Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Линн Виола

КРЕСТЬЯНСКИЙ БУНТ В ЭПОХУ СТАЛИНА

Коллективизация и культура крестьянского сопротивления

К оглавлению

Часть I

О братья! О сестры! Жизнь наша горька, Доколе нас терпит Владыки рука, Роняйте, точайте пред Истинным слезы, О братья и сестры, не ходите в колхозы. Где будете жить, трепетать яко тать, Антихриста трижды вам будет печать Наложена. На руку будет одна, Вторая на лбу, чтоб была видна, И третья наложится вам на груди. Кто верует в Бога, в колхоз не входи... И если в колхоз вы, о сестры, войдете, Антихриста имя невольно примете, И в лавке, коль будете что покупать, Печати придется вам все показать. И только тогда вам товар продадут, Коль все три печати на теле найдут...

Из кн.: Евдокимов Л. Колхозы в классовых боях. Л., 1930. С. 34-35

ПРЕДИСЛОВИЕ

Коллективизация сельского хозяйства - переломный момент истории Советского Союза. Она стала кульминацией политики коммунистической партии по массовому преобразованию общества и первым из кровавых деяний сталинизма. Коллективизация разрушила деревенскую общину и принудительно насадила на ее месте колхоз -организацию (социалистическую лишь по названию), сыгравшую ключевую роль в превращении деревни в культурную и экономическую колонию коммунистической партии. Будучи инструментом контроля, он позволил государству взимать с крестьянства дань в виде хлеба и прочих продуктов и усилить политическую и административную власть над деревней. Для реализации поставленных задач партии было необходимо лишить крестьянство независимости и уничтожить его культуру. В этих целях началось широкомасштабное наступление на такие крестьянские институты, как двор, сход, община, мельница (место разговоров о политике), рынок и даже церковь и традиционные праздники, обеспечивавшие самоорганизацию и социальную автономию крестьянства. Был отдан приказ о закрытии церквей и проведении антирелигиозной кампании. Деревенскую элиту заставили замолчать, священников сажали в тюрьмы, представителей сельской интеллигенции, отказавшихся служить агентами государства, подвергали травле. На крестьян преуспевающих, привыкших свободно высказывать свое мнение или просто добившихся успехов в хозяйствовании, навешивали ярлык «кулака», их арестовывали и депортировали. За весь XX век мир видел мало столь ужасных эпизодов массовых репрессий, в результате которых крестьяне утратили контроль над средствами производства и собственным экономическим будущим. Коллективизация стала кульминацией атаки на крестьянство, его культуру и образ жизни.

Во многом книга «Крестьянский бунт в эпоху Сталина» является продолжением одной из моих ранних работ, посвященной роли советских заводских рабочих - «двадцатипятитысячников» в кампании по коллективизации (The Best Sons of the Fatherland: Workers in the Vanguard of Soviet Collectivization. New York, 1987). Эта работа

представляет собой исследование слоя горожан, ставшего социальной базой сталинской политики, рассматривает особенности популистского политического курса того времени и поддержку, оказанную режиму рабочим классом. В широком смысле она посвящена коллективизации и революции. «Двадцатипятитысячники» отправлялись в деревню, будучи полностью уверены, что социализм приживется в ней в полной мере. Однако их уверенность быстро испарилась, когда они погрузились во враждебный крестьянский мир, которому были по большей части чужды и рабочие, и город, и социализм в его сталинской трактовке. На страницах книги представлена вся грандиозная ироничность ситуации, в которую попали лучшие из лучших представителей «передового класса», увязшие в глуши деревенской России. Их судьба может быть понята как метафора умозрительно сконструированной пролетарской революции - детища нестабильности в городах, дела рук мечтателей и лидеров, жаждущих власти. Она была обречена на провал в силу сложившегося в России социально-экономического уклада (во многом похожего на тот, который позже назовут характерным для развивающихся стран) и традиций ее политической культуры.

Данная книга посвящена исследованию обстановки в деревне, которая встала на пути революции и, возможно, с самого начала предопределила ее судьбу. Главный предмет анализа - политика крестьянства в тот период, когда оно осознало все последствия революции для деревни, поскольку главное противоборство в России всегда шло не столько между классами (в традиционном, западноевропейском понимании их здесь, по сути, не существовало), сколько между городом и деревней, государством и крестьянством, и его результат никогда не был однозначным. В эпоху Сталина политическая деятельность крестьян приняла форму сопротивления коллективизации. В книге рассматривается крестьянское сопротивление в широком смысле слова - включая как методы борьбы деревни против коллективизации, так и общепринятые стратегии сопротивления, нашедшие применение в разразившейся в СССР гражданской войне между государством и крестьянством. В этой войне, где главную роль сыграли сила и власть, в итоге одержало победу государство, располагавшее мощным репрессивным аппаратом, который позволял вовремя подавлять очаги сопротивления. Но то была пиррова победа: результатом коллективизации стало объединение подавляющего большинства крестьян против государства и его политического курса. Еще долгое время после сталинских кампаний по коллективизации озлобленное крестьянство продолжало вести непрекращающуюся и необъявленную войну с колхозом, используя арсенал повседневных пассивных форм сопротивления. В той самой деревне, которую ре

волюция пыталась преобразовать, она и потерпела поражение. Таким образом, подтверждается тезис о том, что Октябрьская революция и сложившийся в эпоху сталинизма военно-промышленный комплекс СССР с самого начала опирались на фундамент в виде деревни, неспособной удовлетворить нужды пролетарской революции и поддерживать статус сверхдержавы, что в полной мере проявилось в конце XX века.

Книга «Крестьянский бунт в эпоху Сталина» представляет собой попытку восстановить «утраченную главу» советской истории. Эта глава имеет огромное значение, ведь крестьянское сопротивление коллективизации вылилось в крупнейшее со времен Гражданской войны восстание против советской власти. В ней рассказывается о крестьянстве, находящемся на грани уничтожения, крестьянское сообщество, его культура и политика рассматриваются сквозь призму сопротивления. История крестьянского бунта необычайно интересна с чисто человеческой точки зрения. Героями книги выступают мужчины и женщины, пытавшиеся защитить свою общину, семью и веру от жестоких посягательств сталинизма. Как и в своей первой книге, я стараюсь по мере возможности предоставлять слово очевидцам и непосредственным участникам событий. Сопротивление властям оказывали не все крестьяне, но решившиеся на это пользовались множеством различных способов. Некоторые проявляли подлинный героизм, однако эта книга не о героях, о об обычных людях, доведенных до отчаяния варварской политикой государства. Слушая их рассказы, вспоминая деяния жителей деревни Началово или баб из Бутовской, мы восстановим некоторые утерянные страницы советской истории.

Работа над книгой началась в середине 1980-х гг. и была завершена в рамках проекта университета Торонто «Эпоха Сталина: исследования и архивы» по гранту Канадского научного совета социальных и гуманитарных исследований. Также работе помогли гранты^ Национального фонда искусств и гуманитарных наук, Американского совета научных сообществ, Американского философского общества, Совета по исследованиям в области социальных наук, Фонда Бернадотты Шмитт, Совета по международным исследованиям и обменам, Научного совета Канады по общественным и гуманитарным наукам и Фонда Коннаута. Одна из ранних версий шестой главы книги впервые была напечатана в «Русском ревю» (The Russian Review. 1985. Vol. 45. No. 1). «Журнал современной истории» («Journal of Modern History») дал разрешение на публикацию фрагментов статьи, появившейся там в 1990 году.

Я выражаю благодарность Барбаре Клементе, Шейле Фицпатрик, Стивену Франку, Уильяму Хасбэнду, Трейси Макдональд и Кристи-

не Воробек, ознакомившимся с рукописью, высказавшим замечательные критические суждения и сделавшим ценные наблюдения по поводу прочитанного. Я также благодарна Кари Бронаф, Джеффри Бердсу, Коллин Крейг, В. П. Данилову, Тодду Фоглсонгу, Томасу Грину, Нене Харди, Джеймсу Харрису, Дэну Хили, Нэнси Лейн, Эйлин Коней Манийчук, Джейн Ормрод и Памеле Томсон Веррико за их критику, советы и поддержку. Искренне признательна Татьяне Мироновой за неоценимую помощь в проведении исследований, а также директору Российского государственного архива экономики Е. А. Тюриной и ее превосходному коллективу, без их участия и расположения моя работа в Москве не была бы столь приятной. Особенно мне хотелось бы поблагодарить моего друга и коллегу Роберту Маннинг, которая великодушно поделилась со мной материалами своего исследования советской деревни 1930-х гг. и постоянно оказывала мне свою помощь. Моей семьей в Москве стали Зоя Викторовна и Мария Федоровна, и именно им я обязана своим вдохновением. Наконец, хочу упомянуть Шарика, без которого эта работа не состоялась бы.

Линн Виола Торонто, Онтарио Январь 1996

ВВЕДЕНИЕ

И всем крестьянским правилам Муравия верна.

А. Твардовский. Страна Муравия

В эпоху коллективизации в яростной и кровавой схватке сошлись две культуры, находившиеся на пике взаимных противоречий. Это была разрушительная по своим последствиям кампания по внутренней «колонизации» крестьянства и его полному подчинению. По сталинскому плану построения государства от крестьян требовалась «дань» (хлеб и прочая сельскохозяйственная продукция), которая направлялась на продажу за границу, на снабжение продовольствием городского населения и Красной армии - одним словом, на удовлетворение бесконечных нужд первоначального социалистического накопления1. Коллективизация должна была создать механизм извлечения жизненно важных ресурсов (таких, как зерно, рекруты, рабочая сила) и подчинить крестьян государству с помощью мер жесткого и всепроникающего административного и политического контроля. В погоне за этими целями власть стремилась лишить крестьян автономии и искоренить крестьянскую культуру, насильно сделав ее частью господствующей культуры. Раскрестьянивание2, вызванное проводившейся коммунистами индустриализацией, насаждением социализма и бесклассового общества, набирало обороты в ходе борьбы самопровозглашенных сил «современности» с «темнотой» и отсталостью деревни. Хотя коммунистическая партия публично объявила коллективизацию «социалистическим преобразованием» деревни, в действительности речь шла о противостоянии культур, по сути о гражданской войне между государством и крестьянством, городом и деревней.

С началом коллективизации для крестьян наступил настоящий конец света. Нараставшей волне репрессий они ответили ожесточенным сопротивлением, ознаменовавшимся созданием собственной идеологии, оппозиционной государственной. Эта идеология отрицала коммунистическое мировоззрение и легитимность советской власти, заклеймив ее как Антихристову. Крестьяне восстали против

«нового крепостного права», уничтожая свое имущество (обреченное угодить в прожорливую пасть колхоза), из-за которого они могли быть причислены к «кулакам». Миллионы бежали, как встарь, в город или в глухую степь, где семьи искали убежища, а молодежь вступала в ряды формирований, которые власть окрестила «кулацкими бандами». Другие искали справедливость в родной деревне и ограничивались выступлениями на собраниях по коллективизации и письмами в адрес центральных властей в тщетной надежде, что Сталин, Калинин и ЦК ВКП(б) защитят их от произвола на местах. Когда мирные средства потерпели неудачу, крестьяне обратились к насилию. Поджоги, нападения, самосуды и убийства местных чиновников и активистов разрушительной волной прокатились по сельской местности. В 1930 г. более двух миллионов человек участвовали примерно в 13 тыс. бунтов. Угрожающие масштабы крестьянского сопротивления внушили Народному комиссариату земледелия мысль, что на селе орудуют «темные силы», а первый секретарь обкома Центрально-Черноземной области И. М. Варейкис пришел к выводу, что там, «вероятно, существует определенный контрреволюционный, эсеровский центр, который руководит этим делом»3.

Восстание крестьян против коллективизации стало высшей формой проявления народного сопротивления в Советском государстве с момента Гражданской войны и одним из многочисленных «белых пятен»4 в его истории. Многие десятилетия ученые СССР старательно обходили эту тему стороной. Если же события того времени все же становились предметом обсуждения, то их представляли в искаженном виде в псевдомарксистских терминах «классовой борьбы», «восстания кулаков» и «контрреволюционного террора». Западные ученые также избегали этой темы, предпочитая анализировать политический курс государства в целом, исходя из традиционного представления о российском крестьянстве как об исторически пассивном и бездеятельном слое общества внутри тоталитарного монолита5. Позже Шейла Фицпатрик провела исследование крестьянского сопротивления в период коллективизации и пришла к выводу, что крестьяне «относились к ней [коллективизации] фаталистически»8.

Книга «Крестьянский бунт в эпоху Сталина» преимущественно (но не исключительно) посвящена событиям 1930 г., ключевого для процессов коллективизации. В ней предпринята попытка продемонстрировать читателю, что размах крестьянского восстания в этот период был гораздо серьезнее, а его роль - далеко не столь однозначной, как ранее предполагали ученые; что сущность восстания и принимаемые им формы уходят корнями в особенности крестьянской культуры и Советского государства эпохи Сталина. Книга охватывает лишь часть истории крестьянства периода коллективизации, но именно ту часть,

которая наиболее ярко отражает переживания, ценности и пути крестьянства, предстающего как особое культурное сообщество. Исследование начинается с анализа отношений государства и крестьянства в период от революции 1917 г. до коллективизации, затем обращается к различным аспектам крестьянской «политики». Объектом изучения служит сложная сеть установок, верований, моделей поведения и действий, образующих крестьянскую культуру сопротивления.

Когда крестьяне прибегают к актам сопротивления, они «высказываются в полный голос». Тем самым историки получают нечастую возможность зафиксировать и проанализировать модель поведения этого обычно недоступного их рассмотрению слоя общества. Взгляд сквозь призму сопротивления помогает выделить ключевые характеристики крестьянского общества, его культуры и политики. Мосты, ведущие нас к пониманию крестьянского мира, складываются из таких элементов его сопротивления, как дискурс, стратегия поведения, действия, в свою очередь находящих выражение в слухах, фольклоре, культуре, символической инверсии, пассивном сопротивлении, насилии и бунте. Историки разных стран и поколений отмечали, что именно через эти аспекты сопротивления проявляются сознание крестьянства, его ценности и верования7.

В эпоху коллективизации наиболее отчетливо выступает феномен, который можно обозначить как культуру сопротивления - присущий крестьянству особый стиль коммуникации, поведения и взаимодействия с элитами, характерный для всех времен и стран. В этом стиле стремление диктовать свою волю власти, протестовать против ее шагов сочетается с попытками приспособиться к установленному ею режиму посредством обхода законов, организации восстаний и других пассивных и активных форм народного сопротивления, вызванных необходимостью защищать свое существование и свою самобытность. При этом культура, оказавшаяся в подчиненном положении по отношению к культуре господствующей, опирается на собственные институты, традиции, ценности, ритуалы, способы выражения и оформления сопротивления.

Вступив на путь сопротивления коллективизации, крестьянство проявило свою обособленность от советской власти и антитетич-ность ей. Единство и солидарность, которые оно продемонстрировало, были не столько следствием минимального уровня различий в социально-экономическом положении общин (тезис, лежащий в основе работ западных авторов8), сколько результатом нарушения государством интересов крестьянства в целом. Самооборона сплотила его как культурное сообщество, стремящееся выстоять против лобовой атаки государства на экономику крестьянского подворья, деревенские обычаи и образ жизни. Во многих местах восстание возглавили

женщины, в сферу интересов которых коллективизация вторгалась грубее всего. Под ударом оказались домашнее хозяйство, приусадебный участок и скот, а также воспитание детей и прочие аспекты семейной жизни. Крестьяне сплотились в противостоянии нарушению своих жизненно важных экономических, социальных и культурных интересов и традиционного уклада, основанного на малом сельскохозяйственном производстве, семейном хозяйстве и общинной жизни9. Солидарность, возникшая в ответ на наступление на интересы крестьян, заложила фундамент культуры сопротивления.

Единство, которое советское крестьянство продемонстрировало в период коллективизации, не зависело от социально-экономических процессов и даже не являлось типичной чертой крестьянской общины. Коллективизм и общинность служили образцом, идеалом деревенской жизни, ее высшей ценностью, но далеко не всегда отражали реальность. В обычное время крестьянское общество характеризовалось значительной степенью сегментации и внутренней стратификации. Жители деревни разделялись по уровню обеспеченности, принадлежности к семейным кланам, по полу, возрасту, группам интересов, по принципу «свой-чужой». Коллективизм, единство и равенство были важными ценностями и нормами в деревенском этосе, однако столь же или даже более важную роль играли в нем средства принуждения, которые патриархальная властная структура деревни применяла к непокорным, несогласным, а порой и просто другим голосам, раздающимся в общине10.

Сплоченность крестьян зависела от ситуации и контекста. Чаще всего она проявлялась при конфронтации с «чужаками» - представителями города, чиновничества и доминирующих классов или групп". Общество, обычно пронизанное конфликтами и разделенное по целому ряду признаков, оказалось способным к единству и сплоченным действиям перед лицом кризиса. В этом случае интересы крестьянства как единого целого оттеснили на второй план обычные разногласия и расколы внутри общины12. В то же время «политика» коллективизма и единства могла обернуться против тех жителей деревни, которые действовали в качестве агентов государства или поддерживали ненавистные методы «чужаков». Во время коллективизации крестьянство фактически вступило в гражданскую войну с государством, однако внутри нее разворачивалась еще одна, не менее жестокая гражданская война, обратившая деревенскую общину против меньшинства сельских должностных лиц и активистов, которые перешли на сторону советской власти13.

Неожиданным последствием революции 1917 г. стало усиление многих аспектов крестьянской культуры, в особенности ряда ее значимых черт, лежащих в основе сплоченности общины. Хотя челове

ческие и материальные потери военных лет и голод, прокатившийся по стране после Гражданской войны, нанесли крестьянству тяжелейший урон, революция в сочетании с потрясениями того времени произвела на общину восстанавливающий эффект. Началось повсеместное выравнивание социального статуса крестьян. К середине 1920-х гг. доля бедняков упала примерно с 65 % почти до 25 %, в то время как доля обеспеченных крестьян снизилась приблизительно с 15 % (в зависимости от подсчетов) почти до 3 % за тот же промежуток времени14; главной фигурой в советском сельском хозяйстве стал середняк. Сказались потери военных лет, социальная революция и перераспределение благ, а также возвращение (зачастую принудительное) значительного числа крестьян, которые в период столыпинских аграрных реформ покинули общины, чтобы основать собственные личные хозяйства. Различия крестьян по социально-экономическому статусу оставались практически неизменными на протяжении 1920-х гг., время от времени лишь незначительно усиливаясь. Такое выравнивание укрепило однородность, сплоченность деревни и позиции середняков, представлявших, как пишет Эрик Вульф, наиболее «культурно консервативную страту» крестьянства и ту его силу, которая активнее всего сопротивлялась переменам15. Укрепилась и община как таковая, поскольку большинство «столыпинских» крестьян вернулись к общинному землевладению, составлявшему в середине 1920-х гг. примерно 95 % всех форм землевладения, тем самым увеличив степень однородности сельской экономики16. И хотя многие семьи давали трещину, так как дух свободы, навеянный революцией, побуждал деревенскую молодежь освобождаться от патриархальной власти, большинство крестьян, особенно женщины и слабейшие члены общины, все крепче держались за привычные и консервативные понятия хозяйства, семьи, брака и веры, пытаясь пережить эпоху перемен. Революция, без сомнения, внесла изменения в основные стороны крестьянской жизни, но историки все больше склоняются к выводу, что основные структуры и институты деревни демонстрировали значительную устойчивость перед лицом привнесенного революцией раскола. Во многих случаях они крепли, выступая в качестве защитного вала против экономических трудностей и разрушительных вторжений воюющих правительств и армий, что красных, что белых17.

Повышение однородности и устойчивости крестьянской культуры не означает, что крестьянство представляло собой косный, статичный слой общества. В деревне уже долгое время протекали процессы глубоких изменений, которые значительно ускорились в конце XIX -начале XX в. Возвращение крестьян из городов и с военной службы (на время или навсегда) вызывало появление альтернативных моде

лей социализации. Более частые личные контакты между жителями города и деревни также способствовали усвоению на селе характерных для городской среды предпочтений и, в меньшей степени, моделей потребления. Рыночная экономика активно прокладывала путь в сельскую местность, внося изменения в деятельность крестьянских хозяйств и в устройство социальных структур общины. Семьи стали малочисленнее: все чаще под одной крышей проживали только муж и жена с детьми, а не сразу несколько поколений, как раньше. Кроме того, принятие решения о браке перестало зависеть исключительно от родителей жениха и невесты. Крестьянская культура не стояла на месте, а развивалась на протяжении времени, вбирая в себя все новые полезные элементы18. Базовые структуры и институты общины сохранялись, демонстрируя устойчивость крестьянской культуры и ее способность к адаптации.

Схожие модели изменений наблюдались и в советский период, соседствуя - иногда мирно, иногда нет - с доминирующими моделями и динамикой крестьянских и общинных отношений. Хотя многие каналы взаимодействия между деревней и городом были серьезно нарушены за время революции и Гражданской войны19, город и государство продолжали оказывать огромное влияние на деревню. Десятки тысяч крестьян-рабочих возвратились по домам во время Гражданской войны, принеся с собой новые манеры и привычки, не всегда согласовывавшиеся с принятыми в общине. Множество крестьян служило в армии во время Первой мировой и Гражданской войн, и они также вернулись с новыми идеями, которые их соседи иногда не могли принять. Из некоторых подобных групп вышли первые сельские коммунисты и комсомольцы; на первых этапах именно эти «блудные сыновья» стали инициаторами создания колхозов и передела хозяйств. В то же время, хотя большую часть 1920-х гг. коммунистическая партия и пренебрегала деревней, занимаясь промышленностью и внутрипартийными делами, она не оставляла мысль о переделке крестьянства и его уничтожении как отжившей социально-экономической категории. Ускоренное раскрестьянивание должно было превратить всех жителей деревни в пролетариев. Партия, комсомол, рабочие из крестьян, находившиеся дома или вдали от него, бедняки, ветераны Красной армии, сельские корреспонденты (селькоры) - все они как будто сигнализировали о том, что деревня готова принять коммунизм. В рамках политики управления социализацией и внедрения официальной идеологии периодически организовывались различные кампании. Среди них были акции, направленные против религии, на повышение грамотности, кампании по подготовке и проведению выборов, по агитации за вступление в партию и комсомол, по организации бедняков, женщин и всех тех, с чьей помощью

государство пыталось навести мосты к деревне и укрепить смычку (союз рабочих и крестьян) в 1920-е гг. Власти удалось сформировать на селе ячейки своих сторонников, которые должны были не только дать толчок переменам, но и внести в крестьянскую общину новый раскол, способствуя появлению новых типов политической идентичности, конфликтующих между собой.

Коллективизации суждено было разрушить большинство таких «культурных мостов», оставив последних сторонников государства, которых и раньше насчитывалось не так много, лицом к лицу с враждебной общиной. Большинство естественных расколов и линий потенциальных конфликтов, рассекавших деревню в обычное время, в период коллективизации отошли на второй план, община сплотилась против общего, и на тот момент смертельного, врага. Во время коллективизации крестьянство во многом действовало как класс, именно такой, каким его описывал Теодор Шанин: «Это социальная сущность с общими экономическими интересами, чья идентичность формируется в ходе конфликтов с другими классами и выражается в типичных моделях восприятия и политического сознания, хотя и находящегося в зачаточном состоянии, но обеспечившего возможность осуществлять коллективные действия, отражающие его интересы»20. Если рассматривать крестьянство как класс или как культуру в характерном для Клиффорда Гирца смысле совокупности опыта и поведения, «социально установленных структур значений» или «систем значений», которыми индивиды руководствуются в своих действиях21, то оно отчетливо продемонстрировало, насколько существенными были его отличия и отдаленность от большинства остального советского общества.

Подобный взгляд на крестьянство как класс или культуру в чем-то созвучен определению, которое крестьянскому обществу и культуре дает Роберт Редфилд: «тип или класс, имеющий признаки некоторой общности»22. Форма, содержание, причины и мотивы сопротивления, оказанного крестьянством коллективизации, во многом были «общими» и демонстрировали его стойкость и сплоченность как социального и культурного класса, а также сходство с восставшими крестьянами из других мест и эпох. Однако классовая природа крестьянства и оказанного им сопротивления объясняет лишь модель его поведения в эти годы, в то время как коллективизация была во многом беспрецедентна по целям, форме и масштабу и временами задавала уникальный контекст, на который крестьянская культура была вынуждена реагировать - противостоять ему и адаптироваться к нему. Безусловно, такие факторы, как религия, этническая принадлежность, пол, класс и возраст, также могли создавать различные практики в рамках крестьянской общности.

В данной работе предпринята попытка установить взаимосвязь между региональными различиями, с одной стороны, и содержанием, формой и аспектами крестьянского сопротивления, с другой. Так, например, можно проследить эволюцию различных форм протеста в разных регионах РСФСР (и некоторых других республик) и сделать ряд выводов о том, как особенности сопротивления в конкретном регионе связаны с его местом в производстве зерновых. Однако более конкретные оценки можно будет дать только после того, как будут открыты архивы бывшего СССР, особенно архивы спецслужб. Точно так же в этой книге можно встретить только самый поверхностный анализ влияния этнической принадлежности на крестьянские акции протеста: частично это связано с тем, что в центре внимания в основном оказываются русские, а частично с тем, что этническая принадлежность, судя по всему, играла весьма значимую, иногда ключевую роль в крестьянском сопротивлении и заслуживает рассмотрения в отдельном исследовании. И хотя я стараюсь привлечь внимание читателя к крайне важным тендерным аспектам крестьянского протеста, у меня нет возможности слишком подробно останавливаться на возрастных и классовых факторах. Я иду на риск обобщения, поскольку убеждена, что крестьянское сопротивление эпохи коллективизации имеет ряд общих черт, дающих основания для широкого исследования. В рассматриваемый период - пусть непродолжительный, но чрезвычайно значимый - региональные и прочие различия отходят на второй план по сравнению с борьбой деревни против коллективизации. Не все крестьяне участвовали в сопротивлении - как я покажу далее, некоторое меньшинство действительно выступило на стороне государства, - однако большинство боролось, объединенное общим отношением к власти, неприятием ее политики и методов.

Во время коллективизации сопротивление приобрело форму политических акций протеста - единственного проявления оппозиционности, доступного в то время крестьянам. В этих акциях отразилось коллективное осознание ими своих целей, действий и желаемых результатов, а также отчетливое и порой даже пророческое понимание целей и задач государства. В эту эпоху сплоченность и солидарность крестьянства были прямыми проявлениями его политического сознания и организованности. Основными детерминантами крестьянского сопротивления служили обоснованные опасения, касавшиеся прежде всего соблюдения справедливости и наличия средств к существованию, к которым добавились стихийный гнев, отчаяние и ярость. Крестьянские идеи справедливости были неотъемлемой частью народного протеста23. Коллективизация являлась насилием -прямым покушением на привычные нормы сельской власти и управления, на идеалы общинной солидарности и соседства, а порой

и просто на правила человеческой порядочности. Поддержка коллективизации внутри общины равнялась надругательству над сельскими идеалами взаимной поддержки и помощи, поэтому возмездие стало ключевым производным от справедливости в мотивации актов крестьянского сопротивления. Что еще важнее, коллективизация также представляла угрозу для крестьянского хозяйства и выживания общины. Борьба за существование в первую очередь определяла формирование крестьянской политики и отношений с властью24, она же была главной заботой и предметом ответственности деревенских женщин, игравших доминирующую роль в реакции крестьянства на вызовы коллективизации, как и везде, где речь шла о выживании деревенских жителей. Сущность и причины крестьянского сопротивления коллективизации, таким образом, в значительной степени «типичны» для этого класса, специфический характер носят его источник, контекст и форма.

В качестве еще одного компонента культуры сопротивления выступают его формы. Наряду с содержанием и предпосылками сопротивления, формы его определялись обычными заботами крестьян, способами их бытия и действия, которые часто представлялись сторонним наблюдателям иррациональными и хаотичными, но имели свою собственную логику и в большинстве случаев вырабатывались в течение долгого времени как методы спора с властью. Традиция сама по себе стала для крестьян ресурсом легитимации и мобилизации в поисках обоснования своих интерпретаций политики государства и ответов на нее25. Крестьяне пускали в ход привычный арсенал: распространение слухов, бегство, сокрытие зерна и целый ряд прочих активных и пассивных форм сопротивления, выбор которых обусловливался их эффективностью и реакцией со стороны властей. Все подобные формы характеризовались прагматизмом, гибкостью и приспособляемостью - каждое из этих качеств представляло жизненно важный ресурс в противостоянии могущественному и репрессивному государству. Крестьяне обращались к насилию лишь как к последнему средству, когда отчаяние и жажда мести достигали такого уровня, что толкали их на открытый конфликт. Часто обычные собрания, демонстрации и прочие методы взаимодействия с советской властью в результате ее жестких действий перерастали в акты насилия26. По большей же части крестьянское сопротивление в его различных формах реализовалось по привычным ритуализованным сценариям, повторявшимся снова и снова благодаря своим организационным и тактическим преимуществам в противоборстве с властью.

Антитетическая природа крестьянской культуры и сопротивления наиболее ярко выражалась через метафору и символическую инверсию, которые служили «формой формы», т. е. проводниками многих

специфических типов протеста. Дискурс крестьянского бунта возник в мире слухов, где отношение к политике государства и поведению его агентов символизировалось понятиями апокалипсиса и крепостного права. Первое из них переворачивало привычные представления о коммунистическом мире, приравнивая государство к Антихристу, а второе намекало на то, что коммунисты в конечном счете предали идеалы революции. Массовое уничтожение и распродажа имущества (разбазаривание) служили еще одной формой инверсии - тем самым крестьянство как будто делало широкомасштабную попытку уничтожить «классы» в деревне путем социального и экономического выравнивания. Террор против должностных лиц и активистов в буквальном смысле менял местами субъект и объект политической власти. Обман, еще одно из основных средств сопротивления, представлял собой постоянное жонглирование силой и слабостью в попытках одурачить власти, скрыть что-то или избежать чего-то. Самое, пожалуй, главное: центральная роль женщин в организации крестьянского сопротивления свидетельствовала не только об инверсии властных отношений между государством и крестьянством, но и о ниспровержении традиционного патриархального порядка при полном отрицании норм повиновения и подчинения. Инверсия властных отношений, смена образов и ролей вкупе с контридеологией обеспечивали оправдание, легитимацию и мобилизацию сопротивления, поддерживали его с помощью символики бинарных оппозиций между государством и крестьянством, вновь являя миру крестьянскую культуру сопротивления27.

