг р. Виннички.

ВЕПРЬ р. в Галицкой обл.

1236. "Конрад... побеже до Ляхов через нощь и топися бяше оть вой его множество в Вепру". ПСРЛ, II, 176.

Вепрь р. Царства Польского, берет начало у Замостья, и впадает в Вислу с правой стороны, у м. Ивангород.

ВЕРДЕРЕВ гор.

В списке городов Вердерев показан в числе рязанских. ПСРЛ, VII, 241.

В Рязанской губ. есть р. Верда, берет начало близ села Хорошевки Скопинского уезда, течет мимо г. Скопина, и впадает с лев. стор. в Ранову у села Шелемишева. Городок Вердерев мог стоять на этой pеке, и от нее получить свое название.

ВЕРЕЩИН гор. в Волынской обл.

1204. "Олександрь прия Угровеск, Верещин, Столпъе, Комовь". ПСРЛ, II, 157.

1213. "Данил... прия Берестий, и Угровеск, и Верещин, и Столпъе, Комовь и всю Украйну". ПСРЛ, II, 160.

Верещин м. в юго-восточной части Царства Польского, по дороге из Грубешова в Белз.

ВЕРЕЯ гор.

В списке городов Верея на Поротве показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Верея уездный город Московской губ., в 117 верстах к юго-западу от Москвы, на правом берегу р. Протвы.

ВЕРЖАВЛЯНЕ ВЕЛИКИЕ

1150. "А се даю Святей Богородици и епископу десятину от всех даней Смоленских, что ся в них сходит истых кун. Кpoме продажи, и кроме виры, и кроме полюдья: у Вержавлянех у Великих 9 погост, а в тех погостех платит кто же свою дань и передмер истужници, по силе кто что мога... а в тых погостех во всех сходится дани осмъсот гривен, а передмера сто гривен, то ти из того взяти епископу к святой Богородици сто гривен". Уст. гр. смол. еписк. в Доп. к Актам Ист. I, 5-6.

См. ниже Вержавск.

ВЕРЖАВСК гор. в Смоленской обл.

1159. "...у Вержавску в городе три гривны десятины (с княжеской дани) Святой Богородици... (следовательно, княжеская дань доходила до 30 гривен)". Уст. гр. смол. еписк. Доп. к Актам Ист. I, 6.

1150. "...а се (подгородие) от Вержавска 2 гривны урока, а за три лисицы 40 кун без ногаты", ibid.

Беляев (Зап. Геогр. Общ. VI, 177) предполагает, что Вержавск то же, что город Ржева на Волге, основываясь во-первых на том, что, по крайней мере, на картах название Вержавска не встречается, а в грамоте при исчислении смоленских городов не помещено Ржевы, во-вторых, на том, что будто бы по свойству языка возможно изменение Вержавска в Ржеву: "нынешний Брянск в летописях называется же Дебрянском", - но эта догадка не совсем доказательна. Теперь в Торопецком уезде Псковской губ. на лев. берегу 3ападной Двины мы видим погост Вережуй, вблизи которого нам известны еще шесть погостов (Слободка, Плотично, Всхоновский, Беницы - истор. местн. - Мялтино, Севастьяново). Не от Вержавска ли (Вержавлянска?) зависели Вержавлянские погосты?

ВЕРНЕВ гор. в Киевской обл.

1151. См. Бьязаница.

ВЕРУЦИ Днепровский порог.

См. Днепр.

Лерберг ("Исслед.", 308) утверждает, что под именем Веруци или Леанти скрывается теперешний Таволжанский и десятый по счету, вниз по теченью, порог (ibid. 174).

ВЕРХНИЙ ручей в Новгородской обл.

XIV-XV ст. См. Левкова вода (Курья).

Есть речка Верхняя, Архангельской губ. Мезенского уезда, правый приток Печеры. Берет начало в горах Саблю; длина теченья 40 верст.

ВЕРХ (Верхняя, Верхъняя, Верховная земля).

997. "Володимерю же шедшю Новугороду по верховны (в др. сп. верхние) вое на Печенеги... в се же время увидеша Печенези, яко князя нету, придоша и сташа около Белогорода". ПСРЛ, I, 54-55; V, 123.

1147. Изяслав Мстиславич говорит брату: "Брате! тобе Бог дал верхнюю землю... а тамо у тебя Смолняны и Новгородци". ПСРЛ, II, 36.

1148. "В Смоленске великий князь Изяслав Мстиславич... да дары Ростиславу (брату своему) от русьскыя земли, и от всих царских земель, а Ростислав да дары Изяславу, что от верхных земель и от Варяг". ПСРЛ, II, 39.