Крестьянская культура сопротивления существовала и развивалась отнюдь не в вакууме. Ее развитие можно рассматривать как форму ответного протеста против строительства государства и доминирующей культуры эпохи коллективизации, а также во многом, хотя и не во всем, как попытку сохранения статус-кво28. Однако крестьянская «политика» сводилась к простому реагированию. Крестьянское сопротивление было тесно связано с событиями в стране и политикой центра. Крестьянство идентифицировало себя как особую культуру или класс в оппозиции и конфликте с другими классами и (в данном случае) с государством. Его сопротивление «согласовалось» с репрессиями со стороны властей. Таким образом, изучение крестьянского сопротивления - в равной мере исследование и крестьянства, и государства, взаимодействующего с ним. Крестьянское сопротивление в эпоху коллективизации поочередно становилось причиной то радикализации, то модификации государственной политики. Разбазаривание и самораскулачивание, например, сыграли важную роль в эскалации темпов коллективизации и раскулачивания: местные власти старались воспрепятствовать массовому забою скота и бегству кресть

ян путем увеличения масштабов репрессий и их ужесточения. Тем не менее в начале марта 1930 г., когда насилие в деревне начало угрожать и стабильности в государстве, и весеннему севу, Сталин объявил о временном приостановлении кампании по коллективизации. Пассивное сопротивление, без сомнения, оказывало наиболее значимое и устойчивое влияние на государственную политику, снова и снова вынуждая государство вносить поправки в некоторые из наиболее радикальных планов преобразований, особенно после голода 1932-1933 гг. На протяжении рассматриваемого в нашем исследовании периода крестьянство действовало отнюдь не само по себе, а в соответствии с политикой государства и не только реагировало, но и оказывало влияние на эту политику29. Более того, крестьянское сопротивление было в высшей степени созидательной силой, его основные формы эволюционировали и трансформировались в ритуализованные сценарии и тактические приемы в повседневных отношениях с властью.

Постоянное внимание в данной работе уделяется государству. Его доминирующее положение в социально-политической структуре сталинизма и сама природа используемых источников, в основном официального происхождения, заставляют историка рассматривать крестьянскую политику сквозь призму государства. Впрочем, как отмечал Дэвид Уоррен Сабиан в другом контексте, «то, что касается источников, - не обязательно слабость. Документы, показывающие крестьян с точки зрения правителей или их представителей, начинают с отношений доминирования... Цель заключается в том, чтобы изучить структуру крестьянских представлений в рамках динамики власти и иерархических отношений»30. Поэтому исследование крестьянского сопротивления тесно связано с государственным дискурсом, языком и ментальностью сталинизма, превратившими крестьян во врагов и искажавшими подлинную сущность их «политики». Такие слова и выражения, как «кулак», «контрреволюция», «саботаж», «измена», «разбазаривание», «самораскулачивание», «перегибы», «массовые беспорядки», «бабьи бунты» и сотни других (обо всех мы в свое время поговорим) затрудняют нашу работу, отчасти заглушая голоса крестьян. Порой нам ничего не остается, как брать их на вооружение, наделяя тем самым весом и актуальностью, которых они, скорее всего, не имеют, по крайней мере в буквальном смысле. Однако семиотический подход к использованию этой терминологии может оказать ценную помощь для понимания доминантных голосов и государства. Если государство и накрывает в этом исследовании крестьянство своей тенью, то это связано с тем, что крестьянская культура сопротивления зависела от государства, развиваясь как часть сталинизма и вопреки ему, получая свою динамику от гражданской войны, развязанной государством против крестьянства.

Широта и масштабность крестьянского сопротивления - т. е. само существование того, что я называю крестьянской культурой сопротивления, - говорят об относительной автономии крестьянства в рамках сталинского «государства-Левиафана» и постоянстве ключевых характеристик крестьянской культуры, политики и общины во время и даже после коллективизации советского сельского хозяйства. Стойкость и выносливость крестьянства, взгляд на коллективизацию как на гражданскую войну, как на столкновение культур позволяют оспорить как тоталитарную модель с акцентом на атомизацию общества, так и более позднюю исследовательскую традицию, заложенную Моше Левином, который говорит о «рыхлом обществе», неспособном образовывать сплоченные классы, готовые защищать свои интересы и оказывать сопротивление государству31. Постулируя существование крестьянской культуры сопротивления, данное исследование не ставит целью возродить старое историографическое представление о расколе на «мы и они» в российском (а позже и в советском) обществе, оно скорее предполагает, что дихотомия государства и общества (по крайней мере крестьянского) «снизу» рассматривалась как непреложная данность, однако представляла собой не столько социально-политическую реальность, сколько семантическое оружие сопротивления и взгляд на господствующие силы со стороны подчиненных. Если угол зрения смещается на положение крестьянства в обществе, его отношения с государством, содержание и форму его сопротивления, то советское общество уже не кажется таким отклонением от нормы, каким его обычно изображают. В то же время специфика общего и индивидуального опыта коллективизации вписывается в более широкую историческую картину, и становится ясно, что общие последствия великого крестьянского бунта и его кровавого подавления оказали непосредственное влияние на диалектику и ужесточение сталинизма, в значительной мере образуя подоплеку событий 1937 года.

ПОСЛЕДНИЙ И РЕШИТЕЛЬНЫЙ БОЙ:

КОЛЛЕКТИВИЗАЦИЯ

КАК ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Никогда еще дыхание смерти не носилось так непосредственно над территорией Октябрьской революции, как в годы сплошной коллективизации. Недовольство, неуверенность, ожесточение разъедали страну. Расстройство денежной системы; нагромождение твердых цен, «конвенционных» и цен вольного рынка; переход от подобия торговли между государством и крестьянством к хлебному, мясному и молочному налогам; борьба не на жизнь, а на смерть с массовыми хищениями колхозного имущества и с массовым укрывательством таких хищений; чисто военная мобилизация партии для борьбы с кулацким саботажем после «ликвидации» кулачества, как класса; одновременно с этим: возвращение к карточной системе и голодному пайку, наконец, восстановление паспортной системы - все эти меры возродили в стране атмосферу, казалось, давно уже законченной гражданской войны.

Л. Троцкий. Преданная революция

Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень... и место их займет новое племя - грамотных, разумных, бодрых людей.

М. Горький. О русском крестьянстве

Когда коммунистическая партия официально приступила к проведению политики сплошной коллективизации, она провозгласила, что страна находится на пороге великих перемен. С помощью коммунистов из числа горожан и рабочих государство намеревалось «построить» социализм в селе. Коллективизация должна была обеспечить победу на «хлебном фронте» (а значит, и на фронте промышленном). Целью «социалистического преобразования крестьянства» называ

лись «устранение противоречий между городом и деревней» и искоренение сельской неграмотности. Однако пропаганда того времени рассказывала далеко не обо всем. Ничего не сообщалось о наступлении на культуру и автономию крестьянства или о бесчеловечных методах, которыми власти собирались осуществлять это великое преобразование. В обществе эти аспекты коллективизации были отражены, например, в распространенных призывах «преодолеть отсталость деревни», «ликвидировать идиотизм деревенской жизни», а также в менее распространенном, но пугающем рефрене «большевики - не вегетарианцы»1. Большинство целей и ожидаемых результатов коллективизации были скрыты от широкой общественности.

По выражению Джеймса Скотта, публичная формулировка задач коллективизации представляла собой «официальный протокол» доминантной стороны2. Этот «официальный протокол» служил ширмой, за которой скрывался «тайный протокол», обнаруживавший истинную сущность великого преобразования - борьбу за экономические ресурсы (в основном за хлеб) и культурное противостояние. Не все коммунисты отличали скрытое от явного, и компартия зачастую действительно была убеждена в своих словах - лицемерие шло рука об руку с заблуждением. Официальный сталинский дискурс (как и большинство государственнических идеологий) использовался в том числе как средство создания логичных и политически привлекательных концептов для объяснения и оправдания зачастую жестоких реалий - идеология была инструментом в руках государства. При столкновении действительности с идеологией, дабы поддержать баланс между правдой, верой (притворной или искренней) и реальностью, шли в ход разоблачение попыток теоретического ревизионизма, изменения курса, сохранявшие, как доводилось до общего сведения, преемственность с генеральной линией, толки об извращении догмы в виде «перегибов», «ошибок» и «уклонов». Если сдвинуть в сторону занавес «официального протокола», то откроется другая сторона коллективизации - тайный протокол партии, т. е., по словам Скотта, «методы и притязания ее правления, которые она не может признать открыто»3.

Большинство крестьян не обманывались «официальным протоколом» государства и не верили ему. Для них коллективизация была апокалипсисом, войной между силами добра и зла. Советская власть, которую олицетворяли государство, город и городские кадры кол-лективизаторов, выступала в роли Антихриста, сделавшего колхоз своей вотчиной. Крестьяне видели в коллективизации не только битву за хлеб или строительство такой абстрактной и аморфной вещи, как социализм. Они воспринимали ее как наступление на свою культуру и образ жизни, как грабеж, несправедливость - и ошиба

лись. Это была борьба за власть, попытка подчинения и колонизации сельского населения, чья судьба в ходе советской истории все сильнее напоминала участь покоренного народа на оккупированной территории. Если перестать смотреть на коллективизацию через искажающую очертания линзу официальной пропаганды, убеждений и восприятий, то она представляет собой столкновение культур, гражданскую войну.

Первобытная мужицкая темнота

История отношений государства и крестьянства с момента революции 1917 г. - это история непрекращающейся борьбы двух культур. Коммунисты представляли городской рабочий класс (в абстракции)4, атеистическую, технологическую, детерминистскую и, по их понятиям, современную культуру, а крестьянство (с точки зрения коммунистов) представляло их противоположность, отрицание всего, что считалось современным. Еще до того, как стать большевиками, а тем более коммунистами, русские марксисты в глубине души были настроены против крестьянства. Прославляя бога прогресса, который, по их мнению, приговорил крестьянство к социальному и экономическому вырождению, они отвергали саму идею существования самостоятельной крестьянской культуры и считали деревню лишь питательной средой для зарождения рабочего класса5. Элементы детерминизма и волюнтаризма6, явно присущие российскому марксистскому и особенно большевистскому менталитету, которые привели большевиков к победе в октябре 1917 г., проецировались на партию, превращая ее в главную движущую силу истории. История должна была коваться партией, которая сама себя провозгласила авангардом политики, прогресса и революционной правды. Ожесточение после нескольких лет войны, революции и гражданской войны вкупе с абсолютной нетерпимостью и прагматичностью, свойственными большинству дореволюционной российской интеллигенции, из которой вышли большевики, сформировали партию, готовую и твердо намеренную вступить в «последний и решительный бой», как говорил Ленин7. В узком смысле имелся в виду бой с кулаками - фермерами, которые вели капиталистическое хозяйство и, как утверждала пропаганда, угнетали бедняков и середняков, союзников рабочего класса. На деле же этот бой велся против всего крестьянства и был призван ускорить ход истории, приблизить предопределенное исчезновение этой будто бы примитивной, несовременной социальной формы.

Советская власть опиралась на «диктатуру пролетариата и бедноты»8. В 1917 г., когда большевики отстаивали революционные цели

крестьянства как свои собственные, Ленин заявил, что «коренного расхождения интересов наемных рабочих с интересами трудящихся и эксплуатируемых крестьян нет. Социализм вполне может удовлетворить интересы тех и других»9. На самом деле диктатура и «союз», ее породивший, сочетали противоположные цели, которые вскоре вступили в конфликт. По-другому быть и не могло, учитывая противоречивый характер Октябрьской революции - революции «рабочего класса» в аграрной стране, где пролетариат составлял чуть более 3 % населения, а крестьяне - не менее 85 %. Большевистская революция была предприятием городского рабочего класса, организованным крайними экстремистами из числа радикальной интеллигенции. Лев Крицман, крупный ученый-марксист, исследовавший крестьянство в послереволюционные годы, заявлял, что на самом деле в 1917 г. произошли две революции - городская (социалистическая) и деревенская (буржуазная или антифеодальная)10, имевшие различные, прямо противоположные цели. После волны насильственной экспроприации и раздела помещичьих земель крестьяне хотели одного - чтобы их оставили в покое, дали им возможность процветать и распоряжаться произведенной продукцией так, как они сочтут нужным11. Некоторые из них, возможно, и разделяли социалистические устремления города, но у большинства принципы коллективизма вызывали отторжение. Коммунистические классовые концепты нелегко было интерпретировать для применения в крестьянской культуре.

Справедливость выводов Крицмана стала очевидной во время Гражданской войны в России, когда город выступил против деревни, совершая жестокие набеги на села с целью захвата хлеба, забирая крестьянских сыновей в Красную армию. Компартия вела войну с помощью недавно созданной революционной армии и жестких внутриполитических мер, которым иногда дается общее название «военный коммунизм». После Первой мировой войны торговля зерном в стране пришла в упадок, резко подскочила инфляция, развалились сети поставок и распределения. К моменту прихода большевиков к власти во всей системе торговли и поставок наступила полная разруха. Вскоре партии пришлось прибегнуть к насильственной реквизиции хлеба, чтобы прокормить город и армию12. На начальных этапах Гражданской войны коммунисты стремились обеспечить систему централизованных поставок зерна путем образования комитетов бедноты (комбедов). В теории комбеды должны были объединить бедных против богатых, чтобы спровоцировать классовую войну в деревне. Предполагалось, что бедняки станут помогать продотрядам в поиске хлеба, а взамен получать его часть. В реальности создание комбедов окончилось полным провалом. Крестьяне ненавидели чужаков, вмешива

ющихся в их дела. Большинство бедняков воспринимали определение «бедный» как оскорбление, а не как привилегированную классовую характеристику. Все крестьяне общими усилиями старались сохранить у себя как можно больше хлеба, который они с таким трудом вырастили. В результате большинство деревень упорно не поддавались попыткам партии расколоть их общество и оказывали ей сопротивление как единое целое13.

Хлеб стал центральным вопросом, вызывавшим больше всего разногласий в союзе рабочих и бедных крестьян. Ленин признал этот факт еще в мае 1918 г., сказав, что независимо от своего социального статуса «все владельцы хлеба, имеющие излишки хлеба и не вывозящие их на станции и в места сбора и ссыпки, объявляются врагами народа»™. Здесь нет речи о традиционном ленинском разделении крестьянства на бедняков, середняков и кулаков. Ведь провинились не только кулаки, которые теоретически являлись классовыми врагами и контрреволюционерами. Поэтому политический статус определялся действиями, и Ленин провозгласил «беспощадную, террористическую борьбу и войну против крестьянской и иной буржуазии, удерживающей у себя излишки хлеба»15. Любой крестьянин мог стать врагом народа, если его действия противоречили политике партии. Ленин объяснял это кажущееся противоречие с точки зрения классовой теории тем, что «крестьянская среда настроена по-кулацки»16. А кулаки для него были нечистью, нелюдями. Он называл их «жадным, обожравшимся, зверским кулачьем», «самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами», «пауками», «пиявками», «вампирами», объявлял «беспощадную войну против кулаков» и восклицал: «Смерть им!»17

Комбеды были в основном упразднены еще до конца 1918 г. Провал этой классовой политики вынудил Ленина, по крайней мере формально, перенести внимание с бедняков на середняков, но он продолжал считать кулаков главными врагами партии и поддерживать принудительную реквизицию хлеба. В своем выступлении в марте 1919 г. Ленин заявил: «Кулак непримиримый наш враг. И тут не на что надеяться, кроме как на подавление его. Другое дело средний крестьянин, это не наш враг». В то же время, проводя такие социальные различия между крестьянами, Ленин по-прежнему рассматривал крестьянскую политическую активность, противоречащую интересам советской власти, как кулацкую. Например, бунты против продразверстки он упорно называл не крестьянскими, а кулацкими18.

Середняков, которые после революции составляли большинство крестьян, обозначали как «колеблющийся» слой19. По социальному типу середняк, с одной стороны, был мелким хозяином, с другой -работником. Поэтому его социально-экономические интересы не

слишком вписывались в рамки коммунистической классовой теории. Проблему разрешили, приписав середняку двойственную политическую природу, которая соответствовала бы его двойственной социально-экономической природе. Середняк, в зависимости от своих интересов и обстоятельств, мог либо объединить силы с кулаком и контрреволюцией, либо принять сторону бедняка и революции. Стало быть, задача партии заключалась в том, чтобы помочь середняку осознать его подлинные интересы. Крестьян, неспособных сделать это самостоятельно, так же как и рабочих, следовало воспитывать. По словам Ленина, «всякий крестьянин, который сколько-нибудь развит и из первобытной мужицкой темноты вышел, согласится, что другого выхода нет» (кроме как отдать хлеб советской власти)20. Он полагал, что «все сознательные, разумные крестьяне, все, кроме мошенников и спекулянтов, согласятся, что надо отдать в ссуду рабочему государству все излишки хлеба полностью»21. Из подобных заявлений вытекало, что несознательный крестьянин мог и не отдать свой хлеб. В данном случае политические действия крестьянина определяли его социально-экономический статус, т. е. сознание определяло бытие.

Благодаря субъективному определению класса и представлению о колеблющемся середняке Ленин нашел способ, с помощью которого большевистские классовые категории могли фактически преодолеть культурное препятствие. Такое понимание класса было абстракцией, конструктом, созданным партией, но оно позволяло коммунистам на теоретическом уровне примирить свои действия со своими идеями. Это искажение теории перенесло некоторые аспекты «тайного протокола» в «официальный», дав партии право открыто привлекать на свою сторону бедняков, когда представлялось возможным, и основания обращаться с середняками - т. е. с большинством крестьян - как с врагами, если те выступали против ее политики.

Данный подход стал одной из теоретических основ будущей сталинской войны против крестьянства. Между тем Ленин видел окончательный выход из положения и решение крестьянского вопроса в исчезновении крестьянства: «Чтобы уничтожить классы, надо... уничтожить разницу между рабочим и крестьянином, сделать всех -работниками». Однако, в отличие от Сталина, даже в эпоху Гражданской войны он был вынужден добавить, что переделка крестьянства будет «чрезвычайно длительной»22.

В полной мере последствия культурного разрыва с крестьянством и пагубной политики времен Гражданской войны проявились в конце 1920 - начале 1921 г., когда партия обнаружила, что оказалась в изоляции от крестьян и рабочих, а Советское государство, похоже, балансирует на краю пропасти. В городах повсеместно вспы

хивали волнения среди рабочих; в деревне угрожающие масштабы принимали крестьянские восстания на Тамбовщине, в Сибири и на Украине. Последний и символичный удар нанесло режиму в начале 1921 г. восстание моряков военно-морской базы в Кронштадте, долгое время служившей бастионом и опорой большевиков. Ленину пришлось отступить и отказаться от политики эпохи Гражданской войны.

На X съезде партии в марте 1921 г. Ленин представил свою новую экономическую политику (НЭП). НЭП был отступлением от прежнего курса, и прежде всего уступкой крестьянству. Ненавистная продразверстка отменялась, вместо нее вводился натуральный, а позже денежный налог. Легализовалась частная торговля, проводилась обширная денационализация, не затронувшая только важнейшие отрасли промышленности, банки и внешнюю торговлю. В итоге НЭП принял форму своего рода смешанной экономики, рыночного социализма. На X съезде Ленин признал, что «интересы этих двух классов [рабочих и крестьян] различны, мелкий земледелец не хочет того, чего хочет рабочий»23. Он также предостерег, что «только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах»24. Ленин извлек важный урок из Гражданской войны: чтобы сохранить свою власть, партия нуждалась в поддержке со стороны крестьянства, составлявшего большинство населения. Такую поддержку предоставляла смычка, т. е. союз рабочих и крестьян. По Ленину, советская власть могла продержаться до начала мировой революции только при условии сохранения смычки, пока в стране идет «строительство» социализма, т. е. проводится индустриализация. До конца своей жизни Ленин продолжал настаивать, что смычка - обязательное условие для выживания Советского государства.

В 1922 г. на XI съезде партии Ленин заявил, что необходимо «доказать, что мы ему [крестьянину] умеем помочь, что коммунисты в момент тяжелого положения разоренного, обнищалого, мучительно голодающего мелкого крестьянина ему сейчас помогают на деле. Либо мы это докажем, либо он нас пошлет ко всем чертям. Это совершенно неминуемо»25. Ленин придерживался умеренной тактики в отношении крестьянства после Гражданской войны не ради блага самих крестьян, а стремясь обеспечить выживание советской власти. Он оставался приверженцем социализма как в городе, так и в деревне, и преобразования крестьянской России, однако уверился в том, что единственный способ изменить крестьянина - действовать убеждением: «Дело переработки мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков есть дело, требующее поколений»26. В своих последних статьях Ленин доказывал, что необходимая предпосылка

преобразования крестьянства - культурная революция, прежде всего всеобщая грамотность. Затем, утверждал он, сельскохозяйственная кооперация, которая удовлетворит материальные интересы крестьянина, прививая ему коллективизм, предоставит базу для развития социализма в деревне27.

В 1923 г. Ленин написал, что НЭП рассчитан на целый исторический период - в идеале на десять или двадцать лет28. Он оставил партии весьма двусмысленное наследие. С одной стороны, Ленин был сторонником постепенной эволюции в сторону социализма в деревне; с другой - крестьянство, по его мнению, само по себе не могло встать на путь социализма и инициативу в его построении на селе надлежало взять на себя сознательным агентам истории, а именно партии и рабочему классу. Как и неоднозначный труд Ленина «Что делать?», концепция НЭПа не давала ответа на вопрос, что предпринять, если крестьянин отвергнет перемены и социализм. К тому же в классовой логике ленинского взгляда на крестьянство содержался фундаментальный порок. Высказывания Ленина о том, что действия крестьян, противоречащие политике коммунистической партии, можно расценивать как кулацкие, наряду с утверждениями, что его отношение к крестьянству основано на научном марксистском классовом анализе, впоследствии оформились в концептуальную модель, которую его преемники использовали во время коллективизации, когда Сталин развязал войну против всего крестьянства. Сочетание субъективности большевистских классовых категорий и железного исторического детерминизма (на деле оборачивающегося произволом) образовало мощную и смертоносную гремучую смесь, позволив партии присвоить себе роль проводника исторического предопределения. Псевдонаука, на которую она опиралась, была способна представить любую оппозицию социально-экономически обусловленным голосом врагов народа, кулаков и контрреволюционеров, обреченных на уничтожение «передовыми силами истории». Хотя в своих последних работах Ленин предупреждал партию, что политика в отношении крестьянства должна быть осторожной - и нет причин не воспринимать его слова всерьез, - его наследие было полно противоречий и в дальнейшем обеспечило коллективизации теоретическую базу.

Насаждение социализма

Большинство коммунистов считали новую экономическую политику отступлением. Часто это время изображается как «золотой век» крестьянства, но в действительности НЭП стал выглядеть золотым веком только из-за крепостных стен колхозов 1930-х гг. В 1920-е гг.

крестьяне продолжали страдать от грабительских действий государства, централизующегося, модернизирующегося и лишь временно и частично умерившего свои аппетиты. Хотя государство вмешивалось в дела крестьян меньше, чем когда-либо ранее в их истории, оно по-прежнему вымогало у них дань, совершая частые и порой жестокие налеты на деревню, взимая налоги, отбирая хлеб и, как следует из крестьянских жалоб, подрывая моральные устои и веру деревенской молодежи. Сельское начальство нередко применяло к крестьянству крутые меры времен Гражданской войны, особенно в начале 1920-х гг., несмотря на видимость гармонии между классами. После смерти Ленина план кооперации лелеяли как единственное решение крестьянского вопроса. Однако мало что было сделано, чтобы поддержать крестьян, заинтересовавшихся кооперативами; более того, кооперативные предприятия столкнулись с угрозой быть заклейменными как кулацкие, если становились слишком эффективными. Союзнику партии бедняку в эти годы оказывалась лишь некоторая идеологическая поддержка. В основном НЭП, согласно Моше Левину, являлся политикой «дрейфа»29. Партия была слишком поглощена фракционными столкновениями и борьбой за власть после смерти Ленина, чтобы уделять серьезное внимание сельскому хозяйству. Крестьянство попадало в поле зрения партии в те моменты, когда очередная левая оппозиция воскрешала призрак кулацкой угрозы, заявляя, что благодаря чрезмерному расширению НЭПа развивается сельский капитализм. Так как после широкомасштабного социального выравнивания времен революции и Гражданской войны социальная стратификация на селе в 1920-е гг. была весьма незначительной, вполне можно допустить, что реальную проблему представляли сила и дальнейшее существование крестьянской России.

Главным экономическим приоритетом партии во время НЭПа была индустриализация страны, для многих коммунистов равнозначная строительству социализма. В 1920 г. Ленин провозгласил: «Коммунизм - это есть Советская власть плюс электрификация всей страны»30. В течение 1920-х гг. коммунизм отождествлялся со стремительной и широкомасштабной индустриализацией государства: понятие строительства социализма стало означать просто строительство, и чем более крупное и современное, тем лучше. Однако с индустриализацией приходилось подождать, пока не будет восстановлена экономика, сильно пострадавшая за годы войны. Предполагалось, что при НЭПе расширение торговли хлебом даст необходимую прибыль, которая, в свою очередь, позволит финансировать промышленное развитие страны и обеспечит крестьянству уровень доходов, достаточный для создания внутреннего рынка потребления товаров из промышленного сектора. Чтобы промышленность получала чис

тую прибыль, необходимо было обратить условия торговли против крестьянства, назначив более высокие цены на промышленные товары и более низкие - на продукцию сельского хозяйства. В 1923— 1924 гг. «ножницы цен» привели к кризису перепроизводства в промышленности и нежеланию крестьян продавать зерно. В результате партии пришлось снизить цены на промышленные товары, проведя серию реформ в сфере индустрии. Последовавшее за этим «закрытие ножниц», судя по всему, вызвало снижение темпов роста промышленности, и к 1927 г. страна начала испытывать недостаток фабричных товаров, ставший серьезным препятствием для торговли между городом и деревней.

Вставшая перед партией дилемма не была новой для экономического развития России. Существовали абсолютно противоположные варианты ее решения: либо разрешить крестьянству обогащаться, создать процветающее сельское хозяйство и благодаря сбалансированному росту и социальной стабильности постепенно получить необходимую для целей индустриализации прибыль, либо «прижать» крестьянство тяжелыми налогами, сохранять низкие цены на сельскохозяйственную продукцию и расширять экспорт зерна, что позволило бы в короткие сроки накопить капитал и быстро провести индустриализацию, а уж затем перенаправить средства в сельское хозяйство. В любом случае крестьянство рассматривалось главным образом как экономический ресурс, ко всему прочему еще и создававший проблемы; по сути, к нему относились почти как к внутренней колонии. В середине 1920-х гг. Е. А. Преображенский, представитель левой оппозиции, требовал установить условия торговли, невыгодные крестьянству, и взимать с него «дань» для ускорения накопления капитала и индустриализации. Без всякой иронии он окрестил этот процесс «первоначальным социалистическим накоплением» в интересах советской власти, по аналогии с ненавистным Марксу «первоначальным капиталистическим накоплением». Н. И. Бухарин, ведущий теоретик партии и во многом наследник Ленина в приверженности к умеренной крестьянской политике, предостерегал, что это первоначальное социалистическое накопление создаст угрозу для смычки, приведет к массовому недовольству крестьян и их уходу с рынка, как произошло во время Гражданской войны. Бухарин опасался, что, если пренебречь интересами крестьянства, под угрозой окажется сама стабильность государства31.

Экономические дилеммы оттеснялись на второй план внеэкономическими факторами, во многом влиявшими на них. Как и раньше, баланс между двумя подходами определяла война или угроза войны, и именно вопросы политики и власти оказывали воздействие на принятие решений и выработку политического курса. В кон

це 1920-х гг. тяжелейший кризис НЭПа затмил блестящие теоретические построения Преображенского и Бухарина. В 1927 г. страну охватила «военная тревога», страх перед вооруженной интервенцией; власти взяли курс на установление режима чрезвычайного положения32. Государство стало напоминать осажденную крепость, находящуюся в состоянии гражданской войны и конфронтации со всем остальным миром. Сформировавшаяся в результате ментальность стала первым из многих слагаемых политической культуры сталинизма. Перед лицом военной угрозы форсированная индустриализация оказывалась жизненно необходимой для обеспечения безопасности страны.

Несмотря на хороший урожай, в 1927 г. объемы торговли зерном резко упали по целому ряду причин. Частично дело было в том, что крестьяне реагировали на угрозу войны точно так же, как и городские жители: они начинали делать запасы. Однако накопительство составляло только часть гораздо более фундаментальной проблемы. За 1920-е гг. уровень потребления среди крестьян вырос - они предпочитали больше есть и меньше продавать. Пожалуй, впервые за всю свою историю они могли себе это позволить, к тому же налогов с них брали меньше, чем до революции, а продажа хлеба давала слишком маленький доход. К 1927 г. «товарный голод» уничтожил большую часть мотивов для вывоза хлеба на рынок. Вдобавок после семи лет обильных урожаев и после кризиса, вызванного «ножницами цен», партия в 1926 г. снизила цены на хлеб, желая подстегнуть развитие промышленности, и таким образом лишила крестьян еще одного стимула продавать его. Результатом стал катастрофический дефицит государственных хлебозаготовок.

В городах цены на продовольствие резко взлетели вверх, повсюду образовались очереди, снова были введены продовольственные карточки. Воспоминания о голоде, царившем в городе во время Гражданской войны, не давали людям покоя. Угроза войны привела к распространению паники. Сталинская группировка в партии расценила действия крестьян как «кулацкую хлебную забастовку», сознательный и намеренный саботаж индустриализации и, следовательно, подрыв обороноспособности страны. Большинство западных исследователей убеждены, что возникшие трудности с хлебозаготовками могли быть разрешены просто административным повышением цен на хлеб33. Однако к тому времени проблема во многом перестала быть экономической. Кризис хлебозаготовок, обостряемый взрывоопасной «военной тревогой», спровоцировал появление настроений в духе Гражданской войны среди рядовых городских коммунистов и многих фабричных рабочих, приверженных к радикальным, максималистским решениям. Хотя помимо этого существовала масса других проб

лем, угроз и врагов, главной проблемой и препятствием для стремительного и тотального «великого перелома» в глазах партии стало крестьянство.

В 1928 г. партия приняла ряд, по ее уклончивому выражению, «чрезвычайных мер» в области хлебозаготовок. Тысячи коммунистов и фабричных рабочих из городов повалили в деревни, забирая там хлеб и отстраняя от дел местное начальство, которое к тому времени если и не выступало за НЭП, то, по крайней мере, привыкло к нему. Они закрывали рынки, ставили посты на дорогах, чтобы задерживать частных торговцев, и повсеместно применяли статью 107 Уголовного кодекса, направленную против спекуляции и сокрытия хлебных излишков. Понятия «спекуляция» и «сокрытие излишков» интерпретировались в широчайшем смысле, хлебозаготовительные отряды забирали зачастую все до последнего зернышка. Для крестьян чрезвычайные меры представляли собой возврат к принудительной продразверстке времен Гражданской войны. Репрессии и насилие стали повседневными картинами сельской жизни, когда кампания хлебозаготовок поколебала установленное благодаря НЭПу шаткое перемирие с крестьянством. Сталин выступил в роли главного поборника чрезвычайных мер во время своей поездки в Сибирь в начале 1928 г., где он набросился на местных коммунистов, которые, по его словам, не были по-настоящему обеспокоены голодом, угрожавшим городу и Красной армии, и боялись применять статью 10734. Новую жесткую линию приняла в штыки зарождавшаяся правая оппозиция во главе с Бухариным и Рыковым. Они доказывали, что чрезвычайные меры ведут к развалу смычки и угрожают самому существованию советской власти. Сталин, казалось, пошел на временный компромисс с правыми, отказавшись от чрезвычайных мер после апрельского пленума 1928 г., однако вернулся к ним в начале 1929 г., когда поток поставок хлеба из деревни снова прервался.

Хотя правая оппозиция яростно протестовала против возможной потери поддержки крестьянства в смычке, Сталин продолжал настаивать на том, что первостепенную роль в ней играет именно рабочий класс35. Еще в 1926 г. на собрании коммунистов Ленинграда он заявил: «Мы защищаем не всякий союз рабочего класса и крестьянства. Мы стоим за такой союз, где руководящая роль принадлежит рабочему классу»36. Для Сталина размычка (распад смычки) означала прежде всего срыв поставок зерна в город. Нарушение продовольственного снабжения и экспорта зерна грозило провалом индустриализации и утратой поддержки партии рабочим классом, что нанесло бы опасный удар по обороноспособности страны37. Растущие цены на хлеб легли бы тяжким бременем на рабочий класс и привели бы

к смычке с богатыми и размычке с бедными рабочими и крестьянами38. Сталин определил цели смычки как «усиление позиций рабочего класса», «обеспечение руководящей роли рабочего класса внутри этого союза» и «уничтожение классов и классового общества»39. В другой раз он заявил, что цель смычки - «сблизить крестьянство с рабочим классом», переделать крестьянство и его психологию и «подготовить, таким образом, условия для разрушения классов»40. В одной из последующих речей он доказывал, что смычка полезна, только если она направлена против капиталистических элементов и используется как средство усиления диктатуры пролетариата41. Для Сталина крестьянство играло роль союзника лишь постольку, поскольку служило интересам диктатуры пролетариата. Когда страна в середине 1920-х гг. начала испытывать острую нехватку хлеба, он пришел к выводу, что крестьянство перестало быть подходящим партнером по смычке и пора окончательно разрешить проклятый крестьянский вопрос.

Начиная с 1927 г. Сталин стал все чаще говорить о том, что единственное решение проблемы хлебозаготовок - создание колхозов. По его мнению, крестьянство было обязано платить дань для нужд индустриализации и снабжения продовольствием города и армии, а колхозы -лучший способ сбора этой дани в максимальном объеме. Дань, однако, следовало взимать не только с кулаков. На пленуме ЦК в апреле 1929 г., когда Сталин излагал свое представление об этом, голос из зала прервал его замечанием, что середняков трогать не надо. Сталин резко ответил: «Не думаете ли вы, что середняк ближе к партии, чем рабочий класс? Ну и марксист вы липовый»42. Сталинский марксизм обращал город против деревни, рабочих против крестьян.

Тем не менее, когда речь шла о крестьянстве, Сталин продолжал пользоваться марксистско-ленинским классовым языком. Например, он говорил о росте слоя кулаков, обострении классовой борьбы в деревне, о разделении крестьянства на бедняков, середняков и кулаков. С официальной точки зрения, именно кулак «вел подрывную деятельность» и занимался «тайными происками» против советской экономической политики. Сталин неизменно настаивал на том, что было бы «ошибкой» думать, будто смычка может существовать в любой форме. Он поддерживал только ту смычку, «которая обеспечивает победу социализма». Связывая НЭП со смычкой, он говорил: «И если мы придерживаемся нэп, то потому, что она служит делу социализма. А когда она перестанет служить делу социализма, мы ее отбросим к черту. Ленин говорил, что нэп введена всерьез и надолго. Но он никогда не говорил, что нэп введена навсегда»43.

Сталин отвергал мысль, что деревня последует за городом в социализм «самотеком». «Социалистический город, - утверждал он,

может вести за собой мелкокрестьянскую деревню не иначе, как... преобразуя деревню на новый, социалистический лад»44. Согласно Сталину, это преобразование следовало осуществлять путем насаждения колхозов и совхозов в деревне. Позже он будет говорить о том, как большевики «повернули середняка на путь социализма»45. Однако, хотя кулакам (подлежащим «ликвидации») не разрешалось вступать в колхозы, социально-политические противоречия там должны были остаться, включая индивидуализм и «кулацкие пережитки». Предполагалось, что «элементы классовой борьбы»46 будут существовать в колхозах даже в отсутствие кулаков.

Хотя Сталин и утверждал, что предан марксистско-ленинским понятиям класса и классовой борьбы в деревне, он явно считал основными противниками в этой борьбе рабочих и крестьян, город и деревню. Как и Ленин, он полагал, что статус кулака определяется политическим поведением и ликвидация классов завершится полностью, только когда крестьянство прекратит свое существование. В представлении обоих лидеров смычка должна была обеспечить окончательное уничтожение классов. Однако теоретический подход Сталина, в сравнении с ленинским, меньше страдал софистикой и двусмысленностью. Наиболее четко официальные и тайные «протоколы» партии сходились воедино в рукописях и речах Сталина. В известной степени Сталин был ближе к реальности, чем Ленин и другие партийные лидеры. Там, где они приходили в затруднение, он полностью преуспел, сблизив понятия культуры и класса. Ему это удалось, поскольку он рассматривал крестьянство как единую сущность, как класс, неделимый на марксистские социальные категории. Сталин распространил ленинскую теорию колеблющегося середняка на все крестьянство, определяя его в целом просто как мелкого производителя. Подобный подход допускал, что крестьянство могло вступить в политический союз как с революцией и диктатурой пролетариата, так и с контрреволюцией и кулаком. Во время коллективизации крестьянство продемонстрирует единство интересов и целей в своем сопротивлении, которое послужит веским подтверждением необходимости сталинской революции на селе, поскольку позволит государству сконструировать определенный социальный облик крестьянства, по сути «окулачить» деревню, связывая любую оппозицию с кулацким социально-экономическим статусом. Для Сталина культура стала классом, а следовательно -и главным врагом. Его не испугают и неоднократные предостережения Ленина. Он вступит в войну против крестьянства, держа в памяти только ленинские слова о «последнем и решительном бое», «первобытной мужицкой темноте», «пиявках», «вампирах» и «беспощадной борьбе против кулаков».

Великий перелом

7 ноября 1929 г., в двенадцатую годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, Сталин в статье «Год великого перелома» объявил, что середняки начали в массовом порядке вступать в колхозы47. К тому моменту коллективизация резко ускорилась, значительно превысив те умеренные темпы, которые были запланированы для обобществления сельского хозяйства в декабре 1927 г. XV съездом партии, впервые поставившим коллективизацию во главу повестки дня48. На XVI съезде партии в апреле 1929 г. ЦК принял план для сельского хозяйства на первую пятилетку, предполагавший, что за 1932-1933 гг. коллективизация охватит 9,6 % крестьян, а за 1933-1934 гг. - 13,6 % (примерно 3,7 млн дворов). Эти цифры были пересмотрены в сторону увеличения в конце 1929 г., когда Госплан впервые призвал к коллективизации 2,5 млн крестьянских дворов за 1929-1930 гг., а затем Колхозцентр с последующим подтверждением Совнаркома постановил, что к концу 1929 - началу 1930 г. в колхозы должны быть включены 3,1 млн крестьянских дворов49.

На практике к 1 июня 1928 г. в колхозы вступили 1,7 % крестьянских хозяйств, а только за период с 1 июня по 1 октября 1929 г. это число увеличилось с 3,9 % до 7,5 %. Рост был особенно заметен в регионах - лидерах по производству зерна. Нижняя Волга и Северный Кавказ превзошли всех: к октябрю доля хозяйств, вступивших там в колхозы, достигла соответственно 18,1 % и 19,1 %50. Именно высокие темпы коллективизации в отдельных регионах и лежали в основе слов Сталина о середняках, пошедших в колхозы; при этом он утверждал, что большинство крестьян готовы к коллективизации. На деле же в колхозы в основном вступали бедняки. И хотя «снизу», очевидно, наблюдался некоторый подлинный энтузиазм, при проведении кампаний на местах уже начали прибегать к силовым мерам в погоне за высокими показателями51.

Даже на этом этапе коллективизация в значительной степени насаждалась «сверху». Ее несли в деревню направляемые местными обкомами, с официального или неформального одобрения Москвы, районные должностные лица, городские коммунисты и рабочие. Продотряды, раньше охваченные стремлением собрать как можно больше хлеба, были полностью переброшены на проведение коллективизации52. В городах усилились антикрестьянские настроения, вызванные дефицитом хлеба, все новыми новостями о «кулацком саботаже» и уже давно тлеющей взаимной неприязнью города и села. Они охватывали прежде всего рядовых партийцев и заводских рабочих и находили все новых сторонников среди городского населения53. Поддержка со стороны государства, инициатива на местах

и неконтролируемые действия чиновников нижнего звена слились в одну равнодействующую силу, обеспечившую коллективизации постоянно ускоряющийся темп. «Успех» кампаний в регионах придал Москве необходимый импульс, позволив еще больше ускорить коллективизацию, что привело к постоянному и ожесточенному состязанию между центром и периферией за лучшие результаты. Реальные достижения опережали запланированные, планы постоянно переписывались, дабы отразить темпы коллективизации и поднять планку еще выше.

Пленум ЦК в ноябре 1929 г. официально санкционировал сплошную коллективизацию, поручив разработку конкретных мер комиссии Политбюро, которая должна была собраться через месяц. В атмосфере всеобщего консенсуса и одобрения Пленум принял решение продвигаться вперед ускоренными темпами. Хотя некоторые влиятельные члены партии высказали свои опасения по поводу использования силы и недостаточной подготовленности к летне-осенней кампании (в особенности С. И. Сырцов, первый секретарь Сибирского крайкома ВКП(б), вдова Ленина Н. К. Крупская, которая говорила о потере «уверенности» в деревне, и делегаты с Украины С. В. Косиор и Г. И. Петровский), большинство секретарей крайкомов и обкомов горячо поддержали эту политику, заявили, что проблемы не столь серьезны, и пообещали провести коллективизацию за год-пол-тора. Г. Н. Каминский, глава Колхозцентра, и В. М. Молотов, правая рука Сталина, вместе с множеством сторонников неоднократно толкали делегатов пленума на крайности, призывая завершить коллективизацию к весне 1930 г. На призывы уделить больше внимания подготовке и планированию Сталин ответил: «Вы думаете, что все можно предварительно организовать?» Разговоры о «трудностях» он заклеймил как «оппортунизм»54.

Пока коллективизация набирала обороты, нарком земледелия И. А. Яковлев подключил декабрьскую комиссию Политбюро и ее восемь подкомитетов к подготовке планов по созданию колхозов и разработке колхозного законодательства. Комиссия призвала завершить коллективизацию в главных житницах страны через год-два, в остальных зерновых областях через два-три года, а в местностях с наибольшим дефицитом зерна - через три-четыре. Было решено взять за основу артель - промежуточную форму коллективного хозяйства, где обобществлялись земля, труд, тягловый скот и основной инвентарь, и сохранить частную собственность на принадлежащий семьям домашний скот, выращиваемый для собственных нужд. Любое расширение масштабов обобществления имущества крестьян, выходящее за рамки артели, должно было зависеть от их конкретного опыта и «роста в них убеждения в прочности, выгодности и пре

имуществе» колхоза. Средства производства, принадлежавшие кулакам, следовало экспроприировать (и затем передавать колхозам), а самих кулаков переселять или ссылать. Подкомитет по раскулачиванию докладывал, что «безнадежно пытаться разрешить кулацкую проблему выселением всей массы кулацкого населения в отдаленные края». Вместо этого к «ликвидации кулака как класса» рекомендовался разносторонний подход. Самых опасных кулаков надлежало арестовывать или отправлять в ссылку. Менее опасными считались кулаки второй категории, также подлежавшие ссылке, и третьей, которым предстояло работать на колхоз, будучи лишенными всяких прав, пока они не докажут, что «достойны» вступить в него. Под конец комиссия предостерегла от любых попыток тормозить коллективизацию или проводить ее «на бумаге»".

Комиссия Политбюро опубликовала 5 января 1930 г. ряд постановлений, предписывавших завершить коллективизацию еще быстрее: на Нижней и Средней Волге и Северном Кавказе к осени 1930 г. или самое позднее к весне 1931 г., во всех остальных зерновых регионах - к концу 1931 г. либо не позднее весны 1932 г. Об остальных областях ничего не говорилось. В постановлении также подчеркивалось, что артель будет основной формой колхоза, но не содержалось никаких подробностей о работе комиссии. Сталин ранее лично вмешался в этот вопрос, приказав убрать «детали» касательно артели, которые, по его мнению, следовало оставить в ведении Наркомата земледелия. Как он уже отмечал 27 декабря 1929 г. на конференции аграрников-марксистов, кулака необходимо было «ликвидировать как класс» и закрыть ему доступ в колхоз. Представляется, что инициатива по ужесточению требований к проведению коллективизации и пересмотру результатов работы комиссии в декабре принадлежала именно Сталину и некоторым радикально настроенным высокопоставленным членам партии. Их вмешательство привело к путанице в законах и почти полному игнорированию предостережений о том, что выбранный партией курс провоцирует насилие56. Судя по всему, Сталин и его группа все еще верили в минимальное планирование, в «революционную инициативу» масс (по сути, рядовых членов партии), которые сами должны были завершить коллективизацию. К моменту публикации постановлений показатели коллективизации в СССР подскочили с 7,5 % в октябре 1929 г. до 18,1 % в начале января 1930 г., а в регионах, лидирующих по производству зерна, были еще выше (на Нижней Волге - 56-70 %, на Средней Волге - 41,7%, на Северном Кавказе - 48,1 %). В течение января 1930 г. действительность продолжала опережать план. К 1 февраля 31,7 % всех дворов в СССР числились в составе колхозов, а в некоторых областях даже больше: в Московской - 37,1 %, в Центрально-

Черноземной - 51 %, на Урале - 52,1 %, на Средней Волге - 51,8 %, на Нижней Волге - 61,1 %, на Северном Кавказе - 62,7 %57.

Ликвидация кулака как класса (раскулачивание) шла по всей стране. Этому способствовал выпуск обкомами партии новых директив, опережавших московские и часто противоречивших им. Возглавляемая Молотовым комиссия Политбюро с 15 по 26 января 1930 г. пыталась привести в порядок законодательство по раскулачиванию. Как и в случае коллективизации, темпы раскулачивания к тому моменту намного превзошли первоначальные планы декабрьской комиссии Политбюро, а его методы сводились к насилию и грабежам. Комиссии Молотова пришлось реагировать на ускорение темпов кампании, попытаться взять ее под контроль центра, дабы избежать тотальной анархии и в то же время сохранить самый мощный импульс коллективизации58. Следуя рекомендациям декабрьской комиссии, было решено разделить кулаков на три категории. 60 тыс. глав хозяйств, отнесенных к первой, самой опасной категории, ожидали смертная казнь или заключение в концентрационные лагеря, а их семьи - экспроприация всего имущества, кроме самого необходимого, и ссылка в отдаленные районы страны. Еще 150 тыс. семей, представлявших, как считалось, меньшую угрозу, также подлежали ссылке с конфискацией имущества. Местом поселения для них назначались в основном Север (70 тыс. семей), Сибирь (50 тыс.), Урал (20-25 тыс.) и Казахстан (также 20-25 тыс.). Более полумиллиона семей из третьей категории должны были быть подвергнуты частичной конфискации имущества и переселены из родных мест. Понятие «кулак» толковалось достаточно широко и включало не только кулаков (сам по себе термин весьма двусмысленный) но и, говоря языком того времени, «белогвардейцев», бывших белых офицеров, бывших бандитов, возвратившихся на родину крестьян, активных членов церковных приходов и сект, священнослужителей и всех, кто «проявляет контрреволюционную активность». Общее число раскулаченных не должно было превысить 3-5 % населения. ОГПУ (Объединенное государственное политическое управление, или политическая полиция) получило разрешение на проведение арестов и депортаций. Около 50 % следовало раскулачить к 15 апреля, а весь процесс завершить через четыре месяца. Районным и сельским советам, беднякам и колхозникам поручалось составить списки кулаков и проводить экспроприацию. В конце января - начале февраля в директивы комиссии были включены указания избегать «подмены работы по коллективизации голым раскулачиванием» и не раскулачивать крестьян, среди родственников которых есть рабочие или солдаты59.

Коллективизация и раскулачивание уже давно вышли из-под контроля центра. Наделенные неограниченными полномочиями бри

гады коллективизаторов разъезжали по деревням с оружием в руках и под угрозой раскулачивания принуждали крестьян ставить подписи под заявлениями о вступлении в колхоз. При этом они не гнушались угрозами, побоями и даже пытками. На протяжении февраля темпы коллективизации продолжали расти, и к 1 марта она достигла 57,2 %. В некоторых областях ее масштабы просто потрясали: в Московской - 74,2 %, в Центрально-Черноземной -83,3 %, на Урале - 75,6 %, на Средней Волге - 60,3 %, на Нижней Волге - 70,1 %, на Северном Кавказе - 79,4 %60. За высокими показателями скрывался тот факт, что большинство колхозов того времени были «бумажными» в результате «замены социалистического соревнования спортивным азартом», который охватил областные и районные партийные организации, заставляя их «гнаться за процентом». Коллективизация зачастую сводилась лишь к составлению устава колхоза, назначению его председателя, обобществлению имущества (которое могло оставаться у владельца вплоть до предоставления колхозу необходимой земли) и террору.

Раскулачивание представляло собой отнюдь не фикцию. Хотя крестьян, получивших ярлык «кулака», первое время и не отправляли в ссылку, их активно выселяли из домов или вынуждали обменяться домами с бедняками, отбирали у них имущество (в том числе зачастую и предметы домашнего обихода, утварь, одежду), выставляли их на посмешище и позор перед всей деревней, как было в Псковском районе в «неделю сундука»61. Иногда раскулачивание проводилось «конспиративно»: глухой ночью бригады по коллективизации стучали в окна, вынуждая полуодетых жителей выбегать на улицу62. Часто у них отбирали все до нитки, включая детское нижнее белье и женские серьги. Так, в Сосновском районе Козловского округа Центрально-Черноземной области окружной начальник приказал своим работникам «раскулачивать так, чтобы оставить в одних штанах»63.

По словам самих крестьян, в деревне разразилась настоящая Варфоломеевская ночь64. На ужесточение репрессий крестьяне ответили волной насилия, вызвавшей новые репрессии. С каждым витком этой, похоже, бесконечной спирали все больший размах приобретали аресты, грабежи, избиения и все сильнее разгоралась народная ненависть. Однако эта спираль внезапно оборвалась 2 марта 1930 г., когда Сталин опубликовал статью «Головокружение от успехов», осуждавшую «перегибы на местах» и неправильную трактовку генеральной линии партии65. Воспользовавшись этим, крестьяне по всей стране стали повально выходить из колхозов: если в марте в них состояло 57,2 % дворов, то в апреле - 38,6 %, в мае - 28 %, а в сентябре уже 21,5 %. С 1 марта по 1 мая в Московской области показатели коллек

тивизации упали с 74,2 % до 7,5 %; в Центрально-Черноземной -с 83,3 % до 18,2 %; на Урале - с 75,6 % до 31,9%; на Нижней Волге -с 75,6 % до 41,4 %; на Средней Волге - с 60,3 % до 30,1 %; на Северном Кавказе - с 79,4 % до 63,2 %66.

После перерыва коллективизация продолжилась почти столь же высокими темпами. В областях, лидирующих по производству зерна, сплошная коллективизация завершилась к концу первой пятилетки в 1932 г.; прочие регионы шли к этой цели дольше, достигнув ее в конце 1930-х гг. В то же время более миллиона крестьянских семей (возможно, от 5 до 6 млн чел.) в годы сплошной коллективизации подверглись той или иной форме раскулачивания. 381 026 семей (примерно 1 803 392 чел.) были высланы в другие края в 1930-1931 гг.67 Ссылки, возможно, - один из самых страшных эпизодов того ужасного времени. Подготовка к депортации - организация жилья, транспорта, снабжение одеждой, продуктами питания и медикаментами, - судя по всему, проводилась одновременно с самой депортацией. Результаты получились катастрофические. В спецпоселениях свирепствовали эпидемии, косившие в первую очередь детей и стариков. По данным на июль 1931 г., только в Северном крае в мае 1931 г. погибло более 20 тыс. чел.68 Согласно статистике, собранной В. М. Земсковым, 281 367 спецпоселенцев нашли свою смерть в местах ссылки в период с 1932 по 1934 г.69 «Кулак» должен был исчезнуть навсегда, а оставшиеся крестьяне - стать подчиненным населением.

Сталинская метафизика

Коллективизация превратила деревню во внутреннюю колонию, с которой можно было взимать дань в виде хлеба, налогов, рабочей силы и солдат для нужд индустриализации, модернизации и обороны страны. Советская крестьянская колония, как и большинство колоний, имела свою «внутреннюю культуру», которая служила средоточием идентичности, независимости и сопротивления и, тем самым, помехой абсолютной колонизации. Коллективизация являлась не только нападением на эту культуру, но и борьбой за ресурсы. Борьба культур началась с борьбы между городом и деревней и развилась в попытку создания новой советской культуры на селе. Партия ставила себе целью устранить различия между городом и деревней, рабочим и крестьянином и, по сути, уничтожить крестьянскую культуру. Эта оккупационная война нашла отражение в дискурсе коллективизации и сталинской культурной революции.

Культурная пропасть между городом и деревней - явление, которому способствовали обе враждующие стороны. Веками деревня

служила источником ресурсов; до первой половины XIX в. отношения государства с крестьянством в основном ограничивались сбором налогов и отправкой рекрутов в армию. Часто цитируемое высказывание дореволюционного российского историка В. О. Ключевского о том, что «государство пухло, а народ хирел», было близко большинству крестьян и укоренилось в их политическом и историческом сознании; не изменила его и революция 1917 г. Напротив, Гражданская война еще больше расширила разрыв между культурами. Жестокие разрушения и варварское разграбление, производившиеся как Красной, так и Белой армией, и разрыв связей между городом и деревней углубили культурный раскол и экономический упадок села70.

Перемирие в виде НЭПа ненамного ослабило враждебность крестьянства. Большую часть 1920-х гг. город дистанцировался от деревни, ограничив свое вмешательство в сельскую жизнь сбором налогов, участием в выборах и периодическими слабыми попытками землеустройства. Крестьяне с подозрением относились к городу, а некоторые видели в нем главного врага. Этнограф, посетивший Новгородскую область в середине 1920-х гг., вспоминал, что первой реакцией крестьян на приезд его исследовательской группы был страх: они решили, что приехали сборщики налогов. Ученые вызвали такие сильные подозрения, что, когда начали делать зарисовки деревни, поползли слухи, будто «ходят иностранные шпионы, планчики зарисовывают». Пока группа ездила от деревни к деревне, местные следили за каждым ее шагом71. Многие крестьяне считали настоящим эксплуататором не кулака, а город. Как отмечал ученый, исследовавший Московскую область, он часто слышал жалобы крестьян, что те живут хуже рабочих, хотя больше работают, платят больше налогов и несправедливо страдают от «ножниц цен»72. Схожие мнения неоднократно появлялись на страницах «Крестьянской газеты», когда жителям деревни предложили послать письма на всесоюзный съезд крестьян в честь десятой годовщины революции73. Во время «военной тревоги» 1927 г. наблюдатели отмечали широкое распространение в деревне «антигородских» настроений. Звучали слова: «Мы согласны поддержать Советскую власть, если она установит одинаковые права для рабочих и крестьян»; «Мы, крестьяне, воевать не пойдем, пусть рабочие воюют»74. С введением в конце 1920-х гг. «чрезвычайщины», в том числе продразверстки, крестьянский гнев придал этим голосам новую силу: повсюду на селе раздавались призывы сбросить коммунистов, избавиться от московских рабочих, а также восклицания, что «крестьяне плохо живут только потому, что на их шее сидят рабочие и служащие», которые отбирают у них все до последнего75. С началом коллективизации в глазах крестьян город

и партия стали пособниками Антихриста, и это окончательно закрепило раскол культур76.

Жители города не говорили так открыто, предпочитая маскировать свои истинные чувства классовыми штампами и покровительственным тоном. Однако бывали и исключения. В 1922 г. Максим Горький, впоследствии любимый литературный питомец революции и Сталина, облек взаимные предубеждения города и деревни в прямые и сильные выражения, свободные от софистики и апологетики. Горький рассматривал драматические события революции и ее последствия в свете конфликта города и деревни. Город представлял собой просвещение и прогресс, а деревня - «темное невежество», дикость, имевшую «ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания»77. По мнению писателя, крестьянство было паразитом, способным и желавшим взять город в заложники. Во время Гражданской войны «деревня хорошо поняла зависимость города от нее, до этого момента она чувствовала только свою зависимость от города»78. В результате «в 1919 году милейший деревенский житель спокойно разул, раздел и вообще обобрал горожанина, выменивая у него на хлеб и картофель все, что нужно и не нужно в деревне»79. Горький считал, что деревня победно злорадствовала: «Мужик теперь понял: в чьей руке хлеб, в той и власть, и сила»80. Резюмируя свое отношение к крестьянству, Горький связывает его с жестокостью революции (точно так же, как следующее поколение возложит на крестьянство вину за зверства сталинизма): «Жестокость форм революции я объясняю исключительной жестокостью русского народа... Тех, кто взял на себя каторжную, геркулесову работу очистки авгиевых конюшен русской жизни, я не могу считать "мучителями народа", -с моей точки зрения, они - скорее жертвы. Я говорю это, исходя из крепко сложившегося убеждения, что вся русская интеллигенция, мужественно пытавшаяся поднять на ноги тяжелый русский народ, лениво, нерадиво и бесталанно лежавший на своей земле, - вся интеллигенция является жертвой истории прозябания народа, который ухитрился жить изумительно нищенски на земле, сказочно богатой. Русский крестьянин, здравый смысл которого ныне пробужден революцией, мог бы сказать о своей интеллигенции: глупа, как солнце, работает так же бескорыстно»81.

Горький показывает враждебность крестьянства к городу, снимает всю ответственность и вину за революцию с интеллигенции и возлагает ее на крестьянство. Его позицию разделяли многие члены партии и городские жители, также считавшие, что крестьянство виновато во всем, что возмущало город: в отсталости России, в том, что не сбылась мечта компартии и всей радикальной интеллигенции о светлом будущем. Именно такие воззрения сформировали образ мыслей ком

мунистов, позволивший партии объявить войну деревне и отказать крестьянам в своем милосердии.

Мало кто говорил об истинной природе конфликта между городом и деревней так откровенно, как Горький. Хотя он стал вполне очевиден, как только началась коллективизация, классовая и патерналистская лексика - даже при сталинском отождествлении класса с культурой - скрывали реальность. Сущность конфликта лежала в глубоко укоренившихся предрассудках и стереотипах в отношении крестьянства, которые в совокупности во многом и определили исход коллективизации.

Для многих горожан и представителей интеллигенции крестьянство было чем-то абстрактным. Задолго до революции в их сознании сложился стереотипный образ крестьянина, с которым они связывали свои чаяния или опасения. После 1917 г. эту традицию продолжили коммунисты, присовокупив к ней свою идеологию. Однако Гражданская война выжгла из образа крестьянства все позитивные и идеалистические черты, столь ценившиеся народническими теоретиками XIX в.82 Крестьянство приобрело статус «чужого», стало классовым врагом, стоящим на пути города, рабочего класса, социализма и современности. Враждебность к крестьянству глубоко укоренилась в массовой культуре, насаждавшейся партией. В период подготовки к коллективизации и особенно с ее началом к крестьянину стали относиться как к недочеловеку, чей статус оправдывал зверства, чинившиеся в деревне.

Этот процесс начался с инфантилизации крестьянина - пережитка прошлых веков, послужившего основой для коммунистической реконструкции его облика. И до, и после революции крестьян называли мужиками и бабами. Если так обращались друг к другу сами жители деревни, это говорило о непринужденной атмосфере и дружелюбном отношении к собеседнику, однако в устах чужаков эти термины приобретали уничижительный, оскорбительный оттенок. «Мужики» и «бабы» чаще всего были темными, некультурными, безграмотными простолюдинами; реже (после 1917 г.) их считали наивными и по-детски простодушными. В любом случае инфантили-зация лишала их самостоятельности и ответственности. Они представляли интерес как объект цивилизаторской деятельности города, занимавшего позицию лидера. Именно это имел в виду Сталин, когда говорил, что колхозы должны «насаждаться» на селе передовыми силами города и партии83. Кроме того, «мужики» и «бабы» не принадлежали ни к какому классу. Лишенные политической сущности, они не обладали достаточным сознанием, чтобы образовать классы в соответствии с коммунистическими понятиями, оставаясь в «аклас-совом» или «доклассовом» состоянии. По мере коллективизации

эти термины приобрели эластичность - понятие «мужики» сужалось, понятие «бабы» расширялось. Партия стремилась возложить на крестьян-мужчин ответственность за организацию политической оппозиции: «мужики» часто превращались в «кулаков». В то же время «бабы» так будоражили село, что в интересах партии было лишить бабьи бунты политического и классового подтекста, иначе она столкнулась бы с необходимостью открыто признать, что не только кулаки, но и все крестьянство поднялось на борьбу, к тому же под руководством женщин84. Наконец, «мужики» и «бабы» служили воплощением русской отсталости - врага советской власти. Первое время эта ассоциация только делала крестьянство объектом миссионерского империализма города. После внедрения системы колхозов крестьянская «отсталость», если она проявлялась в случайном повреждении техники или другой небрежности по отношению к колхозной собственности, стала считаться контрреволюционной. В понимании коммунистов это означало попытку свержения революции, за что крестьянин мог быть оштрафован, сослан или брошен в тюрьму85.