1185. "Великий князь Святослав Всеволодович... шел бяшеть в Корачев, и сбирашеть от верхних земль вои, хотя ити на Половци к Донови". ПСРЛ, II, 132.

1196. "Ярослав княжил на Търъжку в своей волости, и дани пойма по всему вьрху, и Мьсте, и за Волоком вьзми дань". ПСРЛ, III, 23.

ВЕТЛУГА

1243. "Прислаша Немци с поклоном в Новъгород глаголюще: что есмы взяли копьем Псков, Ветлугу, Латыголу, и мы ся того всего отступаем". Ник. лет., III, 17.

В Новг. Первой лет. под 1242: "...что есмы зашли Водь, Лугу, Пльсков, Лотыголу, мечем, то ся того отступаем". ПСРЛ, III, 53.

Естественно, что в Ник. лет. Ветлуга поставлено ошибочно вместо двух слов: Водь и Луга. Ветлуга, уездный город Костромской губ., не может быть принята здесь в расчет, как по географическому положению своему, так и потому, что город этот стал называться Ветлугой с 1778 г. (См. о нем "Словарь" Семенова, I, 448).

ВЕТЬСКАЯ весь в Смоленской обл.

1150. "...а в Ветьской дани (княжской) 40 гривен, а из того епископу 4 гривны". Уст. гр. смол. еп. Доп. к Актам Ист., I, 6.

Ветьская весь приурочивается к сел. Ветки на одном из притоков Угры. Есть еще м. Ветка или Ветковцы Могилевской губ. Гомельского уезда в 20 верстах к северу от уездного города, на р. Соже.

ВЖИЩЬ гор. см. Вщиж.

ВЗВАД см. Озвад.

ВЗДВИЖЕНЬ см. Здвижень.

ВЗЯНИЦА см. Бьзяница.

ВИДИЦОВ гор.

В списке городов: "на Дунае Видицов о седми стень каменных". ПСРЛ, VII, 240.

Вижжин гор. на р. Дунае.

ВИДБЕСК см. Витебск.

ВИЗНА гоp. в Галицкой обл.

1145. "...И даста (Межко и Болеслав) брату Владиславу 4 гoроды, а Игореви (Ольговичу) с братьею Визну". ПСРЛ, II, 18.

Визна м. в Царстве Польском над р. Наревом, к востоку от Ломжи.

ВИЛКОМИРЬЕ гор.

В списке городов Вилкомирье показан в числе литовских. ПСРЛ, VII, 241.

Вилькомир уездный город Ковенской губ., в 66 верстах от Ковна к северо-востоку.

ВИЛЬНА (Вилна) гор.

1345. "...князь великий Олгерд Литовский и брат его Кейстутий изгониша город Вилну, а князь Евнутей перевръжеся чрез стену и бежа на Москву". ПСРЛ, VII, 209.

1347. "Убиен бысть от великаго князя Олгерда Литовскаго Круглець и положен бысть у Святаго Николы в Вильне". ПСРЛ, V, 226; VII, 214.

В списке городов: "Вилно 4 стены древяны, камены две, а реце две: Велия, Вилна". ПСРЛ, VII, 241.

Вильна губернский город Виленской губернии.

ВИННИЦА см.Венича.

ВИРЛОВКА р. в Киевской обл.

1159. См. Тетерев.

Показана в числе притоков Тетерева вместе с Микою и Быстричкою.

ВИСЕМЬЕ уроч. в Переяславско-русской обл.

1159. См. Чюрнаев.

Карамзин (III, пр. 74). принимает здесь чтение по весям. Издатели ПСРЛ (II, 140) объясняют выражение по висемью - побережьем р. Виси; но, следуя обычному в летописном языке словопроизводству, побережье Виси должно бы называться Повисье, как Поросье, Подесенье, Посемье, Посулье и пр. Кроме того, едва ли и есть река в теx местах такого названия.

ВИТЕБСК (Видбеск, Дбеск) гор. в Полоцкой обл.

1021. "Ярослав... призва к себе (из Полоцка) Брячислава и дав ему два города Въсвячь и Видбеск". ПСРЛ, V, 134; IX, 77.

1175. "Ярополк Ростиславичь... послав Смолиньску, поя за ея княгыню Всеславлю дщерь князь Витепскаго". ПСРЛ, IX, 173. "...тое же зимы женися Ярополк Ростиславич, поя за ся дщерь Всеславлю князя Витепскаго". ПСРЛ, VII, 91.

1196. "Ярославль Всеволодовичь Черниговский... посла к Витепску на великаго князя Смоленскаго Давыда Ростиславича". Ник. лет., II, 266.