Марксистско-ленинские (а позже сталинские) классовые категории легко сочетались с представлением об инфантильности, «незрелости» крестьянства, сохраняя - а может быть, приобретая - эластичность в качестве политических определений. В 1920-е гг. складывались классовые стереотипы в сознании городских коммунистов, в особенности не знавших деревенской жизни или относящихся к ней с презрением. Свой отпечаток на эти стереотипы наложили и ожесточение Гражданской войны, и постоянно тиражировавшиеся ленинские теоретические выкладки. Бедняк был союзником рабочего класса, его партнером по диктатуре. Середняк же «колебался», то становясь на сторону революции, то склоняясь к контрреволюционной активности. Кулак представлял собой «жадного, обожравшегося, зверского» классового врага86. В романе «Бруски» советский писатель Панферов описал стереотипное мышление партработника времен НЭПа, который приехал из города в деревню: «...И деревня всегда представлялась ему темным сгустком, причем этот сгусток делился на три части: бедняк, середняк, и кулак. Кулак - с большой головой, в лакированных сапогах; середняк - в поддевке и простых сапогах; бедняк -в лаптях»87.

Советский диссидент генерал П. Г. Григоренко, вынужденный эмигрировать в США, вспоминал о сталинских временах: «До сих пор все было просто. Рабочий - идеал, носитель самой высокой морали. Кулак - зверь, злодей, уголовник»88. Григоренко удачно передал ма-нихейское мировоззрение, доминировавшее в коммунистической теории и позволявшее партии демонизировать и, следовательно, не

считать за людей отдельные социальные группы и целые классы, в которых она видела своих идейных врагов.

Хотя классовые стереотипы стали незыблемой догмой коммунистической теории, в действительности их трактовали весьма широко, особенно местные малообразованные руководители. Они использовали социальный детерминизм в обратном смысле. Классовые стереотипы переходили в разряд политических, а последние затем применялись к классам и социальным категориям. Если поведение бедняка или середняка выходило за рамки правил, установленных для его класса, он мог легко утратить свой статус. Уже в середине 1920-х гг. - как будто перекликаясь с противоречием ленинских тезисов времен Гражданской войны - рабочие, приезжавшие в подшефную деревню, часто считали враждебность и оппозиционность ее жителей проявлением кулачества89. Крестьяне, критиковавшие начальство - городское или местное, - становились «кулаками»90. Во время коллективизации бедняки и середняки должны были либо вступить в колхоз, либо принять на себя клеймо кулака91.

Бедняков и середняков не всегда «окулачивали» за оппозиционность. В интересах государства иногда приходилось отойти от политических и социальных классовых стереотипов. Слишком масштабную оппозицию, слишком большие натяжки в официальной классовой теории нельзя было объяснить лишь деятельностью кулаков. Поэтому при необходимости власти вновь прибегали к инфантилизации крестьян (чаще всего крестьянок). Те якобы вели себя по-кулацки, присоединялись к кулацкой политике и принимали участие в антисоветских выступлениях просто по несознательности. Гнусный кулак легко мог одурачить темных, невежественных, истеричных и неразумных «баб». Таким образом, инфантилизация смогла оправдать социально-политические неудачи и несовершенство коммунистической доктрины, отказывая беднякам и середнякам в самостоятельности и ответственности.

Неспособность середняка вести себя политически корректно была заложена в самом определении этого слоя. Середняк мог поступать неправильно и не будучи кулаком. К счастью, Ленин предусмотрел выход, решивший проблему с этой категорией крестьян: они же колебались92. К. Я. Баумана, первого секретаря Московского обкома партии, обвиняли в том, что во время коллективизации он превратил теорию Ленина о колеблющемся середняке в абсолютную догму. По некоторым данным, после мартовского «отступления» 1930 г. московское областное руководство отказывалось признать свою ответственность за зверства коллективизации в области, так как, по его мнению, насилие было неизбежной мерой ввиду колеблющейся природы середняка93. Сталин же считал, что эта тео

рия размывает официальную идеологию и подрывает к ней доверие, поскольку служит для оправдания провалов политики партии и оппозиционного поведения крестьян в период временной приостановки коллективизации. Теория «колеблющегося середняка» преуменьшала опасность и вину кулака и подразумевала (совершенно правильно), что открыто бунтует большинство крестьян. Тем не менее она оставалась удобным объяснением возникновения очагов крестьянского сопротивления.

Партия также сумела найти еще одно объяснение протестам бедняков и середняков, создав абсолютно новую политическую категорию, не входившую в каноны марксизма. Она не была связана с бытием и социально-экономическими факторами, а относилась к области политического сознания. Крестьян, попавших под эту категорию, стали называть подкулачниками - наймитами кулаков, находившимися под их влиянием. Подкулачник мог быть родственником кулака, его бывшим работником, который остался верен старому хозяину, обманутым бедняком или середняком, незнакомым с идеалами коммунизма, или неизвестно по какой причине антисоветски настроенным крестьянином, не повинующимся социальному детерминизму94. Категория подкулачника демонстрировала своего рода переселение души кулака. Такое переселение могло произойти и между живущими на данный момент крестьянами, и от одного поколения к другому: если крестьянин имел предка-кулака, то и его самого во время коллективизации могли назвать кулаком95. Подкулачники вели «кулацкую» деятельность, побуждаемые своей «кулацкой сущностью». Ярлык подкулачника был весьма удобен для советской власти, поскольку позволял ей в случае необходимости возлагать на бедняков и середняков ответственность за кулацкие действия, признавая за ними частичную (поскольку они все-таки находились под влиянием кулака) самостоятельность, в которой им, как правило, отказывали. Создание категории подкулачников открыло для партии новый способ истолковать и замаскировать крестьянское сопротивление, в действительности объединявшее против государства всех крестьян как класс (в самом широком смысле). Перенеся сущность кулака на социально аморфную категорию подкулачника, партия способствовала дальнейшему развитию социальной метафизики сталинизма, которая рисовала мир разделенным на коммунистическую партию, авангард светлого будущего, и демонические силы зла, неустанно ведущие с ней борьбу.

В классификации крестьянства, выстроенной коммунистической партией, образ кулака - мнимого или настоящего - маячил повсеместно. Фигура кулака - один из самых искусно созданных классовых стереотипов в восприятии крестьянства: ее демонизация довела до

предела процесс обесчеловечивания облика крестьянства. Определение «кулака» было скользким и аморфным. Представление крестьян о кулаке в основном имело мало общего с благосостоянием или политикой; по их мнению, крестьянин становился кулаком, если нарушал правила моральной экономики деревни или идеалы коллективизма96. Партия же пыталась определять кулака, по крайней мере официально, исходя из широкого набора экономических критериев, начиная с найма рабочей силы и владения различными сельскохозяйственными предприятиями и заканчивая накоплением нетрудового дохода97. На деле статус кулака всегда зависел от мнения оценивающего, которому могло показаться, что тот или иной крестьянин слишком богат или настроен антисоветски, - а эти понятия допускали весьма произвольную и широкую трактовку. Согласно распространенному среди горожан стереотипу, кулак был мужчиной, обычно в теле (как типичный капиталист или империалист), чаще всего носил рубаху в горошек, добротные штаны, кожаные сапоги и жилетку98. Он имел просторную избу с металлической крышей, вовсю пользовался наемным трудом, жил в достатке и оказывал огромное влияние на деревенские дела. С другой стороны, он представлял собой отрицательную фигуру - эксплуататора, паразита, который манипулировал людьми. Во время коллективизации его часто уподобляли «зверю». Это был террорист, поджигатель. Он из-за угла стрелял по советским служащим из обреза. Он распускал антисоветские слухи, часто действовал чужими руками - «отсталых» женщин и «несознательных» бедняков, неся смуту в новые колхозы99. Он «проникал» в колхоз, чтобы разрушить его изнутри. Считалось, что кулак практически неисправим. Такой стереотипный образ кулака глубоко укоренился в массовой городской культуре.

Утвердившееся в массовом сознании представление о кулаке относилось скорее к сфере демонологии, а не классового анализа, поэтому довольно легко потерялась привязка к классу и кулак стал таковым «по природе»: даже после раскулачивания он не терял своей сущности. Если отбросить смысловые противоречия, такое постоянство признака, похожее на кастовое, означало, что социально-экономический статус кулака уже не имел значения. Крестьянин мог получить клеймо кулака на основании того, что кулаком был его предок - отец, дед, прадед100. В таком случае его семья также признавалась кулацкой, ее имущество подвергалась конфискации, а ее саму зачастую могли отправить в ссылку в соответствии с планом ликвидации кулачества как класса. Даже те кулаки, что вступили в колхозы на ранних этапах коллективизации, все равно оставались кулаками, несмотря на резкую смену своего социально-экономического статуса.

Такое искажение социального детерминизма означало, что кулаки по природе всегда опасны и враждебны. Как и в случае с бедняками и середняками, кулаку отказывали в свободе воли. Его действия не могли не быть контрреволюционными. Как таковой, он являлся не столько сведущим политическим оппонентом, сколько террористом или бандитом - термины, призванные низвести политическую активность до уровня криминальной деятельности. Кулаку было предназначено стать социальным злом. Смертоносное, демонизирующее сочетание ложного детерминизма и классовых стереотипов давало почти полную гарантию того, что кулак в глазах своих мучителей перестанет быть человеком и у них исчезнут любые сомнения в необходимости его ликвидации.

Самое трагичное заключалось в том, что кулаком мог оказаться любой крестьянин. Социальный детерминизм был обоюдоострым оружием. Хотя сознание кулака в узком смысле могло определяться бытием, для всех остальных крестьян именно сознание - враждебные настроенность или поведение по отношению к советской власти -определяло бытие. Один из современников отмечал: «Когда мы говорим "кулак", мы имеем в виду носителя определенных политических тенденций, выразителем которых является чаще всего подкулачник или подкулачница»101. Кулак - «носитель» тенденций; бедняки и середняки - их выразители и исполнители. Здесь софистическая теория возвращается к своей исходной точке, и классовые определения становятся бессмысленными. Каждый крестьянин может быть кулаком; каждый крестьянин может быть врагом; все крестьяне могут быть «самыми зверскими, самыми грубыми, самыми дикими эксплуататорами», «пиявками» и «вампирами»102. Сталинская социальная метафизика совершила полный оборот и вернулась к ленинскому дискурсу времен Гражданской войны.

Массовое обесчеловечивание облика кулака, крестьянина позволило коллективизаторам, в основном горожанам, вести последний и решительный бой с врагом без всяких ограничений. Родившийся на Украине американский журналист Морис Хиндус удачно передал дух того времени в отрывке, где рассказывается о письме активистки, посвященном коллективизации: «В письме Нади не было ни слова по этому вопросу [о реакции крестьянства на коллективизацию]. Не было упоминаний о царивших среди крестьян смятении и панике, как будто имели место лишь случайные мелкие происшествия. Такой пылкий революционер, как она, не мог и не стал бы беспокоиться о потерях, которые несли люди. Не то чтобы она не заметила их, просто они не вызвали ее сочувствия. Похоже, она была обеспокоена растерянностью крестьянства не больше, чем хирург - болью пациента, над телом которого он занес свой скальпель. Ее разум и сердце

были устремлены к триумфу завтрашнего дня и не замечали горя, которое охватило крестьян сегодня. Она была слепа к страданиям, охваченная триумфом достижений»103.

Столкновение не было бы таким жестоким, если бы кулака не превратили в зверя. Безусловно, были и другие факторы, способствовавшие углублению конфликта104, но именно низведение врага до статуса недочеловека стало предпосылкой всех войн XX в. В романе «Поднятая целина» советский писатель Михаил Шолохов уловил сущность этого феномена, создав образ кровожадного коммуниста Нагульнова. Услышав слова местного партработника о сочувствии к кулакам, Нагульнов приходит в ярость: «- Гад! - выдохнул звенящим шепотом, стиснув кулаки. - Как служишь революции?! Жа-ле-е-ешь? Да я... тысячи станови зараз дедов, детишков, баб... да скажи мне, что надо их в распыл... для революции надо... я их из пулемета... всех порешу!!»105

Один из реальных функционеров, член Московского окружкома партии, заявил, что в ответ на террор «мы будем высылать кулаков тысячами, и когда будет нужно - расстреливать это кулачье отродье»106. Другой, отвечая на вопрос, что делать с кулаками, ответил: «Из кулаков сварим мыло». Селькор, которому крестьянин до этого нанес удар в горло ножом, утверждал: «Нашего классового врага надо стереть с лица земли»107. Ссылки и конфискация имущества сотен тысяч беззащитных крестьянских семей оправдывались революционной необходимостью. Процесс коллективизации явил подоплеку сталинского «официального протокола», оказавшегося только верхушкой айсберга коммунистической массовой культуры - предрассудков, подозрения и ненависти в отношении крестьянства.

Полон значимости был даже язык, которым говорили в то время о столкновении культур: он сигнализировал о противоречиях между официальными и тайными причинами социалистического преобразования деревни. Коллективизация должна была обеспечить «дань» с крестьянства, и это не имело ничего общего с социализмом или классовой борьбой, а могло быть понято только как налог, взимаемый с покоренного населения. Кулака надлежало «ликвидировать» -термин, который формально означал искоренение социально-экономических основ класса, однако во время Гражданской войны стал означать расстрелы108. Такие понятия, как «чрезвычайные меры» и «добровольная коллективизация», были не чем иным, как эвфемизмами, скрывавшими действительность. Точно так же зверства превращались в ошибки, отклонения или «перегибы», которые допускались коллективизаторами, охваченными «головокружением от успехов» (на деле - настоящими преступниками и варварами). Термин «перегиб» часто предваряло прилагательное «неправильный»,

делая явным, возможно непреднамеренно, официальное и неофициальное понимание задач коллективизации. Подвело черту под всем этим процессом, судя по всему, понятие «революционной законности». Основанная на искусно проработанной теории, революционная законность была не более чем тараном, направленным против непокорных крестьян. Варейкис, первый секретарь обкома Центрально-Черноземной области, резюмировал понятие словами: «Закон - это дело наживное»109. Центрально-Черноземный обком выпустил директиву, в которой информировал местных руководителей, что «...было бы преступным бюрократизмом, если бы мы стали ожидать этих новых законов. Основной закон для каждого из нас - это политика нашей партии»110. Эвфемизмы, использовавшиеся в отношении коллективизации, искажали правду о столкновении государства с крестьянством, столь очевидную в рамках неофициального дискурса. Однако они не только скрывали факты, но и создавали легитимную основу для политики и действий коммунистической партии, а строители нового порядка получили систему убеждений, в которой так нуждались. Вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что за смесь убеждений, цинизма и ненависти царила в умах партийных руководителей всех уровней, сражавшихся за сталинскую революцию.

В эпоху Сталина появился основанный на страхе и ненависти образ крестьянина, у которого отняли человеческий облик. Бессовестно искаженный социальный детерминизм и инфантилизация лишили крестьян самостоятельности: те не отвечали за свои действия и были обречены на роль вечных детей, просоветских автоматов - или же врагов. Идеология и городской массовый дискурс отказывали крестьянам в праве выбора и свободе воли, что позволило легко отобрать их и в реальности. Сталинистский взгляд на крестьянство был масштабной проекцией коллективной ненависти, ключевым звеном механизма обесчеловечивания врага111. Крестьянина стали считать чужим в родной стране; его сделали причиной всего самого отвратительного для города и государства, виновником российской отсталости, голода и контрреволюции. Великий раскол сталинской революции был не классовым расколом в строго большевистском смысле, а культурным -не между рабочими и буржуями, а между городом и деревней. Раскол, безусловно, произошел еще до прихода к власти коммунистов, однако его еще больше усугубили порожденная Гражданской войной всепоглощающая ненависть, культурный империализм и модернизационный характер партийной концепции строительства социализма, а также темнота и невежество, приписываемые городом деревне, комиссаром «мужику». Такое уничижение крестьянства породило политическую культуру, отводившую крестьянам роль врагов, нелюдей, и открыло путь наступлению партии на деревню.

Война с традицией

Коллективизация была жестоким столкновением культур, отчетливее и яснее всего это проявилось в оборотной стороне конфликта, принявшего форму массированной атаки на культурные традиции и институты деревни. Этот бой начался с первых дней революции, но только после запуска Сталиным процессов коллективизации приобрел решающее значение как часть более масштабной стратегии подчинения. Крестьянская культура - традиции, институты и образ жизни - была воплощением автономии деревни. Эти очаги автономии угрожали срывом планам государства по установлению доминирования, поскольку позволяли крестьянству сохранять, по словам Скотта, «социальное пространство», «в котором можно услышать закулисное мнение, отличное от официального протокола властных отношений. Это социальное пространство принимает особые формы (эвфемизмы, ритуальные правила и нормы, трактиры, рынки), содержит особые проявления инакомыслия (например, веру в возвращение пророка, колдовство, восхваление героев из среды бандитов и мучеников сопротивления), которые так же уникальны, как рассматриваемые особая культура и история акторов»112.

На определенном уровне, будь то осознанные политические шаги или слепое отвращение к крестьянству и его образу жизни, государство осознавало, что крестьянская культура по своей природе или потенциалу содержит в себе элементы сопротивления. Для советской власти крестьянская культура была еще одним врагом, которого необходимо ликвидировать.

Кампания против религии и церкви - самая известная и яркая часть наступления на крестьянскую культуру. На протяжении 1920-х гг. активисты компартии, и в особенности комсомола, предприняли ряд попыток искоренить религию на селе, в основном через Союз воинствующих безбожников. В годы коллективизации эти усилия стали отражением тотальной войны против религиозных институтов и символов деревни. Со второй половины 1929 г. коммунисты закрывали церкви, снимали с них колокола и арестовывали священников. 30 января 1930 г. в постановлении о ликвидации кулацких хозяйств Политбюро взяло на себя руководство этой кампанией, приказав Оргбюро издать постановление о закрытии церквей и раскулачивании священников113. Запрещались религиозные праздники, многих крестьян вынуждали отдать свои иконы, которые зачастую подвергали массовому сожжению114. Работники Щелковского сельсовета Юхновско-го района Сухиничского округа в Западном крае выстроили иконы в ряд, написали на каждой, что изображенный на ней святой приговорен к смерти «за сопротивление колхозному строительству»115, и рас

стреляли их. На Урале несколько окружных органов управления призвали своих коллег в других округах вступить в социалистическое соревнование на предмет того, кто закроет больше церквей'16.

Эти репрессивные меры преследовали цель не только постепенно распространить в деревне атеизм, но и лишить крестьян ключевых культурных институтов. Начиная с 1920-х гг. многие доклады говорят о том, что православная вера на селе с приходом революции резко сдала свои позиции, оставшись популярной в основном среди женщин и стариков117. Церковь была частью общины, символизировала историю деревни, ее традиции и все важнейшие события в жизни крестьянина, начиная с его рождения, женитьбы и заканчивая смертью. Особую значимость имел церковный колокол. Как и церковь, колокол был воплощением прекрасного, неотъемлемым предметом гордости села. Но он нес в себе и более глубокий смысл. Колокол являлся символом сплоченности села. Набат собирал крестьян вместе в моменты особой важности, чрезвычайных происшествий. По выражению Ива-Мари Берса, он служил своего рода «эмблемой»118. В ходе восстаний в годы коллективизации удар колокола был «политическим действием», призванным пробудить и мобилизовать крестьянскую оппозицию на борьбу.

Глубинное значение церкви и колокола для деревни поразительно ярко проявилось во время коллективизации. Целые деревни восставали против закрытия церкви или снятия колокола. Часто церковь становилась непосредственно очагом мятежа. Там священники читали проповеди, осуждающие коллективизацию. Апокалиптические настроения широко распространялись, и их источником была если не сама церковь, то среда, в которой она существовала. Само место, где в селе располагалась церковь, служило пунктом сбора для восставших крестьян и проведения демонстраций против советской власти. Для многих крестьян создание нового колхозного порядка и наступление на веру означали одно и то же. Как сказал крестьянин из Западного края: «Смотри, Матрена, твой муж вчера вступил в колхоз, а сегодня у тебя забирают иконы, какой же это коммунизм, какая же это коллективизация?»119 Закрытие церкви или снятие колокола были мерами, направленными на ослабление крестьянской культуры и сопротивления, а также способом напомнить деревне о ее подчиненном статусе.

Кампания против церквей, по крайней мере формально, была в конце концов приостановлена в 1930 г. после провозглашенного Сталиным временного отступления коллективизации. Советской власти, обеспокоенной протестами за границей120 и крестьянскими выступлениями, пришлось на время несколько ограничить свои действия в отношении церкви. Крестьянский протест против закрытия церквей привел к тому, что общины объединились и выступили против госу

дарства. Так, в отчете, опубликованном весной 1930 г. в Тамбове, говорилось, что иметь дело с кулаком - это одно, а с церковью и священником, которых поддерживает вся деревня, - другое, и что атака на церковь не помогает коллективизации121. В некоторых районах выступления крестьян действительно приводили к тому, что церкви снова открывались. Например, в Сухиничском районе Западного края десять из шестнадцати закрытых властями церквей снова открылись после марта 1930 г.122 Тем не менее в культурном отношении церковь оставалась символом, антитетичным коммунизму, вместилищем крестьянской культуры и традиций, а следовательно, и автономии. Сельская церковь служила антиподом коммунистического атеизма, коммунистической культуры, и потому была обречена на уничтожение. К концу 1930 г. уже 80 % церквей были закрыты123.

Церковь - не единственный институт культуры, который подлежал разрушению. Как выразился один из 25 тыс. рабочих, посланных участвовать в коллективизации (двадцатипятитысячников): «Мы должны объявить войну старым традициям»124. В число последних входили «социальные пространства», присущие крестьянскому образу жизни. Одним из таких пространств был рынок. Закрытие сельскохозяйственных рынков началось с введения чрезвычайных мер по хлебозаготовке. Оно позволяло не только облегчить внедрение централизованной командной экономики в сельском хозяйстве и лишить крестьянство экономической независимости, но и перекрыть главную культурную артерию, по которой осуществлялись контакты с другими крестьянами и жителями города. Кроме того, останавливалось воспроизводство крестьянской культуры, таинство которого разыгрывалось на рынках во время праздников, торговли продукцией народных промыслов, гуляний. Упразднение общины 30 июля 1930 г. в районах сплошной коллективизации и передача большинства властных полномочий в деревне сельсоветам и колхозным правлениям стали еще одним аспектом подчинения крестьянства125. Отменив общину и сход (крестьянский совет), государство отняло у крестьян право даже на ограниченное самоуправление, лишило их административной и финансовой автономии и права на независимое выражение политических взглядов. Еще один эпизод войны с традицией - закрытие мельниц и лавок. Закрытие этих заведений, управляемых крестьянами, не просто усилило зависимость деревни от государства; вместе с ними исчезло еще одно важное место сбора, где обычно велись беседы, дискуссии, обсуждалась политика, и по крестьянской автономии был нанесен еще один удар. Конфискация имущества и ликвидация многих ремесленников и мастеровых как кулаков и нэпманов произвела на общину схожий эффект, поставив ее в еще большую зависимость от государства и превратив в потре

бителя городских продуктов машинного производства. Серьезно пострадало воспроизводство крестьянской материальной культуры126. Все эти меры - неотъемлемая часть сталинской социализации крестьянской экономики. В то же время они были ключевым звеном проводившейся Сталиным культурной революции на селе и необходимой предпосылкой для установления коммунистами контроля над крестьянством.

Последнее направление разрушения крестьянской культуры -уничтожение деревенской элиты и авторитетных фигур. Кампания по ликвидации кулачества как класса выходила далеко за рамки репрессий в отношении кулаков. За выражение протеста против колхозов часто подвергались аресту лидеры крестьян (в том числе и не кулаки) и авторитетные члены общины. В деревне XIX в., «если власти считали поведение общины мятежным, то к ответу призывали именно доверенных лиц, в основном старост»127. В годы коллективизации «доверенные лица» могли быть призваны к ответу в случае мятежа или в качестве предупредительной меры. В приказе ОГПУ о раскулачивании от 2 февраля 1930 г. предписывалась массовая ссылка «наиболее богатых кулаков, бывших помещиков, полупомещиков, местных кулацких авторитетов и всего кулацкого кадра»128. Если убрать из этой фразы определение «кулацких», в любом случае неоднозначное и лишенное всякого смысла, остается только понятие «местные авторитеты». Именно на них и велось полномасштабное наступление. Священники, представители сельской интеллигенции, бывшие старосты и даже потомки когда-то зажиточных крестьянских семей попали под молот репрессий. В число жертв входили и мельники, торговцы, владельцы лавок, ремесленники - члены сельской экономической элиты, сохранявшие некоторую автономию по отношению к остальным селянам (иногда даже навлекавшие на себя их гнев), которые были вполне готовы и способны открыто высказать свои возражения по поводу коллективизации. Отходники часто также подвергались репрессиям, возможно, в связи с тем, что, работая за пределами села, они ошибочно полагали, будто имеют больше свободы и права на диалог с советской властью129. Даже повивальные бабки и местные знахари - зачастую весьма уважаемые члены общины - могли быть репрессированы, хотя в основном им лишь выносили общественное порицание130.

Раскручивание маховика репрессий против местных элитных слоев служило инструментом ликвидации на селе источников традиционного авторитета и ярко выраженной оппозиции. Самым важным было даже не только и не столько то, что у деревни отняли самых предприимчивых, удачливых и амбициозных крестьян; ее лишили лидеров, которые чаще всего представляли деревню в ее противосто

янии с государством. Советская власть заменила их людьми из города, которые играли главную роль в колхозах и крестьянской политике вплоть до конца первой пятилетки.

Попытка разрушения старой культуры сопровождалась созданием новой, коммунистической культуры, которую советская власть стремилась перенести из города и насадить в деревне. На смену старым богам должны были прийти новые. Сталин стал для крестьян царем-батюшкой, Михаил Калинин, которого называли всесоюзным старостой, - их постоянным представителем в Москве; завершал пантеон Ленин. Изображения всех троих часто висели в углу избы, опустевшем после того, как оттуда вынесли иконы. Понятия добра и зла были в этой религии весьма относительными, на их место пришли понятия революции и контрреволюции. Техника стала объектом благоговения, а трактор - священным алтарем новых богов. Ни от крестьян, ни от государства не укрылась ироничность того факта, что церковные колокола переплавили на нужды промышленности. Это была своего рода коммунистическая алхимия, преобразование символов крестьянской культуры в проявления новой, механизированной культуры Советов131. В церквях разместились социалистические клубы и читальные избы или еще более приземленные объекты -товарные склады и амбары. Коммунизм стал новой религией, а овладение грамотностью, с введением обязательного начального образования и ускоренных курсов для взрослых, считалось первым шагом к спасению души. С учреждением новой религии появились и новые праздники, на которых полагалось ее восхвалять. Их привязали к русским православным праздникам, в свое время также наложившимся поверх языческих праздников. Покров Пресвятой Богородицы, отмечавшийся 14 октября, в 1929 г. и в 1930 г. назвали Днем коллективизации132. Троица стала Днем русской березки, Ильин день -Днем электрификации, а Пасху следовало отмечать как Праздник первой борозды133. (Вопрос о том, как долго эти праздники отмечались, кем и насколько серьезно, остается открытым.)

К духовным эмблемам нового порядка присоединились более мирские нововведения, возвещавшие о новой культуре. На смену общине пришел колхоз, в некоторых случаях даже располагавшийся на той же территории, а на смену сходу - собрание колхозников. Предполагалось, что тракторы более чем успешно заменят лошадей, однако на деле объемы производства оказались меньше необходимых. В некоторых деревнях рабочие, занявшие посты председателей новообразованных колхозов, в попытке передать опыт пролетариата колхозу попытались ввести восьмичасовой рабочий день, посменную и сдельную работу, заработную плату, трудовую дисциплину и даже фабричные гудки134. Праздник масленицы наполнили новыми, чуж

дыми традициям культурными символами. Комсомольцы использовали масленицу, чтобы высмеять своих врагов - кулака, священника, жандарма135. Незадолго до начала коллективизации в одной из сибирских деревень учителя и студенты провели сокращенную версию масленицы, целью которой было унизить односельчан, не выполнивших нормы по хлебозаготовкам. Они прошествовали через всю деревню с плакатами в руках, останавливаясь у домов провинившихся крестьян, где скандировали: «Вот живет враг советской власти», -и прибивали на ворота изображение хозяев дома, одетых в некое подобие шаровар136. Крестьянскую молодежь заставили ходить в новые школы, изучать новые предметы и новую религию взамен старой. Семьям крестьян заявили, что повивальные бабки и знахари -это старо и вредно, и дали им указания, как правильно соблюдать гигиену и убирать дома. В правилах общего распорядка Колхозсоюза в Ивановском промышленном районе содержалось положение о том, что колхозники обязаны поддерживать чистоту в своих избах137. В других местах создавались комиссии по инспектированию санитарных условий в колхозных домах138. Новый порядок, иногда насаждаемый по приказу или предложению центра, иногда придуманный на местах, призван был устранить различия между городом и деревней и искоренить отсталость, неграмотность и нечистоплотность русского мужика.

Новая культура нашла отражение в новом языке - языке коммунизма и городов. Деревню захлестнула лавина аббревиатур: «колхоз» (коллективное хозяйство), «совхоз» (советское коллективное хозяйство), «МТС» (машинно-тракторная станция), «трудодень» (трудовой рабочий день) и еще много других терминов пополнили революционный лексикон, начало формированию которого было положено в 1917 г. и который большинство крестьян так и не усвоило139. Названия деревень хотя и не были утеряны, но ушли в тень новых названий, которые советская власть навешивала на колхозы как знаки своего культурного доминирования. Сдвиг в этом направлении стал очевидным еще до начала коллективизации, когда города и деревни по всей стране присваивали себе имена партийных деятелей и «советские» названия. А. М. Ларина, вдова Бухарина и дочь Юрия Ларина, вспоминала, как ее отец убеждал одного председателя сельсовета, что его деревне можно было бы подыскать название получше, чем Кобылья Лужа. Когда Ларины через некоторое время снова проезжали мимо этой деревни, они увидели, что крестьяне переименовали ее в Советскую Лужу140. Ко времени коллективизации новые названия часто демонстрировали такого рода иронию, хотя удивляет наименование колхоза «Шесть лет без Ленина»141. Большинство названий давались колхозам городом или партией. Колхозы называли

в честь фабрик («Путилов», «АМО», «Серп и молот»), лидеров (чаще всего Ленина, Сталина, Маркса), иногда и более лирично - например, «Дорога к социализму», «Красный крестьянин», «Красная заря»112.

Новое политическое искусство - плакатное - отражало идеалы новой культуры. Как пишет Виктория Боннелл, «политическое искусство создавало картину деревенского мира, в котором бабе-крестьянке, как и традиционным крестьянским обычаям и взглядам, больше не было места»143. В 1930-х гг. образы мужика и бабы практически исчезли из политического творчества. Им на смену пришла «пышущая юностью и полная энтузиазма молодая колхозница, строящая социализм», ставшая воплощением нового порядка144. По всей деревне возвещалось о наступлении «зари коммунизма» (что созвучно одному из самых типичных названий колхоза) и смерти старого крестьянского уклада.

Коллективизация и попытки устранить различия между городом и деревней, переделать мужиков и баб в колхозников и колхозниц и с корнем уничтожить кулаков привели к созданию бездушной культуры, насаждавшейся сверху. Символы советизации и нового порядка были повсюду, однако они оставались поверхностными элементами, силой навязанными культуре, которую не так просто было уничтожить. «Коммунистическое окультуривание» деревни не приносило ожидаемых экономических результатов, предлагая очень немногое из тех преимуществ и привилегий (по общему мнению, и так скудных), которые оно дало городу. Новая культура была городским импортом, империалистическим инструментом, навязанным подчиненному народу. Исконная культура крестьянства сумела выжить, хотя и потеряла при этом некоторые свои черты и была вынуждена уйти в подполье, став культурой сопротивления.

>

Заключение

Коллективизация советского сельского хозяйства была кампанией по установлению доминирования и имела своей целью не что иное, как внутреннюю «колонизацию» крестьянства. Доминирование устанавливалось как в сфере экономики, так и в сфере культуры. Коллективизация обеспечила постоянный приток хлеба (дани) в закрома государства. Она также позволила советской власти подчинить себе крестьянство с помощью мер жесткого и всепроникающего административного и политического контроля и насильственного включения в доминирующую культуру. Хотя коммунистическая партия публично объявила коллективизацию «социалистическим преобра-

зованием» деревни, «тайный протокол» и практика на местах явили ее истинную сущность как войну культур.

Крестьяне придерживались схожего взгляда на этот конфликт. Они так же делили мир на черное и белое, но не на антагонистические классы, а на деревню, с одной стороны, и город и коммунизм как вестников Апокалипсиса - с другой. Противостоять колхозу, инструменту Антихриста, считалось долгом всех верующих крестьян. Коллективизация представляла серьезную угрозу для образа жизни крестьянина и для всей его культуры. В ответ все слои крестьянства сплотились как особая культура, как класс в самом настоящем смысле, на защиту своих традиций, веры и средств к существованию. Корни сопротивления коллективизации уходили не в какие-то отдельные социальные слои, а в культуру крестьянства, и прибегало оно к тактике, присущей этой культуре. Крестьянское сопротивление питало крестьянскую культуру. Для крестьян, как и для государства, коллективизация была гражданской войной.

ЗНАК АНТИХРИСТА: СЛУХИ И ИДЕОЛОГИЯ КРЕСТЬЯНСКОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ

Как с юга к северу трава В кипучий срок весны, От моря к морю шла молва По всем краям страны.

Молва растет, что ночь, что день, Катится в даль и глушь, И ждут сто тысяч деревень. Сто миллионов душ.

Нет, никогда, как в этот год, В тревоге и борьбе, Не ждал, не думал так народ О жизни, о себе...

А. Твардовский. Страна Муравия

Крушение всех представлений - это тоже конец мира.

Н. Мандельштам. Воспоминания

Как гласит русская пословица, мирская молва - что морская волна1: она захлестывает деревню, поглощая и переворачивая все на своем пути. В страшные годы коллективизации молва и тревожное ожидание держали советское село в страхе. Повсюду крестьяне ловили слухи о коллективизации и задавались вопросом, что же за участь их ждет. Кто-то говорил, что коммунисты собираются восстановить крепостное право, кто-то доказывал, что коллективное хозяйство - это знак того, что на Землю пришел Антихрист. Другие же считали коллективизацию простым грабежом и разорением. Слухи о коллективизации стали значимым аспектом сопротивления и отражением манихейского мировоззрения, подобного коммунистическому.

Слухи - неотъемлемая черта всех аграрных обществ. Особенно благоприятными условиями для их распространения являются времена глубоких кризисов и атмосфера страха. Они приобретают форму подпольного источника информации и рупора оппозиционного мнения в обществах, общинах и группах, вынужденных читать прессу, подвергаемую цензуре и содержащую искаженную информацию, или испытывающих трудности в доступе к новостям. Место последних в данном случае занимают слухи, которые заглушают пропаганду государства, зачастую полностью опровергая или меняя смысл офи-цальных сообщений и озвучивая другую правду2. В годы коллективизации слухи были не просто новостями или альтернативным взглядом на события, а оружием из арсенала крестьянского сопротивления. Они сеяли страх, сплачивая деревню перед лицом внешней угрозы3 и выступая гарантом единства общины в борьбе против государства4. Крестьяне перешептывались, что если они вступят в колхоз, то наступит новое крепостное право, пугали друг друга знаком Антихриста и аморальным принципом «общего одеяла», подразумевавшим в том числе договоренность о свободе в сексуальных контактах и обобществление жен. Угрозы и реалии того времени породили идеологию, основанную на прочной паутине слухов, объединивших крестьянство и позволивших преодолеть разногласия между выходцами из различных районов страны, о которых твердила научная литература, а также менее явную социальную напряженность и расколы внутри деревни.

Слухи о коллективизации были пронизаны апокалиптическими кошмарами. Образы Антихриста и четырех всадников Апокалипсиса предвещали конец традиционного образа жизни. Советская власть отождествлялась с Антихристом, начинающим устанавливать свое царство на земле с помощью колхозов. Коллективизацию приравнивали к крепостному праву, имея в виду те беды и несправедливость, которые она несла с собой, и предательство коммунистами идеалов революции 1917 г. Рассказы о том, что всех жен якобы сделают общими, а на ночлег всем придется ложиться под общим одеялом, символизировали безбожность и аморальность нового порядка, учреждаемого компартией-Антихристом. Слух был политической метафорой, переворачивающей мир вверх дном благодаря созданию альтернативной реальности, полной символических инверсий. Тем самым слухи подрывали легитимность колхоза, коллективизаторов и советской власти. Апокалиптические пророчества и верования были неотъемлемой частью крестьянского мышления5. Приняв форму протеста и языка крестьянской культуры сопротивления, они проявили свою подрывную силу, заставив крестьян выбирать между Богом и Антихристом.

Слухи - символическое выражение коллективного мировоззрения. Наряду с пророчествами, видениями и сказками они являются проекцией народной мысли, а в эпоху коллективизации стали отражением политического мира крестьянства6. Они показывают «уровень крестьянского политического сознания, часто наполненного религиозными и ритуальными верованиями, и служат средством его распространения среди подчиненных масс деревни»7. Поэтому для исследователя слухи - это ключ к пониманию крестьянства, его взглядов и верований, обычно скрытых от посторонних глаз. В годы коллективизации слухи были одной из важнейших составляющих идеологии крестьянского сопротивления.

Советская власть заклеймила распространение слухов как «кулацкий агитпроп», контрреволюционное отражение агитации и пропаганды самой партии. Пренебрежительное отношение государства к слухам отрицало правду, состоявшую в том, что они представляли собой реальную угрозу и имели огромное значение как сила, способствующая мобилизации крестьян и формированию их контридеологии. Слухи о коллективизации окрасили мир в черно-белые тона, сокрушив официальные догматы классовой борьбы между богатыми и бедными крестьянами и заменив их битвой между силами добра и зла. Массовая форма этой контридеологии представляла собой в теории один из видов закулисного общественного пространства8, рожденного крестьянской культурой и по самой своей сути антитетичного коммунистической культуре и городской политике. Мир слухов, как ни один другой вид крестьянского сопротивления, придавал коллективизации дух и облик гражданской войны.

>

Мир перевернулся

Крестьянский апокалиптический кошмар возник в советской деревне отнюдь не с приходом коллективизации. Апокалиптическая традиция поселилась в умах российских крестьян за века до Октябрьской революции и долгое время была глубинной основой народного сопротивления. После 1917 г. она воспряла с новой силой и достигла пика популярности в 1920-е гг. - время перемен и неизвестности для большинства крестьян, став главным мифом, толкавшим их на сопротивление.

Эсхатологическое мышление не является уникальной чертой, присущей только России или крестьянскому обществу9. Оно было свойственно самым различным обществам в разные эпохи10, связанная с ним ментальность не присуща каким-то определенным народам, а представляет собой социальный феномен. Подобное мышление про

цветает в эпохи перемен, социальных потрясений и кризисов11. Оно становится метафоричным выражением протеста, который часто проявляется через веру в пророчества, чудеса, знамения и другие сверхъестественные явления. Предсказания грядущего Апокалипсиса предваряли наступление первого тысячелетия у христиан, вдохновляли участников крестовых походов в Средние века и продолжали играть свою роль на первых этапах истории современной Европы в периоды экономической и политической нестабильности. Во всех случаях апокалиптические страсти были вызваны серьезными переменами в общественной структуре и вызывали бурю в тех слоях населения, которые эти перемены затронули сильнее всего12.

Похожий кризис, вызвавший всплеск апокалиптических настроений, испытало Московское государство XVII в. Раскол Русской православной церкви был, возможно, главным культурным водоразделом века, полного кровавых столкновений и народных восстаний, отделившим Смутное время от присвоения Петру I императорского титула. События XVII в. вызвали волну слухов о грядущем конце света: истово верившие в них называли Петра I Антихристом, а некоторые старообрядцы, считавшие реформы Петра и новые правила богослужения делом Сатаны13, совершали акты самосожжения. Апокалиптические страсти толкали население на выступления против государства. Старообрядцам же такое мышление позволяло в привычных для себя терминах осмыслить глубокие социальные, политические и культурные перемены своего времени.

Апокалиптические верования пережили Средневековье и начало Нового времени, вновь распространились в Европе XIX в. и внесли свой вклад в полный блеска расцвет европейской науки и культуры эпохи Модерна14. Это время перемен и неизвестности было пропитано ожиданиями неминуемого конца истории, которые соперничали с более оптимистичными мечтами о грядущей революции. Россия в тот период проводила форсированную индустриализацию, которая легла тяжким бременем на население страны, вела кровопролитную и бессмысленную войну на Дальнем Востоке, а затем пережила революцию 1905 г. Эти события оказали значительное влияние на убеждения некоторых представителей российской интеллигенции. Былая самозабвенная вера в революцию для многих сменилась пессимизмом, ведущим и к разочарованию, и к надежде на духовное пробуждение15. Апокалиптическая тематика воплотилась в целом ряде интеллектуальных и художественных творений: от картин художников-модернистов Малевича и Кандинского до музыки Скрябина, от философских трудов Соловьева и Розанова до литературных произведений Белого, Мережковского и Блока16. Некоторые русские поэты Серебряного века с радостью ожидали наступления конца, соединив апокалипти

ческую и революционную традиции в своей мечте о кровавом социальном и духовном обновлении России. Она воплотилась в образе скифов, символизировавших несущий обновление Восток и одновременно народ, крестьянские массы, которые были воплощением очистительной стихии и кары Божьей17.

Нестабильная ситуация начала XX в. в России создала благоприятный климат для распространения апокалиптических настроений среди широких слоев населения. Кульминацией бедствий, обрушившихся на Россию на рубеже столетий, стали начало мировой войны, затем революция и Гражданская война. Три из четырех всадников Апокалипсиса - война, голод и мор - преследовали Россию, сея смерть и разрушения. Только на полях сражений Первой мировой войны полегли почти пять миллионов человек. Еще более страшной стала Гражданская война, которая унесла жизни девяти миллионов, как солдат, так и мирных граждан, погибших в сражениях, умерших от голода и эпидемий18. Многим, особенно крестьянам, казалось, что нарисованные российскими символистами апокалиптические картины будущего воплощаются в реальность.

Если революция 1917 г. частично исполнила крестьянскую мечту о черном переделе всех земель19, то хаос, разрушения и человеческие потери семи лет Первой мировой и Гражданской войн оказались для крестьянства настоящим кошмаром. Огромные районы страны стали полями сражений и местом дислокации противоборствующих армий, которым было необходимо обеспечивать себя продовольствием. Именно в эти годы погибло больше всего крестьян. Конец Гражданской войны и введение НЭПа дали деревне небольшую передышку перед коллективизацией, но этот золотой век крестьянства всегда омрачался воспоминаниями о недавнем насилии и сохранившимся у многих коммунистов мировоззрением в духе Гражданской войны. Мир между государством и крестьянством был обманчивым и больше походил на временное прекращение огня, чем на последовательное сближение.

Настрой крестьянства в 1920-е гт. можно передать двумя словами -неуверенность и тревога. Крестьяне продолжали относиться к советской власти с недоверием, памятуя о недавней политике насильственной продразверстки20. Сбор налогов и проведение выборов часто пугали жителей деревни и становились причиной конфликтов. В большинстве деревень и коммунистическая партия, и советский аппарат действовали так неумело и были столь малочисленны, что крестьяне имели с ними дело лишь во время подобных мероприятий и в основном по принуждению, что явно противоречило господствовавшему духу НЭПа21. Попытки коммунистов разделить деревню по классовому признаку путем создания в период Гражданской войны

печально известных комбедов лишили крестьян уверенности в том, кто такой кулак, что конкретно значит быть кулаком и, следовательно, какое общественное и (по определению) политическое положение занимают их соседи22. Более того, некоторые жители деревни - особенно обеспеченные крестьяне, священники, казаки - ветераны Белой армии и другие - продолжали таить злобу на режим. Для этих групп общества, как и для многих других крестьян, окончательный исход революции все еще не был ясен. Ощущение нестабильности отражено в распоряжениях председателя одного из уральских сельсоветов, решившего, что флюгер на крыше советского здания должен быть не в форме серпа и молота, а в форме глобуса. Он мотивировал это тем, что, «если сменится правительство, придется убрать серп и молот, а глобус подойдет в любом случае». В более угрожающей форме это мнение высказали кулаки из того же региона, угрожавшие местным коммунистам: «Скоро вас в колодцах будем топить, ни одного не останется!»23 Для многих же советская власть попросту была «не наша»24.

Коммунизм для большинства крестьян являлся чуждой культурой. С самых первых дней революции образ большевика в массовом сознании был связан с угрозой морали, семье и религии, чаще всего тому имелась веская причина. Коммунистическая идеология в области морали и семьи, возможно, и была проникнута освободительным пафосом, но практика в этих сферах зачастую выходила за рамки благоразумия - когда, например, комсомольская молодежь стремилась превратить секс в чисто биологическую функцию, а женщин -в предмет общей собственности. Независимо от идеологии или практики враги советского государства сгущали краски инициатив, выдвинутых в данном вопросе коммунистами. Говорили даже, что власть выпустила директиву о «национализации женщин», и это положило начало мифу, отголоски которого звучали в деревнях годами25. Коммунистическое наступление на религию и церковь было гораздо более серьезным и длительным. Во время Гражданской войны советское государство поставило задачу подорвать позиции православной церкви конфискациями имущества, репрессиями, и, в перспективе, -включением части православного духовенства в новую, реформированную «Живую церковь». Атака на церковь была настолько разрушительной по своим последствиям, что многие крестьяне считали, будто коммунисты - это просто-напросто безбожники и не более того. А. Селищев в своем исследовании языка революционного времени отметил следующее определение коммуниста: «Камунист, каменист - кто в Бога не верует»26. В ходе исследовательской поездки по Московской губернии в начале 1920-х гг. один исследователь спросил в Серединской волости Волоколамского уезда деревенского парня, где местные коммунисты. Мальчик ответил, что в деревне нет

коммунистов, но есть один безбожник, добавив, что он все-таки хороший человек27.

Воспоминания об ужасах Гражданской войны и постоянная неуверенность в прочности советской власти заставили многих крестьян отвернуться от государства и, зачастую, от города. Это отчуждение усугубилось развалом экономики в годы Гражданской войны, обескровившим сельское хозяйство, и нарушением связей между городом и деревней, которое, по мнению некоторых наблюдателей, привело к падению культурного уровня и изоляции деревни. Джеффри Брукс отмечал пагубность последствий прекращения распространения в деревне газет и других печатных материалов в 1920-е гг.28 Некоторые наблюдатели того времени указывали на рост суеверий среди крестьян, другие обращали внимание на сохранявшуюся популярность знахарей, «белых колдуний» и гадалок29. Культурная пропасть, веками разделявшая российские деревню и город, в послереволюционные годы оставалась такой же огромной и даже увеличилась.

Как и для любой другой группы общества в Советском Союзе, для крестьянства 1920-е гг. были переходным периодом. Тем не менее перемены совершались медленно, и большинство ценностей и обычаев остались где-то на полпути между традиционным крестьянским обществом и новым порядком. Разрушение традиций чаще вело к конфликтам и волнениям, чем к созданию нового общества. Разрыв устоев нигде не проявлялся так ярко, как в среде деревенской молодежи. Многие юноши и девушки с энтузиазмом встретили новый порядок. Сельский комсомол представлял активную и для многих взрослых ненавистную силу крестьянской политики, которую, как правило, было слышно и видно лучше, чем сельский актив компартии. Группы деревенских комсомольцев, особенно в начале 1920-х гг., периодически устраивали антирелигиозные шествия и представления, грубо высмеивая церковь и священников30. Этот тип комсомольской антирелигиозной пропаганды часто оскорблял взрослых жителей деревни. Менее грубой, но столь же обидной была пропаганда молодых новообращенных атеистов, которые искали доказательств, что Бога не существует: «Нет бога... А если есть, так пускай меня убьет на этом самом месте!»31 Антирелигиозные частушки издевались над традициями, например, вот эта, извратившая слова известной песенки32:

Все святые загуляли, Видно, бога дома нет, Самогонки напился, За границу подался33.

Другая частушка делает выпад в сторону старшего поколения, высмеивая страх и возмущение традиционно мысливших крестьян:

Дед Никита богомол, Часто в церкви молится, Он боится, что его Сын окомсомолится34.

Есть еще версия этой частушки:

Как у тетки Акулины, Старой богомолочки, Внучки Панька, Танька, Санька, Манька - комсомолочки.

Такие настроения испугали и возмутили многих крестьян, возненавидевших комсомольское и даже пионерское движения за то влияние, которые они оказывали на их детей. В Тверской области пионеров стали называть шпионами после того, как юный пионер донес, что его отец гнал самогон; некоторые крестьяне говорили: «Таких шпионеров-пионеров нам не надо»35. В другом случае родители (в основном старообрядцы и несколько протестантов) забрали своих детей из советских школ в знак протеста против проведения уроков, посвященных Ленину, и студенческих шествий в честь социалистических праздников. Одного ученика родители заставили весь день сидеть в церкви и читать Деяния апостолов после участия в праздновании 17-й годовщины революции36. Мальчик с Кубани вспоминал о реакции своего отца на новость о том, что он вступил в комсомол: «Я знал, что он не разрешит. А когда я принес домой книжку - устав комсомола, и отец это увидел, то начал меня ругать и хотел побить. Но я ему сказал, что буду жаловаться в ячейку (РКП), если он будет меня бить. А отец ячейки боялся. В тот же день отец порвал книгу и бросил ее в печку»37.

Некоторые крестьяне винили безбожных и безнравственных коммунистов в распространении «хулиганства»38. Многие наблюдатели действительно отмечали падение моральных норм крестьянской молодежи, отмечая рост беспорядочных половых связей, венерических заболеваний, хулиганства и проституции39. Одни крестьяне объясняли наступивший в общественной морали хаос тем, что советская власть -от Сатаны («комиссары - черти»40); другие предпочитали разговорам о безбожности и дьявольском промысле крепкие ругательства.

Переходность 1920-х гг. выразилась также в новом типе двоеверия41 - непростой попытке совместить крестьянские традиции и новые коммунистические установки. Например, в некоторых докладах

отмечалось, что крестьяне ставят портреты Ленина и Калинина в угол, где раньше стояли иконы, и крестятся на них42. В глухой деревне на северо-западе России одним из первых молодых людей, вступивших в комсомол в начале 1920-х гг., был Дмитрий Соловьев, внук местной ведьмы. Дмитрий, и сам колдун, имел на деревне репутацию донжуана, частично из-за членства в комсомоле, частично благодаря мистическим силам, которыми, как считалось, обладала его семья43. В Пензе в середине 1920-х гг. инспекционная комиссия обкома партии докладывала о случае одержимости дьяволом в татарском селе. Попытки местного муллы и знахарки изгнать демона из одержимой семьи потерпели неудачу. Местные служащие обратились за помощью к комиссии, однако, по насмешливому выражению ее членов, дьявол отказался иметь что-либо общее с коммунистами и «упрямо молчал» во время их визита в избу одержимых44. Известен случай, когда в одной из деревень местный священник благословил коммунистов перед выборами45. Некоторые крестьяне делали неуверенные шаги по пути от старых ритуалов в направлении новоиспеченного «октябризма», однако в целом продолжали соблюдать обряды отпевания и погребения. В одном селе смерть ребенка-«октябриста» посчитали дурным знамением, повелевающим вернуться к старым обычаям46. Хрупкое и противоречивое двоеверие, сочетавшее элементы городской атеистической культуры и глубоко религиозной крестьянской, было еще одним выражением неопределенности и неоднозначности, характерных для культуры в годы перемен.

Замешательство и тревога, охватившие деревню в этот период, отразились и в других сферах крестьянской жизни и веры. Многие исследователи-современники отмечали всплеск религиозности среди крестьян. Согласно А. Ангарову, число религиозных объединений в деревне в течение 1920-х гг. возросло в два или три раза47. Этот рост был особенно заметен среди групп, не принадлежавших к основному течению православной церкви. Многие наблюдатели говорили об ослаблении православной веры, о том, что на службу стали ходить в основном женщины и старики48. После революции начался приток крестьян в секты, например молокан и скопцов49. Однако существеннее всего во время и после Гражданской войны росло число членов протестантских сект, в особенности евангелистских протестантов50. Возможно, в некоторых районах популярность евангелистского протестантизма была вызвана упором, который его приверженцы делали на грамотность, умеренность и братство в противоположность коммунистической пропаганде классовой войны51. В других местах определяющим фактором оказались проповеди евангелистов и особенно баптистов об адском пламени и сере, в те сложные времена они нашли отклик в сердцах многих жителей деревни. Популяр

ность баптистского учения о скором конце света и втором пришествии Христа отражала нестабильность и неизвестность, царившие как в повседневной, так и в духовной жизни большинства российских крестьян52.

Некоторые евангелистские группы выступали за полное обособление от государства, считали советскую власть безбожной, воплощением зла, и отказывались отдавать своих детей в советские школы53. Но яростнее всех государство как Антихриста клеймили старообрядцы, многие из них никогда не признавали государство в принципе, будь оно царским или советским. В 1917 г. старовер архиепископ Мелентий отождествил советскую власть с Антихристом, в результате чего многие старообрядцы на протяжении 1920-х гг. отказывались иметь дело с государством54. Сложно оценить, насколько широко была распространена такая позиция в отношении государства в годы НЭПа, поскольку неизвестно точное число крестьян-старообрядцев. Некоторые из них отказывались заполнять бумаги и получать от государства какие-либо официальные документы; многие старообрядческие семьи также отказались иметь дело с переписчиками населения в 1926 г., поскольку опасались, что они несли с собой знак Антихриста55. В период коллективизации отношение староверов к государству нашло широкий отклик среди крестьян.

Еще одним проявлением страха и неуверенности в завтрашнем дне, характерным для длительных периодов нестабильности, является антисемитизм56. Народный антисемитизм всегда был присущ деревенской жизни, особенно на Украине. Неясно, усилился ли он во время революции и Гражданской войны, хотя некоторые современники говорят о такой тенденции. В одном из докладов начала 1920-х гг. отмечается, что староверы называли сторонников коммунистов евреями и говорили об обслуживании коммунистами «еврейских интересов»57. На Украине в середине 1920-х гг. был случай, когда верующие кричали «бей жидов», когда комсомольцы распевали антирелигиозные песни в православный праздник58. К концу 1920-х гг. для священников, судя по всему, стало обычным делом в своих проповедях проклинать евреев, а для некоторых крестьян - винить их во всех проблемах. Были даже отмечены случаи чтения антисемитского трактата «Протоколы Сионских мудрецов» в некоторых селах Новгородской области59. Необходимо подчеркнуть, что распространение ярко выраженных форм антисемитизма изучено мало. Однако не удивительно, если подтвердится, что в 1920-х гг., и особенно в годы коллективизации, наблюдался всплеск антисемитизма, который часто активизируется в атмосфере страха и нестабильности. Более того, как и апокалиптическое мышление, антисемитизм создает упрощенную картину мира, где «силы добра» (христиане) сражаются против

«сил зла» (евреев). Проецирование такого мировоззрения на советские реалии того времени привело к тому, что коммунистов стали считать евреями - одним из воплощений Антихриста, и это стало еще одной метафоричной формой отрицания советской власти60.

Самым ярким проявлением духа того времени были божественные предзнаменования и знаки, о которых говорили во всех деревнях страны. Эти потусторонние явления служили не столько выражением крестьянского суеверия, сколько еще одним признаком, свидетельствующим о взбудораженном внутреннем мире крестьян. Наряду с апокалиптическими верованиями, они помогали крестьянам осмыслить стремительные перемены с помощью привнесения в повседневную жизнь элементов божественного промысла61. То тут, то там в деревни приходили известия о чудесах, явлениях святых и обновлении икон. Случаи обновления икон (когда старые иконы внезапно становились очищенными и новыми) отмечались в 1920-х гг. в Воронеже, Курске, Саратове, Самаре, на Дону, в Киеве и в других местах. Крестьяне трактовали эти явления как знаки свыше и часто организовывали паломничества в деревни, где находили обновленные иконы62. В начале 1920-х гг. в Воронежской области появились сообщения о внезапно «обновившихся» яблонях и кленах (видимо, расцветших не по сезону). И в этом случае в область на молитву приехали тысячи паломников63. Часто говорили, что обновленные иконы и другие явления обладают целительной силой. Так, чудотворная икона на Урале якобы излечила пастуха от паралича руки64. По слухам, где-то на склоне холма росла яблоня высотой больше 120 метров, прикосновение к которой могло излечить от болезней65. Во многих местах рождались слухи о внезапном появлении крестов, священного огня и святых источников66. В 1924 г. в Барнаульском округе пожилая крестьянка остановилась у источника попить воды и увидела «святые фигуры». Эта новость передавалась из уст в уста, и крестьяне толпами повалили к источнику в поисках исцеления; есть данные о том, что паломники посещали его и в 1928 г.67 Еще об одном чуде сообщали жители села в Кузнецком округе. Там три женщины пошли к источнику, чтобы помолиться о ниспослании дождя. В первый день молитвы они заметили рядом кусок бумаги размером со спичечный коробок. На следующий день нашли икону в медном окладе того же размера. Четыре дня спустя одна из женщин взяла икону домой, однако та исчезла и снова появилась у источника. Жители села установили возле него крест, и вскоре крестьяне начали совершать паломничества в это святое место. Прошел даже слух, что крестьянин, посмеявшийся над этой историей, упал с лошади и заболел68. Чудесные источники, кресты и изображения святых во многих культурах предстают как «символы исцеления и обновле

ния»69. В России в рассматриваемый период они стали проекцией тревоги и болезненного восприятия реальности, характерных для деревни в годы после революции и Гражданской войны.

Другие чудеса несли более конкретные послания свыше о Боге и политике. 5 декабря 1922 г. неподалеку от одной из деревень упал метеорит. Некоторые называли его «небесной скалой», кто-то говорил, что он из золота, но большинство приняло его за предзнаменование конца света. По Раненбургскому уезду прошел слух (возможно, вызванный этим метеоритом), что Юпитер падает на Землю и скоро миру придет конец. Эта новость спровоцировала массовый убой скота, так как крестьяне решили по крайней мере наесться вволю, раз уж им все равно суждено умереть70. В начале 1920-х гг. в Винницкой области ходили слухи об обновленном кресте, о приближении Страшного суда и даже о воскрешении умерших71. В Таштыпском районе в июне 1926 г. с местным крестьянином якобы заговорил сам Бог. Крестьянин заявил, что 19 июня он расскажет миру о том, что Бог поведал ему. Почти три тысячи человек собрались в этот день и услышали, что конец света наступит через 47 лет, если люди будут веровать в Бога, а если не будут - то уже через 27 лет. На том месте, где Бог заговорил с крестьянином, воздвигли крест, и каждый год его посещали около двух тысяч человек. В одном из сел Бийского округа летом 1927 г. пожилая крестьянка заявила, что ей явился Христос, который открыл ей место святого сокровища. Местные селяне и священники начали копать в указанном месте, но ничего не нашли. Тем не менее место стало считаться святым и, возможно, обладающим чудодейственной целительной силой, и к нему стали стекаться паломники72.

Многочисленные сообщения о сверхъестественных явлениях были характерны для 1920-х гг. и служили подтверждением апокалиптического восприятия крестьянами действительности. Впрочем, эти настроения нельзя свести только к крестьянской «темноте» или суевериям. Тема апокалипсиса в крестьянском сознании и дискурсе по своей сути несет подрывной импульс, поскольку делит мир на две противоположности - добро и зло. Она формирует альтернативную символическую реальность, которую можно отчетливо наблюдать во многих крестьянских обществах в периоды напряженности или кардинальных перемен, и являет собой ключевой аспект крестьянской культуры сопротивления73. Согласно Эрику Вульфу, «хаос в настоящем слишком часто воспринимается крестьянами как переворот миропорядка, а значит, как зло»74. Во время НЭПа одни крестьяне считали советскую власть Антихристом, а другие прислушивались к рассказам о сверхъестественных явлениях и искали в них апокалиптический смысл. Рука Провидения вмешивалась в повседневный

мир крестьянства и в его политические отношения с коммунистами. Чужая городская культура противопоставлялась крестьянской культуре, коммунистический Антихрист - крестьянскому Христу, при этом первый в народном сознании был воплощением безбожия, аморальности и насилия. Учитывая центральную роль коммунистического наступления на крестьянскую культуру и религию, неудивительно, что крестьяне создали свой символический мир, не только дающий им возможность с привычной точки зрения оценивать мирскую власть, но и выражающий чувство глубокой тревоги, которым были проникнуты культура и настроения крестьян после революции.