1245. "Бояре Литовские... вбегоша в Торопець... (были выгнаны оттуда)... князь великий Александр погонися по них своим двором, и би их под Жижичем и ту избив останок их, а сына своего поимя из Витепска". ПСРЛ, VII, 152.

1342. "...отвръгошася Псковичи Новагорода и в. к. Семена Московскаго, и послаша послы своя в Видебск (к Олгерду)". ПСРЛ, VII, 207.

В списке городов в числе литовских: "Видбеск три стены камены, а река Видба и Двина". ПСРЛ, VII, 241.

Витебск губернский город нa Двине и ее притоке Витьбе. ВИТИЧЕВ ХОЛМ уроч. в Киевской обл.

1095. На этом холме построен Святополком киевским город Святополчь. См. ниже: Святополчь.

Витачев или Витичепв сел. Киевской губ. и уезда, в 57 верстах к юго-востоку от Киева на р. Днепре.

ВИТИЧЕВ см. Уветичи.

ВИТОСЛАВИЧИ (Витославици) сел. в Новгородской обл.

В пол. XI ст. "Се аз... по благословению епискоупа Нифонта испрошав есми у Новагорода Святомоу Пантелеймоноу село Витославици и Смерд и поля Ушькова и до простее. А завод той земли от Юрьевской граници простью вверх и с прости везли Оуглыювскоую границоу по вьрхней сторони. да на право в лог, логом по вьрховью Мячина, и Мячином в низ по вешьнюю водоу и Добрыни оулицы, к образоу святомоу. от Добрыни улицы Мячином вверх подле рель, да на лево в великый ручей, роучьем вверх подле княжоую рель до Юрьевскаго межника. чьто крест стоит подь межьником. от Юрьевскаго межьника логом подле Юрьевскоую ораницю логом. да по конець логоу промежь ораницы Юрьевской Оушькова да в прость". Грамота, данная великим князем Изяславом Мстиславичем (1140-1155) Пантелеймоновскому новгородскому монастырю. - Изв. Акад., VIII, 354. также "Ист. Росс. Иер.", V. 454.

ВИТРИНО (ъ) гор. в Смоленской обл.

1150. "...а в Витрине дани (княжеской) 30 гривен, а из того епископу три гривны". Уст. гр. смол. еп. Доп. к Актам Ист. I, 6.

Беляев (Зап. Геогр. Общ., VI, 178) приурочивает Витрин к дер. Ведрину в Духовщинском уезде. В древности она могла принадлежать к Смоленскому уделу.

ВИХТУЙ уроч. в Новгородской обл.

1137. "Оурядил есмь аз... Святой Софии... оу Вихтоуя сорочек". Уст. кн. Святослава. Русск. Дост., I, 84.

ВИШНЕВСКОЕ село в Московской обл.

1341. По договорной грамоте великого князя Семена Ивановича с родными братьями его Иваном и Андреем, уступлено великому князю. СГГиД, I, 36.

ВИШНЯ (Вишьня) гор. в Галицкой обл.

1230. "Филип безбожный зва князя Данила (из Галича) во Вишьню... воехавшу ему во Браневичаве рели". ПСРЛ, VII, 170.

Вишня или Садовая Вишня город в Галиции на p. Вишенке, недалеко от Львова.

ВЛАДИМИРЕЦ (Володомерець) гор. в Волынской обл.

1097. "Давыд заял Сутеску, Червень, Володимерець". ПСРЛ, II, 24.

Владимирец м. Волынской губ. Луцкого уезда, к северо-востоку от Луцка между Горынем и Cтыpем.

ВЛАДИМИР (Володимерь, Владимерь) гор. в Волынской обл.

988. "...умерьшю же старейшему (сыну Владимира Св.) Вышеславу Новегороде, посадиша (Владимир Св. и сыновья его)... Всеволода Володимери". ПСРЛ, I, 52. - В Пат. Печ., в житии Стефана: "...егда преставися епископ славнаго града Владимира, его же сам великий он самодержець Владимир во имя свое созда, тогда сей преподобный Стефан избран бысть".

1097. "Затворися Давыд Володимери". ПСРЛ, I, 114.

1157. "...сташа около города: Гюрги ста у Гридшиных (по другим спискам гридших) ворот, Ярослав у Киевских ворот, возле луг". ПСРЛ, II, 80.

1231. "...Пришедшю же ему (королю венгерскому Андрею) Володимерю, дивившуся ему, рекъшу: яко така град не изобретох ни в Немечкых странах". ПСРЛ, II, 171.

1240. "И оттуда (из Кременца Батый) иде к Володимерю, и бив порокы, и взят его". Ник. лет., III, 9.