НЭП предоставил крестьянам временную передышку, но она скорее напоминала затишье перед бурей, чем золотой век крестьянства. Хотя в ретроспективе НЭП, скорее всего, действительно можно назвать раем для деревни, поскольку он пришелся на период между Гражданской войной и коллективизацией, это было тревожное время для большинства крестьян. В 1920-е гг. апокалиптическая традиция служила лишь одной из глубинных причин крестьянского протеста и тревожного мироощущения и одной из многих форм языка сопротивления. При этом она не столько толкала деревню на активную борьбу, сколько отражала тревожную атмосферу и нестабильность той поры. Тем не менее апокалиптические веяния 1920-х гг. внесли свой вклад в формирование соответствующего мировоззрения, которое впоследствии оказало значительное влияние на крестьянское сопротивление в годы коллективизации. Кроме того, они еще больше обострили противоречия между урбанизированным коммунистическим и аграрным крестьянским мирами, подготовив площадку для столкновения культур - коллективизации.

Ночной кошмар крестьян

Коллективизация нарушила повседневную жизнь деревни, спровоцировав гигантскую волну апокалиптических страхов и слухов. Апокалиптическая тематика легла в основу языка и дискурса крестьянского восстания, отразив весь накал жестокого столкновения двух противоположных миров. Апокалиптическая традиция, направленная против колхозов и насаждавшего их государства, стала средством выражения крестьянского протеста.

Очень многие слухи были связаны со сверхъестественными событиями, однако встречались и более приземленные, касавшиеся экономических и политических вопросов. Среди экономических тем можно отметить налоги, цены на зерно и хлебозаготовки. Разговоры о налогах и ценах на зерновые были привычными: крестьяне обсуж

дали, стоит ли ожидать весной повышения цен на зерно, какие новые налоги собирается ввести власть75. Иные слухи были связаны с конкретными событиями, такими, как появление статьи Сталина «Головокружение от успехов» в начале марта 1930 г.76, или с историями о партийном руководстве. Так, по некоторым слухам, ходившим перед началом коллективизации и в ее первые годы, Троцкий и Бухарин выступали защитниками крестьян в Москве. В начале 1930 г. в Ивановской области говорили: «Хороши Бухарин и Троцкий... Сталин хочет оставить всех голодными»77. В Центрально-Черноземной области в тот же период ходил слух, будто Троцкий находится в Китае, где готовит нападение на Советский Союз78. Если симпатию крестьян к Бухарину можно понять, то в отношении Троцкого, видимо, действовало правило «враг моего врага - мой друг». Некоторые утверждали, что и Сталин друг крестьян: так, в начале 1930 г. в Курганском округе прошел слух, будто Сталин и вдова Ленина Крупская собирались ездить по деревням и арестовывать коллективизаторов79. Наконец, многие слухи отражали страхи жителей различных регионов, например молва о «расказачивании» на Кубани и в других местах или ходившие в Молдавии разговоры о том, что скоро придут румынские войска и начнут вырезать коллективизаторов80. Однако наиболее распространенные слухи того времени представляли проекцию апокалиптических настроений и мировоззрения крестьян. Среди них можно выделить пять основных типов: о приходе Антихриста, о Божьей каре, о неизбежности войны и вторжения, о безбожности и аморальности коммунистов и о том, что введение колхозов - это начало нового крепостного права81.

Слухи о коллективизации первого и самого распространенного типа гласили, что советская власть и колхозы несут на себе знак Антихриста, началось его царство и близок конец света82. В 1929 г. на Средней Волге был широко распространен слух, что «Советская власть не от бога, а от Антихриста»83. Самое близкое и очевидное проявление его власти - колхоз, хотя «сатанинскими силами» или «слугами Антихриста» могли стать агрономы, рабочие бригады или даже трактор84. Крестьян предостерегали не вступать в колхозы, иначе их заклеймят (в буквальном смысле, на лбу) печатью Антихриста, чтобы проклясть во время второго пришествия или опознать в случае восстания85. В Сталинградском округе на Нижней Волге один казак говорил всем о неизбежном пришествии Христа и предупреждал: «Колхоз - это дьявольское клеймение, от которого нужно спасаться с тем, чтобы попасть в царствие Божье»86. В некоторых деревнях поговаривали, что в домах недавно вступивших в колхоз поселилась «нечистая сила» и что колхоз послан людям как кара за грехи87. По словам работника ОГПУ, на Нижней Волге в 1930-х гг. «религиоз

ные предлоги» были основой «кулацкой пропаганды» и слухов о колхозах. Там говорили, например: «Колхоз несовместим с религией. Там вас заставят работать в воскресенье, закроют церкви и не дадут молиться»; «Вступая в колхоз, вы подписываетесь под лист антихриста, бегите от колхоза, спасайте свою душу!» В Аткарском округе Саратовского района женщина-староверка предрекла: «Вас заставят работать в воскресенье, если вы пойдете в колхоз, вам приложат ко лбу и на руках печать Антихриста. Сейчас уже началось царство Антихриста, и вступать в колхоз большой грех, об этом написано в Библии»88.

Многие слухи говорили о неизбежно надвигающемся дне возмездия и Божьей кары. Нацеленные на коммунистов и крестьян, которые вступили или собирались вступить в колхоз, они пророчили гибель всем, кто перешел на сторону советской власти. В одной казацкой станице на Кубани ходил слух, что 1 августа 1929 г. настанет «черная ночь», когда казацкие части учинят расправу над бедняками и крестьянами не из числа казаков. Ночью 1 августа многие крестьяне ушли в степь, а остальные собрались по двадцать человек в одной избе с оружием в руках89. В других местах слухи предвещали схожий судный день, называя его резней Варфоломеевской ночи. Так, в конце лета 1929 г. по деревням Чапаевского района ходили слухи о Варфоломеевской ночи, в которую убьют всех, кто вступил в колхоз90. Во Владимирском округе в Ивановском промышленном районе в конце января 1930 г. появились слухи о надвигающейся резне Варфоломеевской ночи и уничтожении мира по повелению Бога91. Схожие слухи сопровождали кампании по коллективизации на Урале и в Чувашии92. В селе Бочарко в Харьковской области распространился слух, будто из недавно закрытой местной церкви сиял чудесный свет, а на одном из куполов появилась надпись: «Не ходите в колхозы и коммуны потому, что я вас поражу за это»93. В других местах слухи были более земными. Например, в Московской области тех, кто намеревался вступить в колхоз, предупреждали, что их выгонят из своих домов, которые пустят на дрова. Там же ходили упорные слухи, что в колхозе крестьянам придется есть крыс, и зловещий слух о том, что в соседней деревне одну из женщин нашли повешенной вскоре после того, как она вступила в колхоз94. Во многих селах шла молва, будто скоро будет восстание. Летом 1930 г. в селе Сорошин-ском Оренбургского района Оренбургского округа на Средней Волге крестьянин Воронин уверял соседей: «Теперь мужики везде готовы, и, если начнется восстание, все как один примут в нем участие»93. В середине 1931 г. в Центрально-Черноземной области новую волну коллективизации сопровождали слухи о восстаниях в других регионах страны и о стачке донбасских шахтеров. В тот же период в Цент

рально-Черноземной области и в Западной Сибири ходили слухи о скорой войне и неизбежном падении советской власти96.

Слухи о войне и вторжении были естественным продолжением слухов об Антихристе и божественном возмездии. Страх перед войной витал в деревне на протяжении всех 1920-х гг., особенно усилившись во время паники 1927 г. и хлебозаготовительных кампаний97. Он остался и в эпоху коллективизации, приняв форму молвы о грядущем вторжении. Среди потенциальных захватчиков в основном называли англичан, поляков, китайцев и японцев, хотя иногда говорили только о вторжении «банд» или «всадников», обращаясь к апокалиптическим образам. При этом часто добавляли, что вступившие в колхоз либо будут убиты этими войсками, либо станут первыми, кого призовут на военную службу98. Частично эти слухи были вызваны постоянным военным психозом в Москве, и это свидетельствует, что крестьяне следили за политическими событиями. Однако в данном случае официальная пропаганда подливала масла в огонь апокалиптических настроений деревни, позволяя крестьянам по-своему толковать ситуацию. В результате слухи о войне и вторжении стали предвещать конец света и ужасную судьбу тем, кто, вступив в колхоз или оказав другую услугу советской власти, отдал свою душу Антихристу.

Еще одним видом слухов, не столь тесно связанных с апокалиптической тематикой, были рассказы о безбожной природе коммунизма и об отвратительных нравах колхоза, чаще всего связанные с семьей. В деревне говорили, что всех жен сделают общими, а спать придется всем под одним одеялом99. Как отмечает сотрудник Института научных исследований коллективных хозяйств, эти слухи гуляли буквально по всему СССР100. Слухи об «общем одеяле» вернули к жизни миф времен Гражданской войны о намерении коммунистов национализировать женщин101. Судя по всему, помимо этого пищей для них стали один или два случая, когда местные активисты действительно внедрили нечто очень схожее с «общим одеялом». Так, один уполномоченный Рабкрина (Рабоче-крестьянской инспекции) сообщил женщинам, что им всем придется спать под одним одеялом со всеми мужчинами. А на Северном Кавказе местные активисты одной из деревень действительно конфисковали все одеяла и сказали крестьянам, что отныне все будут спать на семисотметровой кровати под семисотметровым одеялом102. Слухи об общем одеяле часто сопровождались разговорами о том, что женщинам остригут волосы, а детей увезут в другие страны или сделают общими103. На митинге женщин в Шадринском округе на Урале в мае 1930 г. коллективизаторы на самом деле сообщили женщинам, что им придется остричь волосы, поскольку они нужны правительству в каче

стве утильсырья104. В 1930 г. на Северном Кавказе говорили, будто детей вывезут в Китай «для улучшения породы» (видимо, китайской)105. На Урале ходили слухи, что детей отправят в специальную детскую колонию106. В Ленинградской области женщины и девушки были напуганы слухами о том, что с приходом колхозов «детей отберут», «волосы остригут» и конфискуют все приданое107. В других деревнях говорили, что девушек и женщин вывезут в Китай в качестве платы за КВЖД108. Женщины деревни Старые Челны в Старо-челнинской волости Ставропольского кантона Татарии страшились, что в колхозе их волосы остригут как конские хвосты, заберут детей, им всем придется есть собачье мясо и будут «мужьев выдавать таких, каких нам не надо»109. На Средней Волге в деревне Покровка Чапаевского района ходил слух, что в колхозе «все будет общее, и мужья и жены... Волосы остригут... Детей отберут, и вы их не будете видеть, будут воспитывать их в сатанинском духе... Церкви сожгут»110. В Майкопском округе на Северном Кавказе зимой 1929 г. бытовало представление о жизни в колхозе, в котором соединились страхи, связанные с представлениями об упадке нравов и об Апокалипсисе: «В колхозах будут класть специальные печати, закроют все церкви, не разрешат молиться, умерших людей будут сжигать, воспретят крестить детей, инвалидов и стариков будут убивать, мужей и жен не будет, будут спать под одним стометровым одеялом. Красивых мужчин и женщин будут отбирать и загонять в одно место для того, чтобы производить красивых людей. Детей от родителей будут отбирать, будет полное кровосмешение: брат будет жить с сестрой, сын - с матерью, отец - с дочерью, и т. д. Колхоз - это скотину в один сарай, людей в один барак...»111

Истории об отвратительных нравах колхоза служили метафорами аморальности, безбожия и зла, присущих коммунизму. Эти рассказы ложились на почву апокалиптических настроений, принимая форму системы убеждений, в которой мир коммунизма-Антихриста был непосредственно связан с сексуальной аморальностью и другими извращениями.

Слухи, сравнивающие коллективизацию с крепостным правом, были еще одной метафорой такого рода. Крепостное право стало символом предательства коммунистами идеалов революции, самой ужасной аналогией, которую могло вообразить крестьянство, в чьем историческом сознании крепостное право продолжало играть центральную роль. Во всех деревнях крестьяне проклинали революцию и коммунистическую партию. Осенью 1931 г. в Центрально-Черноземной области следователи ОГПУ отметили такие высказывания крестьян: «Нас коммунисты в революцию обманули, всю землю, выходит, им обрабатываем бесплатно, а теперь последних коров бе

рут»; «Не дают крестьянам никакой свободы, нам нами издеваются и последних коров отбирают»; «Так делают только бандиты, раз отбирают у середняка последнюю корову»112. Один крестьянин со Средней Волги говорил: «Я 30 лет работал рабочим, мне все говорили -"революция", я не понимал, но теперь понял, что такое революция, оказывается, она отбирает все у крестьян и оставляет их голодными и раздетыми»113. Другой житель того же региона возмущался: «Вот вам власть, последнюю корову отбирает у бедняка, это не советская власть, а власть воров и грабителей»114. В Ленинградской области крестьяне сравнивали колхоз со «старой барщиной»115. Похожие аналогии появлялись в слухах, ходивших в Центральном промышленном районе, Западном районе, на Нижней и Средней Волге, на Кубани и во многих других местах116. Жители деревни Ильино Кузнецкого района Кимрского округа Московской области в начале 1930 г. предупреждали: «Колхозы это барщина, второе крепостное право»117. Согласно донесению ОГПУ того же периода, на Украине крестьяне говорили: «Нас тянут в коллектив, чтобы мы были вечными рабами»118. Слухи несли весть о том, что коллективизация означает хаос, голод, гибель посевов и скота119. Некоторые шли еще дальше, предвещая возвращение помещиков и белых. Они усиливали страх крестьян перед закрепощением, взывая к образам вторжения и всадников Апокалипсиса120. Смысл таких слухов был ясен каждому жителю деревни. Вряд ли крестьяне действительно думали, что колхоз - это возвращение к настоящему крепостному праву121. Последнее скорее служило метафорой для отражения всего того зла и несправедливости, которые обрушились на деревню. Как и тема апокалипсиса, восприятие колхоза как крепостного права было одной из форм инверсии советской власти и революции.

В годы коллективизации по советской деревне ходили слухи всех этих видов. Каждый из них был прямо или косвенно основан на апокалиптических страхах и верованиях. Слухи об Антихристе были чисто апокалиптическими; разговоры о возмездии, войне и вторжении вызывали в сознании крестьян образы четырех адских всадников122. Слухи о нравственных извращениях в колхозе произошли от представления о порочной триаде «коммунизм - Антихрист - разврат», где в российских реалиях к традиционной связи между всем дьявольским и развращенным добавился компонент коммунизма123. Слухи, в которых коллективизация ассоциировалась с закрепощением, не всегда носили апокалиптический оттенок; крепостное право служило в них метафорой зла, земного, социального конца света, который, будучи связан с коммунистической политикой коллективизации, превращал коммунистов в помещиков, а революцию 1917 г. -в фарс. Каждый из слухов по-своему указывал на приближение кон

ца. В крестьянском апокалиптическом сознании не было образов тысячелетнего царствия Христа после его второго пришествия, золотого века, который последует за падением власти Антихриста. Крестьянский апокалипсис представлял собой исключительно отрицательное явление. Упор на то, что близится окончательный конец света и царство Антихриста, отражал безнадежность и отчаяние, охватившие деревню в годы сплошной коллективизации. Однако уже самим фактом отрицания эти слухи перевернули коммунистический мир. Восприятие коллективизации крестьянством было не просто реакционным; «его ключевой характеристикой был переворот мира... сознание выражало себя в отрицании существующего порядка, а не в поиске нового»124. Коммунизм стал воплощением Антихриста. Все, что в коммунистическом мире было правильным и логичным, стало для крестьянского мира прямо противоположным. Именно в этом смысле слухи об Апокалипсисе толкали крестьян на борьбу и создали идеологию крестьянского сопротивления125.

Акцент на царстве Антихриста служил показателем протестной природы апокалиптического мировоззрения эпохи коллективизации. Он исключал для каждой из сторон возможность придерживаться нейтралитета в противоборстве, ставшем войной между силами добра и зла. Всем стремившимся к спасению приходилось выбирать между Богом, с одной стороны, и советской властью, колхозом и Антихристом, с другой. Миры политики и религии слились в один, и все политические события стали рассматриваться крестьянами через призму Апокалипсиса. Последний, таким образом, оказался не просто способом осмысления кардинальных перемен эпохи первой пятилетки, но и руководством к действию. Перед выбором между спасением и проклятием верующему человеку не оставалось ничего другого, как сопротивляться политическому курсу и действиям государства. Ввиду этого апокалиптические предостережения адресовались тем, кто вступил в колхоз или еще колебался. Апокалиптические слухи способствовали упрочению единства крестьянства, стали призывом к оружию и мотивацией для более активных форм крестьянского протеста и сопротивления коллективизации.

«От Господа Бога»

Подогреваемые страхом и нарушением прав крестьянства, слухи распространялись по деревне, как гигантский пожар. Крестьяне собирались небольшими группами и обменивались последними новостями у колодца или на рынке; молодежь устраивала посиделки,

сосед обсуждал вести с соседом126. Считалось, что в основном слухи распускают женщины и маргинальные группы крестьян, которые, как следовало из советских источников, находились под влиянием кулаков, священников и прочих «контрреволюционных элементов». Женщины казались по своей природе жадными до слухов, особенно апокалиптических, поскольку были религиознее мужчин и шире вовлечены в дела деревни, что способствовало тесному общению друг с другом127. Аналогично естественными разносчиками слухов представлялись такие маргинальные фигуры, как странствующие паломники, нищие и юродивые, постоянно переходившие от деревни к деревне128. Однако, учитывая масштабность слухов, непонятно, были ли именно эти люди действительно главными распространителями, или же их таковыми хотела видеть партия. Возлагая вину за распространение слухов на «баб» (в основном пожилых), советская власть, осознанно или нет, пыталась умалить значимость этих устных рассказов, сведя их до чисто «женского дела». Обвиняя же в этом странников и прочих бродяг, можно было маргинализиро-вать слух и связать его с довольно архаичным, а потому политически не значимым слоем крестьянского общества. Независимо от того, были ли эти категории крестьян главными распространителями слухов, необходимо отметить, что советская власть могла депо-литизировать веру в слухи, поскольку считала крестьянок, странников, нищих и тому подобных отсталыми и политически безграмотными. Таким образом, государство пыталось политическими мерами умалить значимость слухов как контридеологии и разрядить вызванную ими взрывоопасную обстановку.

Советская власть стремилась локализовать слухи в границах источника их распространения и тем самым минимизировать их угрозу. Поскольку власть считала женщин и других маргинальных персонажей доверчивыми и примитивными, источником слухов должен был быть кто-то еще. Вполне предсказуемо ответственность за распространение слухов легла на кулака и сельского священника. Остается открытым вопрос, были ли кулаки инициаторами слухов или же крестьянам приписывали статус кулака за то, что они их распространяли. Однако, исходя из логики советской власти, только кулак мог высказывать столь опасные, контрреволюционные политические идеи, поэтому распространяющий их крестьянин оказывался кулаком в силу самого этого факта. Несколько десятков лет спустя Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛаг» писал об отголоске той эпохи: слухи, ходившие в ГУЛаге, всегда назывались «кулацкими слухами»129. Наряду с кулаком статус подстрекателя получил и сельский священник. Логично предположить, что священник действительно играл некоторую роль в распространении апокалиптических слухов, по

скольку и для крестьян, и для служителей церкви коллективизация являлась апокалипсисом. Более того, священники были носителями апокалиптического языка и дискурса. Один активист из Пензенской области на Средней Волге докладывал: «Везде попы пустили легенду, что в Пензе на Девичьем монастыре на кресте горит свеча день и ночь, и надо сказать, что народа идет туда черт знает сколько смотреть эти чудеса. Мало этого, говорят, что скоро придет папа римский, власть падет и всех коммунистов и колхозников будут давить»130.

В Ростове-на-Дону местный дьякон заявил: «Я вам глаголил, что приходит конец миру, нужно с помощью Бога вести борьбу против Антихриста и его сынов»131. Священники Гельмязовского района Шевченковского округа на Украине предсказывали, что самые простые формы коллективного хозяйства «будут существовать 28 дней, артель 21 день и, начиная с 1 февраля, если перейдем в коммуны, то еще 42 дня будем жить, а потом наступит конец мира»132. В других местах священники говорили пастве, что колхоз послан им в наказание за грехи133.

Таким образом, распространение контрреволюционных слухов вменялось в вину официальным врагам государства. Теперь, установив источник этих слухов, советская власть могла обрушить на виновников весь механизм репрессий, не опасаясь нарушить свои собственные критерии, кого считать врагом. Граждане, распространяющие слухи, которые могли быть истолкованы как пропаганда или антигосударственная агитация, преследовались по зловещей 58-й (п. 10) статье Уголовного кодекса - контрреволюционные преступления. Их ожидали тюремное заключение на срок не менее шести месяцев, а в случае тех же действий при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс - расстрел. Обвиненных в распространении слухов, не связанных с контрреволюционной деятельностью, судили по статье 123 Уголовного кодекса - совершение обманных действий с целью возбуждения суеверия в массах населения для извлечения таким путем каких-либо выгод, предполагавшей наказание в виде принудительных работ на срок до одного года с конфискацией части имущества или штрафа до пятисот рублей134. В любом случае советская власть могла выбирать, когда судить по этим статьям тех, кто якобы стремился использовать аполитичную и доверчивую «бабу» и ее друзей, и есть подозрение, что большинство распространителей слухов в отсутствие других нарушений избегали наказания. Более того, похоже, «бабы» и бродяги даже извлекли выгоду из того факта, что, по мнению партии, были недостаточно политически самостоятельны - благодаря этому они не несли и никакой ответственности за свои действия.

То, что отношение к слухам имели не только кулаки и священники или «бабы» и прочие маргиналы (даже если они и сыграли в их распространении центральную роль), становится очевидным, если посмотреть, какие разнообразные формы могли принимать слухи, извещающие о близком конце света. Часто это были частушки или божественные письма; иногда темы апокалиптических слухов затрагивались в выступлениях крестьян на собраниях. Частушки, основной элемент дореволюционной крестьянской народной культуры, постоянно отражали текущие события. Многие из частушек того периода посвящены голоду в колхозе и призывают крестьян не вступать в него. Вот одна из них:

Трактор пашет глубоко, Земли сохнут. Скоро все колхозники С голоду подохнут135.

Другие народные стихи предостерегали, что карой за вступление в колхоз будет печать Антихриста:

О братья и сестры, не ходите в колхозы... Антихриста трижды вам будет печать Наложена. На руку будет одна, Вторая на лбу, чтоб была видна, И третья наложится вам на груди. Кто верует в бога, в колхоз не входи...136

Апокалиптические настроения также нашли отражение в божественных письмах - строках, якобы написанных Богородицей или Христом. В одной деревне в Ойротии Бог написал: «Люди не стали верить в меня. Если так пойдет, то через два года будет светопреставление. Дальше я терпеть не могу»137. В начале 1930 г. в одном из районов Астраханской области ходил слух, будто Богородица послала письмо, написанное золотыми буквами, в котором предостерегала, что на колхозы обрушатся болезни и наказания и они будут уничтожены отрядами всадников138. В конце 1929 г. на Северном Кавказе странствующий паломник, утверждавший, что он - Христос, предрекал скорый Страшный суд и показывал письмо, посланное пресвятой Богородицей, в котором она призывала всех верующих покидать колхозы139. На одном из писем, ходивших по рукам в Каменском округе Сибири, стоял штамп немецкого предпринимателя; как сообщали, он наделял письмо авторитетом в глазах крестьян140. Божественные письма были популярной формой распространения слухов и в крестьянских обществах других стран141.

Божественное происхождение слухов придавало им, и в частности содержащимся в них апокалиптическим верованиям и протесту, легитимность, подобно тому как претенденты на трон в дореволюционной России придавали легитимность восстаниям крестьян142. У меня нет данных хотя бы об одном случае появления харизматич-ного пророка, предсказывавшего конец света, как это часто бывало в периоды накала апокалиптических настроений в других странах в прошлом, по всей видимости, в России в это время действовало множество мелких и скромных предсказателей, которые оглашали свои идеи и быстро перемещались на другое место, осознавая их опасность.

Слухи передавались также на крестьянских собраниях и в тайно распространяемых листовках. В 1929 г. на заре сплошной коллективизации вся деревня гудела, обсуждая свою дальнейшую судьбу. В эти тревожные времена крестьянские собрания по вопросу коллективизации проходили в каждой деревне, и власти всегда считали их «тайными встречами кулаков»143. С началом сплошной коллективизации в деревнях также появились антиколхозные листовки144. Даже в таких отдаленных друг от друга уголках страны, как Ленинградская область и Западная Сибирь, распространялись листовки схожего содержания, угрожавшие смертью членам коммунистической партии и крестьянам, вступившим в колхозы145. В одном из районов Сибири появились письма «от Господа Бога», запрещавшие вступать в колхозы146. В других местах крестьяне получали письма от своих товарищей, покинувших деревню, где говорилось, что близится конец света и единственное спасение - выйти из колхоза147.

Хотя очевидно, что в годы коллективизации апокалиптические слухи принимали самые разнообразные формы и находили широкое распространение в деревне, невозможно точно оценить, кто полностью принимал их на веру. Имеющиеся в распоряжении источники не позволяют провести анализ реакции крестьян, учитывая их пол и возраст. Кроме того, политизация определения класса, характерная для того времени, не дает возможности определить их социальную принадлежность. Представляется, что различные группы крестьян по-разному реагировали на известия об Апокалипсисе. О том, чтобы в него поверила вся деревня как монолитное крестьянское сообщество, речи не идет. Вопрос о доле поверивших неизбежно влечет за собой вопрос, не играли ли некоторые крестьяне на апокалиптических настроениях, дабы мобилизовать сотоварищей против государства. Для крестьян отнюдь не является необычным использование различного рода уловок в протестных действиях. Так, Дэниэл Филд предположил, что российские крестьяне в 1860-х гг. манипулировали в своих собственных интересах мифа

ми и представлениями государства о деревне148. Крестьянки постоянно прикрывались представлением о них как об отсталых и нерациональных существах, чтобы им сошел с рук в высшей степени рациональный политический протест против коллективизации149. Возможно, некоторые крестьяне использовали апокалиптическую традицию как средство мобилизации деревни в оппозицию против государства, поскольку эта традиция, очевидно, служила крестьянам готовым религиозным и моральным мотивом для протеста и незаконной деятельности150. Тем не менее, рассматривая тему веры и уловок, необходимо подчеркнуть, что, независимо от того, рождались ли апокалиптические слухи искренними убеждениями или использовались в качестве средства мобилизации, на практике они сплотили крестьян на борьбу с коллективизацией. Это произошло благодаря формированию крестьянского языка протеста, пропущенного через призму метафор, - «основного механизма народного дискурса», по словам Ле Руа Ладюри151, который был политически релевантен и популярен. Отрицание и инверсии, присущие апокалиптическим прогнозам, повышали сознательность крестьянских масс, создавая альтернативную правду и реальность, с точки зрения которой сельчане могли рассматривать и оценивать советскую власть. Масса слухов содержала скрытые или явные предостережения в адрес тех, кто мог выпасть из лона общины и перейти на сторону советской власти и колхоза, еще больше подстегивая формирование этой сознательности. Подчас слухи становились принудительным инструментом убеждения, служащим для укрепления общественных норм и идеалов сплоченности и единства перед лицом внешней угрозы. В такой перспективе вопрос о вере в них становится вторичным, а то и вовсе теряет актуальность.

Мир слухов, передававшихся устно, в традиционной или письменной форме, представлял собой вид закулисного общественного пространства, где артикулировалось собственное мнение крестьянства. Слух теоретически был общедоступным социальным пространством, в рамках которого крестьяне могли начать и поддерживать политический диалог с советской властью, коммунизмом и колхозом. Он также служил формой культурного дискурса, существовавшего несмотря на коммунистическое наступление на крестьянскую культуру, противоречившего государству так же, как церковь и община. Содержание и опасный потенциал этого дискурса обусловили его подрывную природу и форму. Он предоставил крестьянам необходимое пространство для формирования идеологии протеста, которая стала силой, объединившей и мобилизовавшей их против государства посредством отрицания легитимности советской власти.

Заключение

Подспудные апокалиптические настроения 1920-х гг. вышли на первый план в годы сплошной коллективизации, став мощным символом крестьянской оппозиции государству. Крестьяне пытались защитить и сохранить свой образ жизни, на который велось политическое и идеологическое наступление. Коллективизация стала в их глазах кульминацией этой атаки. Она означала победу Октябрьской революции - по крайней мере ее сталинской версии - и города над деревней. В сущности, коллективизация была отнюдь не просто попыткой отобрать зерно или создать колхозы, а символом битвы двух различных миров и двух различных культур. Это столкновение культур отчетливо отразилось в апокалиптическом мировоззрении крестьянства, проявившем себя после 1927 г. и особенно в годы коллективизации. Большинство крестьян видели в государстве «чужую» силу - «они» противостояли крестьянскому «мы». Дихотомия государства и общества (по крайней мере, крестьянского) прочно закрепилась в сознании низов и в глазах крестьянина являлась также дихотомией сил зла и сил добра. Это столкновение культур и политик символизировал Апокалипсис; кампания по коллективизации стала Армагеддоном.

Массовый протест крестьян распространился по всей стране, приняв в годы коллективизации множество различных форм. Апокалиптические слухи были не единственной из них, и далеко не всегда крестьянский протест выражался через призму Апокалипсиса. Многие противостояли представителям советской власти напрямую, используя более современный политический язык. Тем не менее представляется, что главным языком протеста стал апокалиптический - в том числе, возможно, благодаря тому, что сопротивление крестьян в тот период было в основном только их собственным делом. В отличие от многих восстаний прошлого, население города не приняло участия в этом протесте, и вообще «чужаки» не оказали значительного влияния на крестьянские волнения того времени. Единственное возможное исключение составляли священники, которые, судя по всему, лишь укрепили уже существовавший апокалиптический подход к политике. Недостаток современных форм политического дискурса и других институционализированных каналов протеста, как и помощи сторонников извне, привел к тому, что для выражения своего оппозиционного мнения крестьяне обратились к старой традиции152.

Широкий отклик, который апокалиптический дискурс встретил во время коллективизации, также следует понимать в контексте специфики того времени. В представлении крестьянина Апокалипсис

максимально точно описывал текущее положение дел. Учитывая реалии той эпохи, в том, что крестьяне размышляли о своей судьбе в апокалиптических терминах, не было ничего иррационального или странного. Страна стонала от насилия и разрухи. Судя по всему, старому миру, похоже, пришел ужасный конец, и крестьяне стали жертвами неподвластных им сил. В результате многие обратились к старым религиозным идеям и образу мыслей, приспособив их под свои нужды и сформировав из них мощную доктрину бунта. Идея Апокалипсиса вернула крестьянству некоторый контроль над ситуацией, позволив осмыслить трагическую войну против него, которая иначе представлялась совершенно бессмысленной.