1260. "Бурундай же нача молвити при Володимерь: "Василко! размечи город". Князь же Василко нача думати в собе про город, зане не мощно бысть розметати вборзе его величеством, повели зажечи и, и так чрез ночь и сгоpе весь". ПСРЛ, II, 198. - Потом он был раскопан. ibid.

1268. "Воишелк... приеха на Святой неделе в Володимерь и ста в монастыре святаго Михаила великаго... (там он был убит князем Львом)... спрятавше тело его и положиша во церкви Святаго Михаила великаго". ПСРЛ, II, 204.

1283. В рукописании кн. Владимира назван "Стольным городом". ПСРЛ, II, 215; СГГиД, II, 9.

В списке городов показан в числе волынских. ПСРЛ, VII, 240.

Владимир Волынский уездный город Волынской губ. на правом берегу р. Луга, притока Западного Буга, в 12 верстах от границы Царства Польского.

ВЛАДИМИР на Клязьме (Володимерь, Владимерь), гор. в Суздальской обл.

987-990. "И пришед (Владимир Святой) из Киева в Смоленскую (в рукописи другим современным почерком поправлено: в Суздальскую) землю, постави град в свое имя Володимерь и спом осыпа, и церковь Св. Богородицы Сборную древяну постави, и вси люди крестив русьскыя, и наместници". ПСРЛ, V, 120.

997. "...Ходи Володимер в Суздальскую землю, и тамо крести всех... и заложи там град в свое имя Володимер на pеце на Клязме, и церковь в нем постави древяну Пречистыя Богородици". ПСРЛ, IX, 64.

1096. Освящение церкви Рождества Богородицы, созданной епископом Иоанном. ПСРЛ, I, 174.

1099. Во время пожара сгорело церквей 16, и города едва не половина. ПСРЛ, I, 175.

1152. "Юрий Долгорукий... церковь Святаго Георгия каменную созда". ПСРЛ, IX, 196-197; VII, 57.

1157. "Андрей Боголюбский... мышляше в себе... паки град велий воздвигнути Володимерь, его же созда... князь Владимер, иже крести всю русскую землю". ПСРЛ, IX, 209.

1158. "Заложи Андрей князь в Володимери церковь камену Св. Богородице... и да ей много имения и свободы купленныя и с даньми и села лепшая и десятины в стадех своих и торг десятый". ПСРЛ, I, 149. "Заложи... церковь святыя Богородици Успенья апреля 8, о едином версе и да ей... села лучшая". ПСРЛ, IV, 10.

1160. Постройка церкви св. Богородицы окончена. ПСРЛ, I, 150.

1175. "Андрей бе город Володимерь сильно устроил, к нему же ворота златыя доспе, а другая серебром учини". ПСРЛ, I, 161.

1176. "Михалку же не дошедшу Володимеря за 5 верст и выступиша (неприятельские войска) из за горы". ПСРЛ, VII, 91.

1177. "...возста весь град и приидоша на княжь двор". ПСРЛ, VII, 94; см. также ПСРЛ, II, 119. "Князь Всеволод... повели усадити их (суздальцев и ростовцев) в поруб, людий деля, абье утишился мятежь; а по Ярополка посла (в Воронаж)... Ярополка всадиша туже в поруб". ПСРЛ, II, 119. "Он же (Мстислав Ростиславич) восхоте тако сотворити (т. е. помириться с владимирским князем); но премогаше его Ростовци, глаголюще: аще ты хощеши тако сотворити, но мы не хощем: несть бо свое княжение град Володимерь, но пригород есть наш, и наши смерди в нем живуть, и холопи каменосечци, и древоделие и орачи". Ник. лет., II, 230-231.

1180. "Всеволод Юрьевич пойма гости Новгородския (во Владимире), и многу тесноту им сотвори". Ник. лет., II, 238.

1182. Заложена князем Всеволодом церковь Рождества Богородицы. ПСРЛ, I, 172. То же известие в Воскр. лет. под 1191 г. с прибавлением: каменная. ПСРЛ, VII, 101.

1183. "...погоре (13-го апреля) мало не весь город... и церквий числом 32... и сборная церкви святая Богородица златоверхая и вся 5 верхов златая cгоре... и тако загореся сверху, и что бяше вне и вну узорочии и паникадила серебряная, и суд златых и серебряных без числа, порт шитых эолотом, и женчюгом, аже вешали на праздник в две верви, от Золотых ворот до Богородице до владыцних cений в две верви чюдных". ПСРЛ, II, 127. В этом же пожаpе: княжь двор великий сгоре. ПСРЛ, I, 165; II. 127 (см. 1207, 1227).

В Воскресенской летописи то же известие: 1185. "...зaгореся съверху соборная церковь златоверхая, и что ни бе в ней узорочья, то все cгоpе, паникадила сребряные и порты златом шитые, и женчюгом соженые, и чудные иконы золотом кованые, с камением драгым и женчюгом великым, имже несть числа... люди вымыкаша бо то все на двор из церкве и из терема, книгы и иконы, и паволоки, и укси церковныя, иже вешаху на празникы". ПСРЛ, VII, 97. См. также Ник. лет., II, 245.

1187. "В тоже лето приходи епископ Черниговьскый Перфурий ко Всеволоду Гюргевичу Володимерю, мира прося у него, абы умирити его с Резанци с Глебовичи, занеже есть Резань Черниговьская епископья, и стоя в монастыри у Вознесенья, на самый праздник Воснесенья Господня". ПСРЛ, I, 170 (см. 1218).

1189. "Священа бысть церковь соборная пречистыя богородици успение каменна блаженным епископом Лукою Ростовским". Ник. лет., II, 225.

1191. (см. выше 1182) "Князь Всеволод Юрьевич заложи церковь камену во граде Володимери рожество пречистые богородици". Ник. лет., II, 256.

1192. "Всеволод заложи детинець в Володимери, церковь обнови святую Богородицю в Володимери". ПСРЛ, II, 141. (см. ниже 1193-1194).

1193. Сгорело 14 церквей, полгорода, и княжь двор. ПСРЛ, I, 172.

1193. "Заложи князь велики Всеволод детинец". ПСРЛ, VII, 102. "...град Детинец во граде Володимери". Ник. лет., II, 258. То же известие в Лавр. лет. под 1194 г.: "...заложи благоверный князь Всеволод Юрьевич детинец июня в 4 день". ПСРЛ, I, 173.

1196. Епископ Иоанн заложил каменную церковь святого Иоакима и Анны на воротах святой Богородицы. ПСРЛ, I, 174. В Никон. лет. (II, 261) то же известие под 1194.

1198. Эта церковь освящена. ПСРЛ, VII, 106.

1200. "Заложи князь велики церковь камену Успения Богородицы в монастыре княгинине". ПСРЛ, II, 107.

1202. Церковь Успения Богородицы освящена. ПСРЛ, I, 175.

1204. "Преставися княжна Елена дщи Всеволожа, и положена бысть в церкви пречистыя богородицы в монастыре, якоже создала великая княгиня Всеволожа". Ник. лет., II, 289.

1205. Монастырь княгинин создан был Mapией, женой Всеволода Юрьевича, которая и была похоронена в нем в церкви святой Богородицы. ПСРЛ, VII, 102 (см. выше 1200 и 1204).

1207. Князь Константин Всеволодович освятил церковь во своем дворе Св. Михаила. ПСРЛ, I, 183 (см. ниже 1227).

1212. "Многы же церкви созда (Всеволод) по власти своей, ибо созда церковь прекрасну на дворе своем святаго мученика Дмитрия, и украси ю дивно иконами и писаньем, и принес доску гробную из Селуня святаго мученика Дмитрия, мюро непрестанно точащю на здравье немощным, в той церкви постави, и сорочку того же мученика ту же положи; и монастырь созда, в нем церковь камену Рожество Святыя Богородица". ПСРЛ, I, 184. В Воскр. лет. о том же: 1213. "Всеволод Юрьевич поставил церковь Святаго Дмитрия... чюдно вельми, иже бе извну камень той окола всея церкви резан, и верьх ея позлати, принесе же досску святаго Дмитрея, из Селуна града, со гроба его, и постави ю в церкви, безпристани мироточащи". ПСРЛ, VII, 118. "...и монастырь созда, внем же церковь пречистыя богородици (в Воскр. лет. под 1192 г.: "приставил 4 верха к Богородичной церкви и позолотил их". ПСРЛ, VII, 118.) и всем удоволи, и села, и бортми, и озеры, и реками, и многим имением удоволи". Ник. лет., II, 312-313.

1218. На Торговищи поставлена церковь Воздвиженья. ПСРЛ, I, 186. В Воскр. лет.: каменная. ПСРЛ, VII, 125.

1218. Монастырь Св. Вознесенья показан за Золотыми воротами вне города. ПСРЛ, VII, 125.

1227. Пожар; "церквей сгорело 27 и двор князя Константина, в котором церковь святаго Михаила, юже чюдно бе устроил благоверный князь Константин". ПСРЛ, VII, 134.

1237. "...приехаша Татари к Золотым воротам... сташа станом перед Золотыми воротами назреемо... Владимерцы... огородиша тыном около всего города Володимера". ПСРЛ, I, 196-197.