3

«У НАС КУЛАКОВ НЕТ»: КРЕСТЬЯНСКИЙ ЛУДДИЗМ, УЛОВКИ И САМОЗАЩИТА

С легкой руки Якова Лукича каждую ночь стали резать в Гремячем скот. Чуть стемнеет, и уже слышно, как где-нибудь приглушенно и коротко заблеет овца, предсмертным визгом просверлит тишину свинья или мыкнет телка. Резали и вступившие в колхоз, и единоличники. Резали быков, овец, свиней, даже коров; резали то, что оставлялось на завод... В две ночи было ополовинено поголовье рогатого скота в Гремячем. По хутору собаки начали таскать кишки и требушки, мясом наполнились погреба и амбары. За два дня еповский [ЕПО - Единое потребительское общество] ларек распродал около двухсот пудов соли, полтора года лежавшей на складе. «Режь, теперь оно не наше!», «Режьте, все одно заберут на мясозаготовку!», «Режь, а то в колхозе мясца не придется кусануть!» - полез черный слушок. И резали. Ели невпроворот. Животами болели все, от мала до велика. В обеденное время столы в куренях ломились от вареного и жареного мяса. В обеденное время у каждого -масленый рот, всяк отрыгивает, как на поминках; и от пьяной сытости у всех посоловелые глаза.

М. Шолохов. Поднятая целина

Идеология крестьянского сопротивления распространялась среди сельского населения через многочисленные слухи, кого-то убеждая в том, что конец близок, других - что мир перевернулся и пришла пора свергнуть советского Антихриста. Апокалиптические настроения крестьянства наряду с грабительскими и жестокими действиями государства свидетельствовали о приближающемся упадке крестьянской жизни и культуры. Гражданская война между городом и деревней была не за горами, и, когда она началась, крестьяне восстали, чтобы встретиться с врагом в кровавой битве. Однако насилие они применяли только в крайнем случае. Прежде чем вступить в войну

с советской властью, чьи силы намного превосходили их собственные, крестьяне пытались уклониться от попыток коллективизации и раскулачивания посредством как коллективных, так и индивидуальных способов самозащиты. Апокалиптический дискурс крестьянского сопротивления проявлялся и на практике. Крестьяне боролись за то, чтобы подорвать понятия класса и власти в коллективизируемой деревне посредством луддизма, различного рода уловок и самозащиты.

Самозащита крестьянства могла принимать множество различных форм. В данной книге у меня не было цели представить все их многообразие, поэтому речь пойдет о наиболее распространенных, лучше всего отражающих суть культуры сопротивления. Самозащиту крестьянства можно рассматривать как особую форму латентного сопротивления. Несмотря на то что зачастую она ограничивалась мужицкими выступлениями, это не были иррациональные поступки или выходки отсталого крестьянства. Напротив, это была логично структурированная, политически организованная, человечная форма самозащиты. Это мог быть и однозначный прямой протест, однако чаще всего действия крестьян напоминали «оружие слабых»1: использование в своих целях образа неразумного мужика, сложившегося в представлении государства, переход на язык врага либо защитные акты сопротивления, такие, как укрывательство или уничтожение источников дохода с целью изменения своего социально-экономического статуса.

Самой наглядной и опасной формой самозащиты являлось то, что советские власти называли «разбазариванием», - уничтожение или продажа скота, инвентаря и даже урожая. Как форма протеста, саботажа или просто способ уничтожения имущества разбазаривание позволяло крестьянам защитить себя от риска, связанного с внедрением системы колхозов. Для крестьян, попадавших под категорию кулаков, разбазаривание служило лишь одним из способов смены своего социально-экономического статуса, или самораскулачивания. Последнее включало в себя и другие уловки вплоть до ухода из деревни вообще, в связи с чем в итоге самораскулачивание превратилось в самораскрестьянивание. Как разбазаривание, так и самораскулачивание представляли собой инверсионные формы протеста: крестьяне пытались кардинальным образом изменить понятие «класса» в деревне, которое насаждали коммунисты.

Крестьяне также предпринимали попытки защищать друг друга. Многие деревни объединялись для поддержки своих соседей, друзей или родственников, которых обвиняли в кулачестве. Фраза «У нас кулаков нет» зазвучала по всей сельской местности, когда крестьяне осознали, что термин «кулак» не разделял их, а, наоборот, являлся

важным уравнительным инструментом, поскольку на карту были поставлены интересы всего крестьянства, ведь практически любой мог быть объявлен кулаком. Более того, поддержка или защита кулаков представляла собой скрытую и опасную форму протеста, которая интерпретировалась государством как контрреволюционная деятельность или происки «подкулачникиков». Когда все другие методы были испробованы и не дали должных результатов, крестьяне обратились к наиболее традиционным формам защиты: написанию писем и петиций в вышестоящие властные органы. Они писали как за себя, так и за других, как коллективно, так и индивидуально. Таким образом крестьяне выражали свой протест, пытались адаптироваться к новым условиям, в том числе путем притворства и обмана, однако в письмах слышались также мольба и надежда на справедливость.

Государство одержало в ходе коллективизации абсолютную победу. Тем не менее крестьянские акты самозащиты не прошли бесследно. Разбазаривание скота приобрело настолько массовый и деструктивный характер, что оказало непосредственное влияние на формирование государственной политики в краткосрочной перспективе и подорвало потенциал коллективного сельского хозяйства в долгосрочной. Ценой исчезновения целой культуры самораскулачивание спасло сотни тысяч крестьян от экспроприации имущества, ссылки и гораздо более тяжелых последствий. В то же время наряду с разбазариванием самораскулачивание оказало значительное влияние на формирование политического и экономического курса государства. Другие формы самозащиты, возможно, и помогли отдельным крестьянам, но, что более важно, как и разбазаривание в деревне, они продемонстрировали государству сплоченность крестьянства и его способность выступать единым классом в защиту своих интересов.

«Уничтожается лошадь как класс»

Период безрассудного забоя скота и обжорства в вымышленном селе Гремячем (описанный в эпиграфе к этой главе) долгое время господствовал в представлениях о крестьянском сопротивлении коллективизации. Говорили, что подстегиваемые слухами и россказнями действия крестьян по всей стране переросли в настоящую вакханалию: забой скота, разрушение имущества и прочие спонтанные и иррациональные поступки, свидетельствующие о массовой панике. По всей видимости, реакция крестьян на политику коллективизации служила примером их взрывного характера, бунтарской природы и стихийности сопротивления: они слепо разрушали, убивали и резали, ни на секунду не задумываясь о своих экономических интере

сах и собственной судьбе. Ущерб, нанесенный домашнему животноводству и стадам, имел катастрофические последствия. Государство обвиняло в этой бойне кулаков и их агитацию, вследствие которой «темные» и «вспыльчивые» мужики и бабы приходили в неистовое буйство.

Позднейший британский историк марксистского толка Исаак Дойчер, который всегда был рупором независимых идей в литературе, обычно склоняющейся к консенсусу, предложил альтернативный взгляд на массовое уничтожение скота, инвентаря и другого имущества крестьян, происходившее на пике сплошной коллективизации. Он назвал его «величайшим мужицким восстанием луддистского характера»2. Тем самым Дойчер попал в самую точку, так как накануне и во время коллективизации сельского хозяйства действительно имел место особый тип крестьянского луддизма. Разбазаривание, или массовый саботаж нового коллективного хозяйствования, было его ключевым компонентом. Крестьяне выражали свой протест против несправедливости «обобществления», которое они считали грабежом, продавая или забивая животных и уничтожая другое имущество. Это была попытка сохранить хоть какие-то результаты тяжкого труда (например, в виде денег, вырученных от продажи), запастись продуктами на время приближающегося голода или, по крайней мере, не допустить, чтобы они попали в руки советской власти. Крестьянский луддизм не был буйной и саморазрушительной вспышкой темных инстинктов озлобленного инфантильного крестьянства; скорее, он представлял собой вполне рациональную реакцию, оправданную с политической, экономической и моральной точек зрения.

Однако официальная концепция разбазаривания была полезна для государства как инструмент создания желаемой политической репутации. Буквальный перевод «разбазаривания» - расточение, и этот термин государство считало самым подходящим для определения крестьянского луддизма. Будучи окрещены «разбазариванием», действия крестьян теряли политический смысл, благодаря чему эта сторона крестьянского сопротивления лишалась своей в высшей степени подрывной политической природы и становилась менее опасной. По мнению властей, крестьяне впали в коллективное безумие, ведущее к саморазрушению, находясь, вне всякого сомнения, под влиянием кулаков и других контрреволюционных элементов. Таким образом, «разбазаривание» являлось одним из тех терминов политического языка советской власти, которые превращали крестьян в «мужиков» и «баб», а их сопротивление - в безрассудную, иррациональную, спонтанную, темную стихийную силу.

Главная причина, по которой власти отказывались признать истинную суть крестьянского луддизма, кроется в политическом про

> >

лов крупного рогатого скота крестьяне уничтожили 52 тыс. лошадей, из которых только в декабре были забиты или проданы 35 тыс.8 Уже к поздней осени 1929 г. на Нижней Волге, где коллективизация началась раньше, чем в большинстве других областей, поголовье лошадей и крупного рогатого скота сократилось, начиная с весны 1929 г., на 783 тыс., а овец и коз - на 2 233 тыс.9 По данным ОГПУ, в Центрально-Черноземной области было забито столько скота, что крестьяне кормили свиней мясом10. Потери по всей стране имели беспрецедентный характер. Самостоятельное избавление от скота стало одержимостью, охватившей всю страну: в деревнях исчезали целые виды домашних животных. Один крестьянин призывал соседей: «Скорее надо резать, а то все отберут». Другой обосновывал свои действия так: «Сегодня жив, а завтра не знаю, что будет»11.

Разбазаривание стало непосредственным ответом на хлебозаготовки и коллективизацию, и этот процесс усилился во многих районах страны с лета 1929 г., практически одновременно с попытками региональных и местных властей насильственным путем ускорить темпы коллективизации. После того как крестьяне отреагировали на коллективизацию разбазариванием, региональное и местное руководство ответило на него первой волной раскулачивания. Ее инициаторами выступили отдельные регионы, не координировавшие свои действия, которые, однако, не встретили возражений наверху. Согласно Уголовному кодексу СССР, местные власти имели право арестовывать крестьян, заключать их в тюрьму, конфисковывать имущество и даже отправлять в ссылку тех, кто обвинялся в намеренном уничтожении скота и порче сельскохозяйственного инвентаря (статья 79). Более того, им разрешалось применять статью 58, пункт 10 о контрреволюционных преступлениях, если кулаки распространяли слухи, подстрекавшие других крестьян к разбазариванию12. Первая волна была лишь началом, предпосылкой официальной кампании по раскулачиванию крестьянства, проводившейся параллельно с коллективизацией зимой 1929-1930 гг. Поскольку власти пытались помешать дальнейшему разбазариванию, оно также способствовало ускорению коллективизации на местах, особенно обобществления скота и другого крестьянского имущества. Шла вторая половина 1929 г., когда региональные и местные власти наконец поняли, как бороться с разбазариванием. Политика раскулачивания опиралась на местные, неоднозначно прописанные нормы, что позволяло распространить этот процесс на обычных крестьян, которые отнюдь не были кулаками.

Ответ центральных властей на разбазаривание прозвучал несколько позже. 10 декабря 1929 г. Колхозцентр разослал на места директиву, в которой потребовал добиться обобществления в районах

сплошной коллективизации 100 % рабочего скота, 80 % свиней и 60 % овец13. Эта директива, так и не получившая прямой поддержки Политбюро, была крайне радикальной реакцией на разбазаривание. Достаточно любопытно, что она издана до того, как декабрьская комиссия Политбюро по коллективизации закончила свою работу. Однако оказалось, что некоторые региональные власти приняли директиву как руководство к действию и с лета 1929 г. для борьбы с разбазариванием начали проводить политику массового обобществления. Положения директивы Колхозцентра появились и в резолюции Западного обкома ВКП(б) от 7 января 1930 г., и, возможно, были продублированы в других резолюциях региональных властей14. Сталин вычеркнул указания о степени обобществления внутри колхозов из проекта постановления о проведении коллективизации, представленного ему декабрьской комиссией Политбюро15. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»16 предоставляло местным властям самим определять степень обобществления, а значит, и решать проблему разбазаривания.

По мере того как процессы коллективизации и раскулачивания ускорялись в конце 1929 и начале 1930 г., усиливалось и разбазаривание. Ужесточение государственной политики и ответных мер со стороны крестьян слились в порочный круг. Уже с января кампания по коллективизации вышла из-под контроля Москвы. На первых этапах ее ход скорее удовлетворял центр, однако по мере появления новых и новых сообщений о разбазаривании и других беспорядках все более очевидными становились последствия того хаоса, в который она вылилась в итоге. Начиная с середины января центральные власти предприняли ряд попыток вернуть под свой контроль коллективизацию и раскулачивание, причем без снижения их темпов. Неудачу они признали лишь в начале марта 1930 г., когда Сталин призвал к временному отступлению17. 15 января 1930 г. была создана новая комиссия под председательством В. М. Молотова для выработки конкретных мер по ликвидации кулачества18. В конце января -начале февраля этой комиссией были изданы единственные директивы и инструкции центральной власти, которые публично узаконили процесс коллективизации. Таким образом, центр впервые издал директивы о процедуре проведения раскулачивания, а также официально провозгласил данную кампанию, описанную во всех деталях, политическим курсом государства19. Одновременно с созданием комиссии для выработки общих мер по раскулачиванию были приняты несколько важнейших законов, посвященных разбазариваниию. Очень маловероятно, что такое совпадение сроков было случайным. 16 января 1930 г. ЦИК и СНК СССР издали постановление «О мерах

борьбы с хищническим убоем скота», а правительство РСФСР в тот же день опубликовало схожее постановление, распространив закон на борьбу с разбазариванием как скота, так и хозяйственного имущества. В обоих документах в разбазаривании обвинялся кулак и его агитация, которая, как с сожалением отмечалось, в этом направлении опережала государственную. В отношении кулаков, виновных в разбазаривании, постановлениями предусматривалось применение жестких мер: от лишения права землепользования до конфискации имущества или даже ссылки на срок до двух лет. Хозяйства, уничтожившие скот до вступления в колхоз, лишались права на прием в него, а уже состоявшие в колхозе подлежали исключению. Постановление по РСФСР было более мягким, поскольку предоставляло таким хозяйствам шанс остаться в колхозе при условии выплаты наличными суммы, равнозначной стоимости забитого скота. Наконец, общим постановлением запрещался забой молодняка20.27 января 1930 г. этот пункт был обобщен в выпущенном сибирскими властями запрете на уничтожение любого скота в сельской местности, который ужесточал букву указа 1929 г., нацеленного на предотвращение вывоза продуктов животноводства из области21. 21 февраля 1930 г. центр издал постановление, запрещающее введение подобных самовольных ограничений на торговлю между регионами, но к 1 ноября 1930 г. расширил свой собственный запрет на забой молодняка, включив в него запрет на забой взрослых особей скота нескольких видов22.

Реакцией местных властей на разбазаривание стало ускорение темпов коллективизации, обобществления и раскулачивания. Так было всегда, но после официального провозглашения государством в январе политического курса на коллективизацию и раскулачивание ставки возросли. Многие региональные партийные органы отрицательно отнеслись к постановлениям центра о проведении коллективизации и в особенности раскулачивания, утверждая, что на реализацию этих кампаний отведено слишком много времени. Уже с середины декабря, до появления указов центральных органов власти, Варейкис, первый секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области, призывал к сокращению «переходного периода», дабы уменьшить ущерб, наносимый поголовью скота и крестьянской собственности23. В своей речи 9 января 1930 г. А. А. Андреев, первый секретарь Северокавказского обкома, также призывал к ускорению коллективизации скота с целью остановить разбазаривание, однако предупреждал при этом, что на данном этапе обобществление домов, огородов и птицы было бы неправильным24. В конце января на собрании Нижневолжского обкома местные руководители партии снова высказались против «достаточно длительного срока», установленного для раскулачивания, так как, по их мнению, за это время кулаки

успеют разбазарить свое имущество и исчезнуть25. Корреспонденту газеты «Правда» удалось передать настрой высокопоставленных чиновников Ялтинского района в Крыму начала 1930-х гг. в следующей фразе: «Зачем нам дожидаться постановления собраний батрачества, бедноты и середняков - надо спешить, иначе опоздаем, лучше отбирать добро посредством маузера»26. Как отмечалось в начале января в отчете ЦИК, борьба с разбазариванием скота на местах шла «главным образом по линии обобществления его»27.

Тем не менее постоянное ускорение этих процессов не смогло остановить разбазаривания и других актов крестьянского сопротивления. Напротив, кампания пошла наперекосяк, поскольку, по мере того как государственные репрессии и крестьянское сопротивление подпитывали друг друга, конфликт, по мнению Москвы, принимал форму весьма опасного противостояния. В начале марта 1930 г. Сталин был вынужден объявить о приостановлении кампании, при этом центр снял с себя ответственность за все жестокости и полностью переложил вину на местные органы. Во второй половине 1929 г. и январе-феврале 1930 г. процессы коллективизации и раскулачивания развивались в контексте взаимодействия крестьянского сопротивления, реакции на него региональных и местных властей, инициатив и шагов центральных органов власти. Разбазаривание неожиданно стало играть основную роль в продвижении коллективизации, хотя необходимо учитывать, что на эти процессы накладывал отпечаток варварский характер сталинской «революции».

У крестьянского луддизма свои корни. Он возник как отклик на государственную политику в области сельского хозяйства, и отправной точкой его появления можно считать хлебозаготовительный кризис конца 1920-х гг. Сталин охарактеризовал этот кризис как «саботаж», и в каком-то смысле он был прав28. Крестьяне сократили количество зерна на продажу и, в итоге, собственные посевные площади, что было экономически рациональным ответом на крайне невыгодные для них закупочные цены государства и ситуацию на рынке. Некоторые крестьяне приспособились к изменившимся экономическим условиям, начав гнать из зерна самогон или переключившись на животноводческие продукты, что было наиболее прибыльным в то время29. В ответ государство вернулось к методам времен Гражданской войны, введя принудительные хлебозаготовки. Претворение в жизнь этих «чрезвычайных мер» все больше разжигало конфликт и в результате привело к исчезновению рынка из советской системы сельского хозяйства и его замене на централизованную и основанную на силовых методах командно-административную экономику.

Главным объектом разбазаривания стал скот - живой актив, от которого большинству крестьянских хозяйств было легче всего изба

виться. Неурожаи, жестокие меры по конфискации зерна и нанесенный ими ущерб кормовым запасам по всей сельской местности привели к сокращению поголовья скота уже к началу коллективизации. В этот момент крестьяне обнаружили, что им больше нечем кормить животных, и попытались сохранить хоть какие-то запасы зерна, чтобы спасти свои хозяйства от разорения, а семьи от голода30. По данным Яковлева, в 1929 г. сильнее всего пострадали такие области, как Крым, Урал, некоторые районы Северного Кавказа, а также Поволжье31. Несмотря на то что нехватка зерна и корма для скота продолжала играть важную роль в процессе разбазаривания на протяжении всего периода коллективизации, особенно начиная с 1931 г., когда появились серьезные признаки наступающего голода, главной движущей силой разбазаривания оставалась коллективизация как таковая32. Крестьяне сопротивлялись коллективизации и новому порядку, перед вступлением в колхозы забивая или продавая скот, а иногда и другое имущество33. В некоторых случаях они пытались оправдать это неоднократными обещаниями скорой механизации села со стороны властей. Не то всерьез, не то лукавя по-мужицки, крестьяне говорили, что с появлением трактора лошади и другой рабочий скот больше не понадобятся. Один крестьянин из Ростова написал Буденному, будто он был убежден, что, если бы у его колхоза были лошади, ему бы не выдали трактора, а «если лошади не будет - дадут трактор»34. По данным ОГПУ, некоторые местные работники косвенным образом способствовали разбазариванию, давая ложные обещания о появлении тракторов, в связи с чем крестьяне предполагали: «На что мне лошадь, получим трактор, все равно сена не хватает»35. Украинские крестьяне высказались еще более прямо: «В СОЗ'ах скот не нужен. Там Соввласть обрабатывает землю тракторами. Если не продать скот теперь, то в коллективе его конфискуют»36. В районах Северного Кавказа, которые обслуживались машинно-тракторными станциями (МТС), действительно наблюдалось наиболее резкое сокращение поголовья - почти 50 % скота было разбазарено37. Возможно, именно в ответ на это мнимое непонимание государство окружило особой секретностью планы по направлению 20 тыс. тракторов в районы сплошной коллективизации. В протоколе комиссии Политбюро по коллективизации, которая рассматривала все самые щекотливые вопросы, обсуждение проблемы обеспечения колхозов тракторами было помещено в отдельную графу с пометкой «совершенно секретно»38. Буденный, со своей стороны, делал вид, что понимает причины, по которым мужик участвует в разбазаривании. На XVI съезде партии он заявил: «А у нас исчисляют, к сожалению, наши хозяйственники так: если он получил, скажем, 120 лошадиных сил в тракторах, то 120 лошадей нужно уничтожить с лица земли».

Тут голос из зала добавил: «Как класс!» Под смех в зале Буденный ответил: «Да, уничтожается лошадь как класс»39. Этот эпизод дает представление о чувстве юмора коммунистов, атмосфере XVI съезда, а также о бытовавшем (по крайней мере, в официальных кругах) представлении о глупых мужиках, которые забивают скот в надежде получить трактор. Был ли этот ответ искренним проявлением патернализма или просто отговоркой одного из партийных руководителей, скрывавшей его неприязнь к крестьянам, - вопрос отдельный и спорный. Очевидно, что независимо от того, верили ли в эти причины государство и крестьяне, и те и другие приняли их как одно из наиболее политически приемлемых объяснений массового сопротивления, или разбазаривания.

Суть дела в том, что крестьяне были готовы скорее зарезать или продать свой скот, чем отдать его колхозу. Как сказал один крестьянин летом 1930 г., «по крайней мере, мы поняли одно... что не нужно держать больше, чем одну корову или лошадь, и максимум 2 свиньи и несколько овец»40. Такой же настрой ощущается и в словах другого крестьянина: «Все равно скоро у нас все обобществят, так лучше сейчас будем резать и продавать скот, а то останемся ни с чем»41. О более конкретных мотивах, двигавших крестьянами, можно только догадываться. Несомненно, для многих это был вопрос собственности, гордости и справедливости: что мое, то мое. Как говорил один крестьянин, «надо спешить продать скот, а то все равно в коллективе пропадет и нашим больше не будет»42. Украинские крестьяне из Харьковского округа заявили: «Мы не вступаем в коллектив потому, что знаем - нашим имуществом будет пользоваться беднота. Лучше мы организованно истребим своих лошадей, сожжем имущество, чем отдадим этим лентяям»43. Некоторые боялись еще худшей участи, чем коллективизация, - раскулачивания. Все зависело от решения какого-то городского чиновника, который мог посчитать, что у крестьянина слишком много скота, а значит, он - кулак. Другие знали или предполагали, в зависимости от ситуации, что новое коллективное хозяйство не сможет обеспечить необходимого ухода за скотом. Власти Центрально-Черноземной области предвидели появление подобной проблемы, но запоздали с ее решением: только 14 февраля 1930 г. ими было выпущено постановление о том, что обобществленный скот должен оставаться под присмотром его бывших владельцев в тех случаях, когда колхоз не может обеспечить должного ухода44. Такая реакция, между прочим, один из множества примеров того, как региональные и местные власти адаптировались к нуждам крестьян или пытались играть по правилам. В некоторых случаях, в особенности когда речь шла о семейной корове или лошади, нежелание крестьян отдавать свой скот в колхоз объяснялось не только экономиче

ским расчетом, но прежде всего любовью к животному, о котором они заботились столько времени. Такую ситуацию описывает в своих мемуарах Петр Пирогов, выехавший из страны во время войны. Зорька была любимой лошадью его семьи. Дядя Пети воспитывал и тренировал лошадь с особой заботой. Все Пироговы души в ней не чаяли и обращались с ней, по словам Пирогова, как с членом семьи. Когда Зорьку обобществили, за ней никто не ухаживал, представители власти обращались с ней очень жестоко, и, по мнению Пирогова, делали это специально, осознавая, какую боль причиняют бывшим хозяевам. Вскоре лошадь умерла, и, когда это произошло, Пироговы вернули ее в свою собственность, несмотря на возражения администрации колхоза. Семья настояла на похоронах лошади. Друзья помогли не допустить повторной экспроприации Зорьки работниками колхоза и даже пришли на ее похороны, что было в равной степени доказательством любви к животному и проявлением семейного достоинства45.

Крестьяне участвовали в разбазаривании также по чисто материальным причинам. Скот - актив, легко переводящийся в деньги, и многие говорили, что если они все равно все потеряют, то по крайней мере при вступлении в колхоз у них будут деньги на руках. Подобная реакция крестьян была способом застраховаться от потерь и сохранить то, что принадлежало им по праву46. Более того, по данным ряда официальных отчетов конца 1930 г., некоторые продавали свой скот, особенно рабочий, стремясь избежать возложенной на них государством транспортно-гужевой повинности47. При этом господствующий в общем сознании образ массового забоя и поедания скота оттесняет на второй план не менее широко распространенное явление его продажи. В 1929-1930 гг. советская деревня превратилась в один огромный рынок, где крестьяне торговали скотом, мясом и шкурами. После поездки по стране Татаев, член комиссии Политбюро по продаже крестьянских лошадей, заявил: «Во всех районах, где я был, в столовых подаются все блюда мясные, причем порции очень большие»48. Цены на скот резко упали из-за перенасыщения рынка. На Кубани, где лошади обычно стоили 80-100 руб., к началу января 1930 г. цены снизились до 20 руб.49 На Кубани и в Ставропольском крае цены на коров в среднем уменьшились в 5 раз50. По данным ОГПУ, в конце декабря 1929 г. в Терском округе на Северном Кавказе базары были переполнены скотом; здесь цена рабочей лошади составляла 10-15 руб., коровы - 10-20 руб.51 На Воскресенском базаре в Московской области в октябре 1929 г. коров продавали по 200-250 руб., лошадей по 175-200 руб., а в начале января цены на коров упали до 125-150 руб., на лошадей - до 25-30 руб.52 На Кимрском базаре в Московской области в начале 1930 г. на продажу были выставлены

400-500 голов крупного рогатого скота по сравнению с обычными 40-5053. К началу 1931 г. в некоторых районах Нижегородского края рыночные цены на скот упали до довоенного уровня, не учитывая обесценение рубля54. Падение цен привело к тому, что репрессивные налоги и штрафы стали практически бесполезными. Пятикраткой, или налогом, в 5 раз превышающим рыночную стоимость определенной части имущества, облагались хозяйства, которые задерживали уплату налогов, обвинялись в разбазаривании собственности или утаивании зерна. Такое наказание было стандартным для крестьянских хозяйств, обвиненных в нарушении статьи 61 Уголовного кодекса - отказе от выполнения требований государства (таких, как хлебозаготовки). В середине января 1930 г. в Сибири власти заявили, что пятикратка утратила свою эффективность из-за падения рыночных цен, в связи с чем они вводят более жесткие меры: принудительный труд и депортации55. Разбазаривание, опять же, напрямую способствовало усилению репрессий со стороны государства.

Падение цен негативно сказалось и на крестьянах. В некоторых случаях разбазаривание проявлялось не в продаже скота, а в использовании различных уловок и хитростей. В отчетах отдельных регионов страны указывается, что крестьяне морили скот голодом до смерти, чтобы затем получить страховые премии. Из-за того что эти премии не были полностью адаптированы к существовавшим тогда крайне неустойчивым рыночным ценам, крестьяне оставались в выигрыше. В Чапаевском районе на Средней Волге насчитывалось около 360 случаев, когда крестьяне пытались получить страховые премии, превышающие рыночные цены в 4-5 раз56. Похожие отчеты о мошенничестве со страховками приходили с Северного Кавказа57. Это были классические примеры того, как крестьяне извлекали из системы максимально возможную выгоду, противясь судьбе, ожидавшей их в колхозе.

Скот - не единственная крестьянская собственность, подвергавшаяся разбазариванию. По всей стране отмечались случаи разрушения машинной техники. В одной из деревень Краматорского района Артемовского округа на Украине крестьяне сломали машинное оборудование, которое было незадолго до того получено для использования в «лжеколхозе» (как его назвали власти) и подлежало экспроприации58. Сообщения о разрушении техники поступали в 1929-1930 гг. из Сибири, со Средней Волги, Кубани и Северного Кавказа59. В докладе Совхозцентра (ведомства, управлявшего совхозами) от февраля 1930 г. описывались случаи, когда кулаки кидали в совхозную технику камни и железки60. Власти расценивали подобные действия не как результат ошибки, небрежности или технической неграмотности, а скорее как сознательную порчу оборудования и саботаж. Представляется вероятным, что большая часть поломок

техники была вызвана все же первым рядом причин. В конце концов, властям повсюду мерещились саботаж и вездесущие враги, на чей счет они списывали текущие затруднения. Тем не менее часть поломок техники в период первой пятилетки однозначно была результатом намеренного вандализма. Скорее всего, он имел место в тех случаях, когда крестьяне предпочитали сломать собственную технику, чем позволить государству ее экспроприировать для использования в колхозах. Хотя политическая мотивация крестьян редко проявляется отчетливо, результаты деревенского луддизма слишком очевидны, чтобы отрицать наличие определенной доли политических мотивов в истреблении техники. Более того, машинное оборудование стало воплощением нового порядка, а потому протест против техники был протестом против советской власти.

Помимо скота и сельскохозяйственного оборудования разбазариванию подверглись и другие виды собственности. В одной из деревень Урала наблюдалась характерная и для многих других деревень ситуация: перед тем как вступить в колхоз, крестьяне продавали зерно, одежду и даже кухонную утварь61. В конце 1929 г. в Кузнецком округе в Сибири крестьяне разорили 148 тыс. ульев, только чтобы они не достались колхозу. На Кубани уничтожали фруктовые сады62. Другие крестьяне после введения чрезвычайных мер в 1928 г. начали сокращать свои посевные площади. Так, на Средней Волге к осени

1929 г. «кулаки» сократили наделы в среднем на 10-20 %, а в некоторых хозяйствах эти цифры достигали 30-35 %63. В середине января

1930 г. Трактороцентр (ведомство, управляющее машинно-тракторными станциями) отправил Наркомату земледелия и другим структурам, ответственным за развитие сельского хозяйства, срочную телеграмму о том, что во многих районах сплошной коллективизации крестьяне, перед тем как вступить в колхоз, уничтожают (продают или потребляют) семена, предназначенные для весеннего сева, предположительно с целью получить новые от правительства. В телеграмме ситуация названа тревожной64. В некоторых районах зерно стали использовать для производства самогона. Уже в феврале 1928 г. около 16 тыс. сибирских производителей самогона выплачивали крупные штрафы государству65. Несмотря на то что это считалось незаконным, крестьяне продолжали гнать самогон в самый разгар коллективизации. Морис Хиндус поинтересовался причиной такой популярности самогона летом 1930 г.: «В ответ на мой вопрос о том, как они осмеливаются делать самогон при наличии государственного запрета, крестьяне посмеялись и заверили меня, что, пока поля и болота простираются бесконечно, советские власти не могут уследить за всем»66.