1238. "Татарове же приступиша к городу и заидоша от Золотых врат, противу Спаса и виидоша по примету в город, а сюды, от Севръныя стороны от Лыбеди ко Орининым воротом и к Медяным, а отсюду от Клязмы к Волжинским (Волжским. ПСРЛ, I, 197)*

------

* В Троицкой: Воложинъские вороты.

 

се тако взяша... град Новый... Бежа же Всеволод... и вси людие в средний град (в Печерний град. ПСРЛ, I, 197) и затворишася в церкви Святыя Богородицы*

------

* В Троицкой: ...в церкви Святыя Богородицы в палатех. ПСРЛ, I, 223. То же в Новгородской Четвертой лет., ПСРЛ, IV, 31.

 

ПСРЛ, VII, 141.

1249. Тело Владимиpa Константиновича повезли из Владимира в Золотые ворота в Углече поле. ПСРЛ, I, 202.

1251. "Татарове под Володимерем бродиша Клязму и поидоша ко граду Переяславлю". ПСРЛ, V, 187-188.

1254. "Преставися Костянтин Ярославичь, и положиша его у Св. Троици в Володимери". ПСРЛ, VII, 160.

1269. "Князь великий Александр Ярославич... преставися (в Городце)... положен же бысть в граде Володимери в монастыре Рожества Пречистыя Богородицы". Ник. лет., III, 42.

В списке городов Владимир показан в числе залесских. ПСРЛ, VII, 241.

Bладимир на Клязьме губернский город, расположенный на правом берегу р. Клязьмы и по обеим сторонам р. Лыбеди.

ВЛЕНА р. в Суздальской земле.

1180. "Суздальцы и Новгородци встретились... на Влене реце... Суздальци же стояху на горах во пропастех и ломох". ПСРЛ, III, 123; IV, 15.

1181. см. Дмитров.

Веля или Влена р. Московской и Владимирской губ., приток Дубны, впадающей в Волгу.

ВЛЪСТОВИТ см. Блестово.

XIV-XV. ст. см. Тойнокурья.

ВОДОС уроч. в Новгородской обл.

1136. См. Терпужский погост.

ВОДЬСКОЕ СТО см. Новгород Великий.

ВОЗВЯГЛЬ (Възъвягль, Взвягл) гор. в Киевской обл.

1257. "Данил воздвиже рать противу Татаром... посла сына своего Шварна... на все городы... седящие за Татары... и по Тетереви до Жидичева. Възвягляне же солгаша Шварном, поемше тивуна, не вдашя ему тивунити". ПСРЛ, I, 194.

1258. "Данило же с братом идоша к Возвяглю... Гражане же видивши ратных мало с князем (их было 500), смеяхуся, стояще на граде... Данило... город зажже... и пойде в дом си прием град". ibid.

Зубрицкий ("Крит. Пов.", г. 1357-58.), основываясь на том, что жители русского города не могли бы бороться с русским князем в эпоху татарскаго ига, полагает, что Възвягл вероятно был основан татарами где-нибудь в низовьях Тетерева. Но теперешний уездный город Волынской губ. Новгород Волынский, при впадении р. Смолки в Случь до сих пор удержал в народе историческое название 3вягль. Под тем же именем он известен и у поляков.

ВОЗУЗЯ р. См. Вазузя.

ВОИНО гор.

В списке городов Воино гор. показан в числе рязанских. ПСРЛ, VII, 241.

ВОИН (Воинь) гор. в Переяславско-русской обл.

1079. "...приде Роман с Половци к Воину, Всеволод же ста у Переяславля и сотвори мир с Половци". ПСРЛ, I, 87.

1110. "Князья ходили на Половцев и... дошедше Воина и воротишася". ПСРЛ, I, 121.

Подобноименных мест теперь много в Полтавской губ.: сел. Войницы в 11 верстах от Переяславля; Воинская Гребля, большое селенье Золотоношского уезда, от уездного города в 65 верстах к югу, близ слияния р. Суды с Днепром; сел. Войнихи в 7 верстах к югу от Дубны, подгородный хутор (Ср. Надеждин и Неволин у Погодина, IV, 263). Воин 1079 года, очевидно, ближайший к Переяславлю. Воин 1110 г. надо причислить к м. неопределенным.

ВОИН уроч. в Переяславско-русской обл.

1110. См. Воин гор.

ВОИЩИНА гор. в Смоленской обл.

1258. См. Смоленск.

1258. "Приидоша Литва с Полочаны к Смоленску, и взяша Воищину на щит". ПСРЛ, III, 56.

Карамзин (IV, пр. 102) указывает на м. Боево в Оршанском уезде на правом берегу р. Мереи.

ВОЛГА р.

-Из тогоже (Оковьскаго) леса потече Волга на въсток и вътече семъюдесят жерел в море Хвалисьское". ПСРЛ, I, 3.

1024. "Во время голода в Суздале... идоша по Волзе вси людие в Болгары и привезоша жито, и тако ожиша". ПСРЛ, I, 54.

1180. "Новгородци опустошили всю Волгу от устья Тхвери... и городы вси пожгоша, и недошедше Переяславля за 40 верст, у Влене у реце, ту ся воротишася". ПСРЛ, III, 17; Ник. лет., II, 239.

1181. "Онже (Ярополк Ростиславич) прииде в Торжек, и мало пребыв в нем нача воевати по Волзе грады и власти и села князя Всеволода Юрьевича". Ник. лет., II, 241.

1182. см. Исады.

1216. "Новгородцы быша верху Волзе, оселе Святослав Рьжевку, городець Мстиславль" (см. Ржевка). - "Новгородци ко Волзе поидоша воюючи, и пожгоша Шешю и Дубну, а Володимер со Псковичи... взяша городок Коснятин" (см. Коснятин).

1238. "...идоша инии (Татарове) на Волгу и на Городець, и ти поимаша все по Волзе и до Галича Мерьскаго". ПСРЛ, VII, 141.

ВОЛДУТ погост на Онеге в Новгородской обл.

1137. "Оурядил семь аз... святеи Софии... в Онеге на Волдоутове погосте два сорочька". Уст. кн. Святосл. Русск. Дост., I, 84.

ВОЛМИНО уроч. в Новгородской обл.

1192-1207. см. Хутынская земля.

ВОЛОГДА гор. в Новгородской обл.

До 1146. "...на Вологду прииде от Киева преподобный Герасим и во имя Пресвятыя Троицы, монастырець возгради от р. Вологды в полуверсте на ручье зовомом Касарове, преставися 6656 Марта в 4 день". Описание о древност. гор. Вологды, рукопись Румянцевского Музея. См. Востоков "Опис. Рум. Музея", стр. 219.

1273. "Князь Святослав Александрович с Тверичи начат воети волость Новгородскую Волок, Бежици, Вологду".

В списке городов Вологда гор. показан в числе залесских городов. ПСРЛ, VII, 241.

Вологда губернский город на обеих берегах р. Вологды, и при впадении в нее рр. Золотухи, Шаграма и Содинки.

ВОЛОДАВА гор. в Волынской обл.

1240. "Татары... воеваша до Володавы и по озером, и возвратишася в землю свою, много зла сотвориша земли русской, и Христианом и Угром". ПСРЛ, VII, 145.

Влодава м. в Люблинской губ. Царства Польского, к северо-востоку от Люблина, на границе с Poccиeй, при устье реки Влодавки в 3ападный Буг.

ВОЛОДАРЕВ гор. в Киевской обл.

1150. "Поиде Володимер из Галича и приде Изяславу весть, оже Володимер перешол Болохов, идеть мимо Мунарев к Володареву". ПСРЛ, II, 50.

Володарка м. Киевской губ. Сквирского уезда, в 30 верстах к юго-востоку от Сквири.

ВОЛОДИМЕРЕЦЬ см. Владимирец.

ВОЛОДИМЕРЬ Волынский см. Владимир Вол.

ВОЛОДИМЕРЬ на Клязме см. Владимир на Клязьме.

ВОЛОК Двинский

1137. "Оурядил есмь аз Святеи Софии... на Волоце в Моши два сорочки". Уст. князя Святосл. Русск. Достоп., I, 84.

XIV-XV ст. "Се взяша Игумен Василей и все стадо Св. Спаса отпись у Ивана Даниловича: что купил Иван Даниловичь... у всего стада Святого Спаса Ондриев участок за Волоком села и землю, и лесы, и воду, и ловища, и соляные места, и весь Ондрюв участок без вывету". Новгородская купчая XIV-XV ст. Акт. Юрид., 116.

ВОЛОК ЛАМСКИЙ гор. в Новгородской обл.

1135. "Сложишася Ольговичи и с Давидовичи, и всташа вси на рать; и иде Мьстиславичь Всеволод и Изяслав на Ростов, и на Волзе воротишася Новгородци... а Изяслав ста на Волоце". ПСРЛ, I, 132.

1159. "Иде Изяслав Давыдовичь у Вятичь, а Андреевичь Изяслав возворотися ко отцю своему Андрееви в Ростов... тогды же и снимастася на Волоце с Андреем с Гюргевичем". ПСРЛ, II, 87.

1196. см. Верхние земли.

1137. Разорен вместе с Переяславлем, Юрьевым, Тверью. ПСРЛ, III, 51.

1265. "А что ти, княже, пошло на Торожку и на Волоце тинун свой дьржати, на своей чясти дьржати, а Новъгородець на своей чясти дьржати". Догов. гр. Новгорода с вел. кн. Тверск. Яросл. Ярослав. СГГиД, I, 4. "...а за Волок ти (князю) своего мужа не слати, слати Новъгородца". ibid. 3.

1293. "Татарове взяша Володимерь, Москву, Волок, и всех градов 14". ПСРЛ, I, 282 (Троицк. лет.).

В списке городов Волок Ламский показан в числе литовских городов. ПСРЛ, VII, 241.

Волок Ламский уездный город Московской губ. на р. Городенке, притоке Ламы.

ВОЛОК Смоленский (Вълок, Вълъчане).

В договоре смоленского князя с Готским берегом: 1229. "...который Вълъчанин възметь Латиньскый товар черес Вълък вести, а что погынеть от того товара... тъ платити всем Вълъчаном". СГГиД, II, 3. "...а како придоуть латинский гость оу город (Смоленск) с Волока, дани им княгини постав частины, Тиоуноу на Вълъце дати роукавице, ажбы товар пьревьзл без дьржанния". Там же, 4. "...аже латинский гость смолняны приедеть на Вълък, то ть метати жеребий, кого напьрьд вести ко Смоленскоу". Там же.

ВОЛОЦКИЙ СТАРОДУБ гор. см. Стародуб Волоцкой.

ВОЛХОВЕЦ р. в Новгородской обл.

1192-1207. Хутынская земля.

Волховец (теперь Волховец Малый), правый рукав р. Волхова, отделяющийся от Волхова в 1 версте ниже Новгорода, протекает к северу на протяжении 14 верст по Новгородскому уезду, в низменных и болотистых берегах и при монастыре Варлаамия Хутынского опять соединяется с р. Волховом.

ВОЛХОВ р. в Новгородской обл.

"...течеть из озера Ильмеря в Нево". ПСРЛ, I, 3.

1228-29-70, 1335-38-45. см. Новгород Великий.

1192-1201. см. Хутынская земля.

Волхов р. вытекает из Ильменя озера в 5 верстах выше Новгорода и впадает в Ладожское озеро близ гор. Новой Ладоги при дд. Гладковой и Криницы.

ВОЛЫНЬ гор. в Волынской обл.

См. Волыняне.

1077. "Всеволод иде противу брату Изяславу на Волынь". ПСРЛ, I, 85.

В списке городов Волынь показан в числе волынских. ПСРЛ, VII, 240.

Волынь город находился в 20 верстах от Владимира Волынского, при впадении р. Гучвы в 3ападный Буг, с восточной стороны. На месте его сохранился обширный вал, с особенным городком словенским, со множеством могил внутри вала. Ходаковский в "Русск. Ист. Сборн.", I. См. также Карамзин, III, пр. 70.

ВОЛЫСТ см. Алыст.

ВОЛЫНЯНЕ

См. Бужане, Дулебы, и Волынь.

ВОЛЬНЫЙ пор. на Днепре.

Иначе называется Волнинский, Вовнигскийи восьмой по счету вниз по теченью порог. К нему Лерберг ("Исслед.", 305) приурочивает Вулнипрах Константина Порфирородного.

ВОПОКИ см. Опоки.

ВОРГОЛА (Ворлога, Горгала) гор. в Курском княжении.

1283. "Татары.... около Ворлоги пусто сотвориша". ПСРЛ, VII, 176-177. То же в Никон. лит. под 1284. "Татары насилие и обиду твораху многу в Курском княжении, и около Горгалы, и около Рыльска, и около Липетска все пусто сотвориша". Ник., III, 73.

Воргола село Орловской губ. Елецкого уезда на р. Ворголе, впадающей в Сосну.

ВОРОБЕЕСК гор.

В списки городов показан в числе волынских городов,

между Слуцком и Мерцем на Немне. ПСРЛ, VII, 240.

ВОРОБИИН (Воробейна) гор. в земле вятичей.

1147. "Святослав заем вси Вятичи и до Брянеск, и до Воробиин, и Подесенье и пр." ПСРЛ, II, 30.

1160. "Ко Изяславу придоша Половци мнози, и иде с ними к Воробейне и к Poсyсe: и тут повоевав, иде ко Вощижю". ПСРЛ, II, 87.

ВОРОВИЧЬ уроч. на Днепре в Киевской обл.

1150. "Андрей... перебред Днепр на Воровиче и иде в Городок". ПСРЛ, I, 142.

По точному смыслу этого указания, Воровичь - урочище на берегу Д