Действительно - власти не могли или не хотели видеть всего. Сам термин «разбазаривание» говорит о том, что они не намерева

лись официально признать факт политического противодействия. Несмотря на все их попытки обвинить в разбазаривании кулака, было ясно, что оно представляло собой общекрестьянское народное сопротивление. Разбазаривание было основной и широко распространенной формой протеста против коллективизации, но оно не закончилось в 1929-1930 гг. В 1931 г. в 7,4% колхозов наблюдались акты разбазаривания, совершенные то ли намеренно, то ли по небрежности, а в 35,1 % колхозов были зафиксированы случаи поломок машинного оборудования, опять же, то ли специально, то ли по халатности67. В 1932 г. по деревне прокатилась вторая волна разбазаривания, вызванная голодом, новой кампанией по обобществлению скота и временной оттепелью в политике центральных властей, которая привела к открытию ограниченного числа колхозных рынков68. Однако процесс разбазаривания 1929-1930 гг. имел свою специфику: крестьяне вступали в колхоз, но при этом превращали его в руины.

Всенародный масштаб и основательность разбазаривания свидетельствовали о его политическом подтексте и эффекте. Его влияние на дальнейшее развитие коллективного сельского хозяйства как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе оказалось сильнее, чем воздействие любых других актов крестьянского сопротивления за годы сплошной коллективизации. В краткосрочной перспективе разбазаривание привело к тому, что государство столкнулось с опасным и в итоге саморазрушительным ускорением темпов коллективизации и раскулачивания. В долгосрочной - государство справилось с задачей массовой коллективизации и раскулачивания, заплатив за это высокую цену. Массовый забой скота в 1929-1930 гг. резко ускорил развитие коллективного полевого и животноводческого хозяйства и имел тяжкие последствия и для государства, и для крестьян. Однако, несмотря на уплаченную цену, в этом столкновении культур крестьянство выступило как единый класс в защиту своих интересов. Серьезные политические последствия такой сплоченности крестьян и разрушительного характера их сопротивления позволяют сделать вывод, почему государство предпочло охарактеризовать крестьянский луддизм как разгул диких шолоховских мужиков.

«Теперь и середняку нужно быть настороже и вовремя ликвидировать свое хозяйство»

Самораскулачивание - термин, который власть применяла к крестьянам, пытавшимся изменить свой социально-экономический статус, дабы избежать репрессий государства, направленных против кулаков. Чаще всего этот процесс включал в себя разбазаривание и побег

из деревни. Использование властями термина «самораскулачивание» отражало садистскую иронию в отношении отчаянного положения целых групп крестьян, чья культура умирала. Государство преподносило самораскулачивание как форму добровольного раскулачивания, в то время как в действительности оно было актом отчаянного сопротивления. Более того, этот термин подразумевал, что речь идет о типичной безрассудной реакции дикого мужика, использующего обман, уловки и разбазаривание. Однако самораскулачивание приняло такие массовые масштабы, что о нем никак нельзя говорить как о диких или спонтанных действиях. Напротив, самораскулачивание было обдуманным экономическим, социальным и политическим ответом крестьян, к которому они прибегли уже в 1927-1928 гг., когда государство впервые стало оказывать давление на кулаков и требовать от крестьян уплаты дани. Крестьянские семьи, столкнувшиеся с непосильными налогами, самораскулачивались с целью либо заплатить налоги на деньги, вырученные от продажи имущества, либо изменить свой социально-экономический и, как следствие, налоговый статус. По мере того как давление государства усиливалось, а экономические репрессии заменялись политическими, крестьянские семьи, заклейменные как кулацкие, стояли перед выбором: подвергнуться государственным репрессиям либо спастись посредством самораскулачивания. Поскольку по сути самораскулачивание зачастую было «самораскрестьяниванием», эти семьи шли на крайние меры сопротивления.

Процесс самораскулачивания развивался стремительными темпами, и его направленность была ясна. Он значительно изменил число хозяйств, обозначавшихся государством как кулацкие. По данным официальной статистики, в РСФСР доля кулацких хозяйств уменьшилась с 3,9 % крестьянского населения в 1927 г. до 2,2 % в 1929 г.; на Украине - с 3,8 % до 1,4 %69. По мнению Левина, кулаки в период с 1927 по 1929 г. сократили свои посевные площади по меньшей мере на 40 %70. В РСФСР за эти годы средства производства (сельскохозяйственный инвентарь и машинное оборудование), находившиеся в собственности кулаков, сократились примерно на 30-40 %71. К концу 1929 - началу 1930 г. в большинстве районов страны кулацкие хозяйства продали от 60 до 70 % своего поголовья скота и до 50 % машинного оборудования72. Доля валовой продукции кулацких хозяйств в зерновых районах снизилась с 10,2 % в 1927 г. до 5,8 % в 1929 г.73 Эти опасные тенденции подтверждает и статистика по регионам. Так, на Средней Волге количество кулацких хозяйств уменьшилось с 5,9 % в 1927 г. до 4,8 % в 1929 г.74 В Сибири в период между 1927 и 1929 гг. кулацкие хозяйства сократили свои посевные площади на 12,2 %. За то же время количество тяглового и крупного рога

того скота в кулацких хозяйствах Сибири сократилось на 24,2 % и 27,9 % соответственно75. Эти статистические данные особенно показательны, если учесть, что все вышеописанные меры были предприняты до проведения кампаний по коллективизации и раскулачиванию зимой 1929-1930 гг. Получившие клеймо кулака крестьяне самораскулачивались в ответ на непосильное налоговое бремя (целью которого де-факто была коллективизация), хлебозаготовки, а также штрафы и другие наказания за неуплату налогов или невыполнение обязательств по хлебозаготовкам.

В результате самораскулачивания к 1929-1930 гг., началу сплошной коллективизации, на селе осталось относительно мало действительно кулацких хозяйств. Этот факт сам по себе говорит о том, что раскулачивание ударило далеко не только по кулакам. Судя по всему, самораскулачивались различные слои крестьян. Самораскулачивание крестьян продолжалось бешеными темпами во время коллективизации, принимая форму самораскрестьянивания. По российским данным, в те годы самораскулачились от 200 до 250 тыс. семей. Другими словами, около миллиона людей изменили свой статус крестьянина, чтобы избежать государственных репрессий. Большинство из них переселилось в города и промышленные центры, навсегда оставив сельское хозяйство76. Помимо четверти миллиона семей, которые самораскулачились, в города переехало бесчисленное количество крестьян, подвергшихся раскулачиванию со стороны государства, но избежавших депортации. В Сибири, согласно данным по 12 округам, в 1929-1930 гг. самораскулачились не менее 4 тыс. хозяйств77. Чаще всего самораскулачивание затрагивало одну или несколько семей, но иногда оно принимало более радикальную форму опустошения практически целой деревни, как, например, в деревне Бугрия в Новосибирском округе в Сибири, где в январе 1930 г. 300 из 400 хозяйств ликвидировали свое имущество и покинули деревню78. Повсюду крестьяне жили в страхе перед раскулачиванием. Слова одного крестьянина из Одесской области, наверное, отражают настроение во всех деревнях: «Сначала считали кулаками тех, кто имел 4-5 лошадей и 5-6 коров, а теперь считают кулаками тех, кто имеет 2 лошадей и 2 коров. Теперь и середняку нужно быть настороже и вовремя ликвидировать свое хозяйство»79.

Различные виды разбазаривания были обычными способами самораскулачивания. Опасаясь, что их причислят к кулакам, крестьяне уничтожали или распродавали свою собственность. Посевные площади сокращали, а сельскохозяйственный инвентарь выставляли на продажу. В Астрахани окружная комиссия по вопросам раскулачивания сообщала, что крестьяне в целях самораскулачивания использовали даже почту, в массовом порядке пересылая наличные деньги

и различные товары своим друзьям и родственникам в другие районы страны80. Иногда кулаки пытались продать свои хозяйства целиком, хотя продажа земли считалась незаконной и была прямым нарушением закона о национализации земли. Поэтому обычная уловка состояла в том, чтобы продать (легально) дом и другие строения на земельном участке, что на самом деле означало продажу всего хозяйства. Иногда продажа земли осуществлялась под предлогом долгосрочной сдачи в аренду81. Несмотря на то что в действительности в то время сложно было найти покупателя, в советских юридических журналах можно обнаружить некоторые доказательства того, что в 1920-е гг. количество нелегальных сделок по продаже земли возросло82. В исследовании 633 случаев нелегальной продажи, сдачи в аренду и обмена земли в 1929 г. сообщалось, что 12,5 % этих сделок напрямую связаны с попытками ослабить налоговое бремя кулацких хозяйств83. Так, в конце 1929 г. в Ржаксинском районе Тамбовского округа Центрально-Черноземной области несколько кулаков продали свои дома с разрешения райисполкома; одна семья продала дом за 7 500 руб., другая за 4 500, из них 1 000 руб. была изъята исполкомом в качестве «штрафа». В Б. Инисольском районе Сталинского округа на Нижней Волге райисполком сам выплатил 4 500 руб. одной из кулацких семей за ее дом. По официальным данным, в других районах также были зафиксированы случаи покупки колхозами у кулаков домов и других строений84. Представляется практически невозможным оценить точное число сделок по продаже земли, так как они обычно совершались под видом продажи собственности (домов и т. д.) и в основном являлись нелегальными. Без сомнения, многие крестьяне пытались таким образом покинуть деревню, пока это еще можно было сделать, не разорившись полностью.

Другая форма самораскулачивания, или самораскулачивания «наполовину», - разделение семейного хозяйства. Разделы хозяйства были уловкой, направленной на уменьшение его экономической значимости или, по крайней мере, на сохранение какой-то его части или семьи путем распределения имущества между сыновьями. Случаи таких разделов зарегистрированы уже в 1928-1929 гг. во время проведения налоговых кампаний; многие из них совершались лишь на бумаге, дабы избежать уплаты налогов85. Информацию о разделах очень сложно найти, но можно предположить, что многие семьи пытались произвести их, однако получали отказ со стороны местных властей. Так, в конце января 1930 г. суд Центрально-Черноземной области постановил немедленно прекратить регистрацию крестьянских разделов86. Тем не менее в это время были зарегистрированы случаи разделов в Ленинградской области и на Северном Кавказе87. История раздела семьи Анухиных в какой-то степени показательна

в качестве примера использования раздела как уловки. В 1930 г. эта семья была раскулачена и депортирована. Однако до этого ей удалось разделить хозяйство и сохранить его небольшую часть для одного из сыновей и его семьи. На какое-то время сын был спасен от участи родителей, и ему даже удалось к 1931 г. вступить в колхоз, где он получил должность завхоза. Сын никогда не переставал самоотверженно бороться за возвращение своих родных, в результате чего в 1934 г. был обвинен в саботаже и получил 20 лет тюремного заключения88. В начале 1931 г. ОГПУ сообщало, что во многих районах страны продолжается практика фиктивных разделов, когда кулаки разделяют свое хозяйство между родственниками и друзьями «на время»89.

К тому времени самым распространенным способом самораскулачивания стал побег - способ, к которому издревле прибегали крестьяне, сталкиваясь с угрозой репрессий. Крестьяне, признанные кулаками, бежали до, во время и после государственной кампании по раскулачиванию. Большинство покинуло деревню в самом ее начале90. Некоторые сбегали после экспроприации имущества, но до того, как их успевали депортировать. В тех же случаях, когда кулаки не подлежали депортации, они бежали, чтобы спастись от разорения из-за непомерных налогов. Самораскулачившиеся, которых насчитывалось около миллиона, обычно сливались с массой крестьян, мигрировавших в города в период первой пятилетки. Только в период сплошной коллективизации около 9,5 млн крестьян переехали на постоянное жительство в город, большинство из них (83 %) составляли молодые трудоспособные мужчины91. На Средней Волге примерно 1/5 (или почти 6 тыс.) кулаков сбежали во время раскулачивания92. В Западной области сообщалось, что кулаки бегут на восток (в Москву, на Урал, в Сибирь), продавая свое имущество, оставляя его друзьям или родственникам либо просто бросая. В Великолукском округе сбежали 50 кулаков, стоявших в списках ОГПУ на раскулачивание93. Согласно данным по 17 округам Сибири, в конце 1929 -начале 1930 г. бежали 3 600 кулацких семей и 4 600 кулаков-одиночек. В одном только Омском округе за январь-март 1930 г. сбежали 1 000 кулаков. По данным по 13 сибирским округам, за первые 3 месяца 1930 г. в города перебрались 4 900 кулаков94. ОГПУ сообщало о постоянном оттоке кулаков из сельской местности на Северном Кавказе, особенно с Кубани95. В отчете Наркомата земледелия в апреле 1930 г. сообщалось, что в Затабольском районе Кустанайского округа Казахстана наблюдается массовое бегство крестьян, причем некоторые деревни покинуло до 40 % жителей96. В период с мая 1929 по февраль 1930 г. 127 из 548 крестьянских семей оставили деревню Солоновка Волчихинского района Славгородского округа в Сибири из страха перед государственными репрессиями97. В начале 1930 г.

в отчете по Московской области содержались тревожные сообщения об исчезновении глав кулацких хозяйств. По словам автора отчета, члены семей скрывшихся крестьян на расспросы о главе хозяйства отвечали просто и непринужденно: «Куда-то вышел»98.

Эти кулаки из Московской области, как сообщалось, сбежали к родственникам в других деревнях или ушли в отход в поисках работы в городе. В том же отчете отмечалось: «Огромные родственные связи у подмосковных кулаков»99. Уход большинства крестьян из деревни во время коллективизации был не спонтанным и неорганизованным бегством, а, скорее, традиционным отходом100. Уже с 1927 г. в отход начало уходить намного больше кулаков, чем раньше101. Отход стал способом самораскулачивания, с помощью которого крестьяне могли превратить часть своего дохода в наличные деньги и в какой-то степени избавиться от статуса крестьянина. В Воронежской области кулаки деревни Моховатка ушли в отход сразу после того, как узнали о депортации крестьян в соседних деревнях102. Из Иркутского округа в Сибири, по донесениям, кулаки уходили на золотые рудники, где многим из них в итоге пришлось работать принудительно103. В Центрально-Черноземной и Ивановской областях, а также на Северном Кавказе множество крестьян-отходников стало отказываться от своих земельных наделов. ОГПУ докладывало, что такая практика приняла массовый размах в Ивановской области, важном центре эмиграции крестьян, а Варейкис назвал ее массовым феноменом, присущим всей Центрально-Черноземной области104.

Многие крестьяне пытались скрыться как на новом месте в Советском Союзе, так и за его пределами. Кулаки Борисовского района Омского округа на Дальнем Востоке бежали в Казахстан105. Многие антисоветские элементы (по выражению ОГПУ) в начале 1930 г. бежали из Самарского, Ульяновского, Оренбургского, Сызранского и Бу-гурусланского округов Средней Волги в Сибирь, Среднюю Азию и промышленные центры. Только из Иленского района Оренбургского округа целых 200 кулацких семей ушли, продав свое имущество за гроши. По сообщениям, в этом районе кулаки уговаривали многих середняков уходить с ними, «рисуя перед ними перспективу предстоящей хорошей жизни там, на зеленом клину»106. Крестьяне, оставлявшие родные края, чаще всего направлялись в Сибирь или Среднюю Азию107. Иные стремились покинуть страну. Кулаки из Закавказья пытались пересечь границу с Персией, а татарские крестьяне из Су-дакского и Карасубазарского районов Крыма подавали петиции Калинину, прося разрешения эмигрировать в Турцию108. Огромное число немецких, чешских и польских крестьян было арестовано за попытки сбежать на Запад, множество добивалось разрешения на

эмиграцию109. В других районах крестьяне, которых причислили к кулакам, просто уходили в леса или на холмы, надеясь дождаться там момента, когда можно будет вернуться домой110. Пирогов вспоминал, что один из его раскулаченных соседей, который скрывался от властей, приходил в деревню только по ночам111. В документах с Северного Кавказа также отмечаются случаи, когда кулаки прятались неподалеку от своих деревень и сел112. Без сомнения, в этих случаях жители деревни в той или иной форме договаривались друг с другом о помощи сбежавшим и укрытии их от властей.

Бегство кулаков было лишь одной из форм реакции крестьян на коллективизацию. В это время деревню оставили миллионы крестьян, одни в надежде найти работу в промышленном секторе, другие из страха или в знак протеста. Бегство представляло одну из старейших и простейших и, возможно, самую болезненную форму сопротивления российского крестьянства принудительным методам государственной власти. Миллионы крестьян «голосовали ногами» против коллективизации и режима. В подавляющем большинстве это были молодые мужчины113. Возраст и пол бежавших крестьян не столько «уменьшали вероятность активного сопротивления»114, сколько меняли его природу, заставляя возвращаться к устаревшим, даже архаичным формам протеста, как, например, слухи об Апокалипсисе. Главенствующую роль деревенских женщин во всех формах протеста во время и после коллективизации также можно объяснить бегством молодых крестьян-мужчин. Это бегство являлось скрытым, а то и явным актом сопротивления, принявшим массовые масштабы.

Не все крестьяне, официально признанные кулаками, принимали отчаянное решение навсегда покинуть деревню. Некоторые пытались остаться, скрывая свой статус, или уходили временно. В ряде районов Центрально-Черноземной области кулаки, по донесениям, покупали профсоюзные билеты у крестьянских членов профсоюза по цене до 2 ООО руб. Получив билет, они уходили искать работу в соседние округа115. Другие крестьяне пытались достать справки, свидетельствующие о том, что они являются середняками или бедняками. В Гжатском районе Вяземского округа Западной области некоторые сельсоветы выдавали крестьянам поддельные справки116. Такая практика наблюдалась, например, в Березовском районе Хоперского округа на Нижней Волге, где у районной железнодорожной станции были остановлены и арестованы несколько крестьян с фальшивыми документами117. Судя по всему, при наличии необходимых связей и определенной денежной суммы крестьяне могли приобрести документы, по которым они получали новый социально-экономический статус118. Иван Твардовский, брат Александра Твардовского, поэта и впоследствии редактора журнала «Новый мир», происходил из крестьян

ской семьи, пострадавшей от экспроприации имущества и депортации. Иван не только ухитрился избежать ссылки (причем несколько раз), но и сумел подделать, а позже приобрести фальшивые бумаги и даже настоящий советский паспорт119.

Некоторые, получив клеймо кулака, выбирали более радикальный путь, который можно назвать эмиграцией души. В начале 1990-х гг. журналистка Белла Улановская из Санкт-Петербурга навестила пожилую женщину - бабу Нюшу, - жившую в глухих лесах Центральной России. Баба Нюша и ее семья потеряли землю в 1930-х гг. Ее ответом на тяжелую участь и государственные репрессии стало уединение и уход от всего мирского через отшельничество. «И выпала на мою долю печаль, уйти от людей», - объясняла она120. Баба Нюша многие десятки лет прожила в изоляции, но, несмотря на одиночество, хранила ненависть к советскому государству121. В «Архипелаге ГУЛаг» Александр Солженицын приводил пример такого же отшельнического мужества, как у бабы Нюши. Он писал, что в 1950 г. правительство случайно обнаружило целую деревню старообрядцев, которые спрятались в лесной глуши. Старообрядцы сбежали туда в период коллективизации122. Невозможно точно узнать, сколько крестьян просто исчезло в те годы, ушло «в себя» либо в леса. Однако существовала еще более радикальная форма эмиграции души - самоубийство. Неизвестно, сколько крестьян свели счеты с жизнью в те годы, однако несколько таких случаев зарегистрированы. В одной из деревень Тагильского округа на Урале один крестьянин, перед тем как его должны были раскулачить, убил свою жену и детей а затем сжег себя заживо. Другой кулак из этой же местности утопился в реке123. В Ленинском районе Кимрского округа Московской области середняк покончил с собой, после того как один местный коммунист, с которым он поспорил до этого, заставил деревенских бедняков под угрозой ссылки конфисковать его имущество. Когда его дом начали обыскивать, крестьянин наложил на себя руки124. Мерл Фейнсод писал, что по Западному району прокатилась волна самоубийств среди владельцев зажиточных крестьянских хозяйств125. Самоубийство было самым радикальным и трагичным актом протеста против государства, которое твердо решило уничтожить целые категории крестьян, их культуру и образ жизни.

Самораскулачивание не только нанесло тяжелый удар по отдельным крестьянам и их семьям; оно резко негативно сказалось на экономике государства. Как и разбазаривание, самораскулачивание угрожало существованию новообразованной системы колхозов, зависевшей от получения собственности раскулаченных хозяйств. Акты самораскулачивания также ставили под сомнение власть государства и бросали ей вызов. Как и в случае разбазаривания,

реакцией государства на них было применение силовых мер и дальнейшее раскулачивание. Уже к декабрю 1929 г. Н. Анцелович, член комиссии Политбюро по вопросам коллективизации, советовал продумать план по раскулачиванию тех районов, где еще не осуществлена сплошная коллективизация, что шло вразрез с официальным обоснованием раскулачивания, согласно которому оно было естественным следствием сплошной коллективизации. Он говорил: «Нужно учесть, что кулак уже практически реагирует во всех районах на нашу политику разбазариванием инвентаря, имущества, сокращением площади посева»126. К середине января 1930 г. в основе работы комиссии под руководством Молотова в немалой степени лежала необходимость централизовать и скоординировать кампанию по раскулачиванию, чтобы предотвратить дальнейший ущерб, наносимый экономике разбазариванием и самораскулачиванием. 1 февраля 1930 г. правительство издало второе постановление о мерах борьбы с разбазариванием и бегством, на этот раз направленное конкретно против кулацких хозяйств127. 4 февраля 1930 г. была также выпущена директива, предписывающая Наркомату финансов отдать приказ банкам прекратить любые операции с кулаками, чтобы избежать массового снятия средств со счетов128. Во многих районах страны региональные власти приняли решение об ускорении темпов раскулачивания, дабы предотвратить новую волну самораскулачивания. В Гжатском районе Вяземского округа Западной области местные власти пришли к выводу, что самораскулачивание происходит из-за слишком медленных темпов раскулачивания: к тому времени, когда государство приступило к арестам, здесь оставались только 83 из 156 кулаков, которых планировалось раскулачить129. На Нижней Волге районные власти утверждали, что постановления центра предусматривают слишком долгий срок для раскулачивания и это позволяет кулакам продавать собственность и сбегать130. В конце января 1930 г. Р. И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), также призывал к ускорению темпов коллективизации и раскулачивания, ссылаясь на вышеуказанные причины131. В указе властей Северного края от 5 февраля 1930 г. о мерах по раскулачиванию особо подчеркивалась необходимость ускоренного проведения кампании во избежание разбазаривания и бегства132. По указу Астраханского окружкома партии от 4 февраля 1930 г. районным властям надлежало проводить раскулачивание во всех районах одновременно в минимально возможные сроки, чтобы не допускать самораскулачивания133. В Микушкин-ском районе Бугурусланского округа на Средней Волге депортации начались ровно в 4 утра134. Ко второму этапу коллективизации в 1931 г. власти извлекли урок из произошедшего, это ясно из по

становления Западного обкома партии о раскулачивании, согласно которому экспроприация имущества и депортация должны были осуществляться по всему региону в один день, дабы не допустить разбазаривания и самораскулачивания, как в прошлом году135.

Если разрушения, порожденные самораскулачиванием, вызывали у государства все большую ожесточенность, то для крестьянства они были настоящей катастрофой. Сотни тысяч важнейших хозяйств страны были разорены. Можно только предполагать, с какой болью принималось решение уничтожить свое хозяйство в семье, посвятившей ему всю жизнь и гордившейся своими достижениями. Некоторые из этих семей в конце концов осваивались на новых местах, а их дети и внуки даже добивались процветания в сравнительно более благоприятных городских условиях. Мы никогда не узнаем, сколько людей получили психологические травмы, хотя их судьба все-таки была намного лучше, чем у тех, кого насильно раскулачило государство. Самораскулачивание в каком-то смысле представляло собой процесс культурного саморазрушения или самоуничтожения и с этой точки зрения может рассматриваться как ретроспективная метафора итогов пагубной революции сверху, проведенной государством в деревне.

«У нас кулаков нет»

Не всем кулакам удалось вовремя сбежать или самораскулачить-ся; большинство не смогли это сделать. Более миллиона крестьянских семей - по меньшей мере 5 млн чел. - были раскулачены во время коллективизации. Из них, по самым скромным подсчетам, около 381 026 семей были в 1930-1931 гг. депортированы из родных мест136. Расхищение имущества и депортации оставили глубокий след в жизни деревни. Крестьяне, объявленные кулаками, отчаянно пытались добиться разрешения остаться или даже вступить в колхоз. Их родственники, соседи, а иногда и местные власти пытались отрицать наличие кулаков в своей деревне. Когда все способы оказывались исчерпаны, многие крестьяне просто проявляли человеческую доброту и оказывали поддержку своим обреченным соседям, что было, пожалуй, самым достойным из всех методов сопротивления и говорило о влиятельности общины в крестьянской культуре137.

Экспроприация имущества фактически означала его уничтожение, а депортация для многих крестьян, не выезжавших за пределы ближайшего рынка, была хуже смерти. Хиндус описывал крестьянскую пожилую пару, депортированную в период раскулачивания. Впоследствии супругам удалось вернуться к нормальной жизни благода

ря вмешательству их сына, члена профсоюза, но они так полностью и не оправились от пережитого. Иван Булатов, уже в летах, рассказывал Хиндусу: «Я никогда не выезжал из своей деревни, разве что до города П., где я бывал на ярмарках. Я никогда не жил среди других людей, только среди своих... и вдруг, ни с того ни с сего, я должен был отделиться от всего и всех, что я знал. С пустыми руками, так сказать, имея лишь 5 пудов ржи и небольшое количество другой еды, я должен был переехать в этот проклятый Котлас, на север. Ох, многоуважаемый, это надо было видеть». В этот момент супруги расплакались, вспоминая тяжелейшее для обоих испытание138. Крестьяне отчаянно пытались избежать участи Булатовых.

Когда стало очевидно, что раскулачивание - политическая линия текущего момента, некоторые крестьяне, признанные кулаками, старались продемонстрировать свою лояльность советскому режиму. Уже летом и осенью 1929 г. в ходе пробного этапа сплошной коллективизации в Чапаевском районе на Средней Волге был зафиксирован ряд случаев, когда кулаки обещали передать все свое имущество в обмен на право вступить в колхоз139. В другом отчете за лето 1929 г., на этот раз из Кубани, также говорится о крестьянах, которые пытались вступить в колхоз, при этом один из них обещал отдать свои мельницу, дом и двух лошадей140. Во многих частях страны крестьяне, которых впоследствии объявили кулаками, уже были приняты в колхозы. После ноября 1929 г. в таких колхозах были проведены чистки. В Кун-гурском округе на Урале, к примеру, местные власти вычистили из колхозов всех, кто считался кулаками. В этом округе один из кулаков, как сообщается, когда-то работал на белых и сначала был против колхозов, а в конце концов возглавил процесс организации своего местного колхоза. В докладе говорится, что он «вышел и заплакал», когда его впоследствии исключили из колхоза, который он сам помогал создавать141. Один из крымских крестьян, подлежавших раскулачиванию, умолял: «Я кулак советский и потому законы читаю и знаю о раскулачивании и этому делу сочувствую - придите и берите все мое имущество, все мое добро, только оставьте меня жить в моем селе»142. В начале 1930 г. бригада по раскулачиванию заехала на некий кулацкий хутор на Средней Волге. Бригада обнаружила, по ее описаниям, дом, построенный в городском стиле: с отдельными комнатами, кухней, коридором и столовой. Владелец грустно и обреченно ответил, что не ждал их так скоро. Он надеялся предотвратить уничтожение своего хозяйства, отдав все имущество колхозу, а сам стал бы помогать ему своими обширными знаниями в области агрономии. По данным отчета, он управлял своим хозяйством «по журналам». В итоге он потерял все; его имущество было экспроприировано143. Официально признанные кулаками крестьяне, которые не

успели ни дать взятку, ни самораскулачиться, вскоре поняли, что других способов взаимодействия с советской властью у них нет. Переговоры и компромисс были невозможны.

Крестьяне, как те, кого власти официально признали кулаками, так и остальные, пытались затормозить процесс раскулачивания, утверждая, что в их деревнях нет кулаков. Подобные утверждения были характерны для конца 1920-х гг. и периода коллективизации, когда крестьяне отчаянно сопротивлялись проведению классовой политики144 и использовали их в качестве защиты от действий властей, направленных против кулаков. Заявления «У нас кулаков нет»145 можно было иногда слышать от работников сельсоветов и даже от членов местных партийных ячеек. В одном отчете за июль 1929 г. говорится: «Мы здесь все работники». Жители деревни отрицали наличие признаков какой-либо социальной стратификации: «У нас нет ни бедняков, ни кулаков»146. В конце марта 1930 г. в деревне Екатериновка на Дону крестьяне провели массовое собрание, возможно, воодушевившись сталинской статьей «Головокружение от успехов», в ходе которого 6 крестьян-подкулачников, как описано в отчете, призывали положить конец искусственному разделению крестьян на классы147. Неприятие стратификации и выступление за равенство наглядно демонстрируют отношение крестьян к навязыванию социально-классовых категорий по городскому типу. Такая реакция ни в коей мере не была спонтанной, а являлась результатом долгих и мучительных споров среди крестьян, которые, собравшись в поле (или, реже, за столом), обсуждали несправедливость тех, кто делил их на бедняков или кулаков.

Отрицание наличия кулаков было скрытой формой сопротивления крестьян, скрытым актом защиты от лица всей деревни. Оказание поддержки соседу или соседям, объявленным кулаками, - еще более поразительное явление, требовавшее таких качеств, как смелость и самоотверженность. В отличие от форм сопротивления, которые можно было списать на типичное для мужиков поведение, или же от тайных подрывных актов, мирный способ - оказание поддержки кулакам - заключался в том, что крестьянин сам вызывался выступить, называл свое имя и говорил только по существу, рискуя как минимум быть объявленным подкулачником. Суть высказываний крестьян сводилась к требованиям справедливости, а крестьянская справедливость в контексте коллективизации приобрела антисоветский характер и потому всегда была потенциально контрреволюционной. Однако эта опасность не останавливала крестьян. Например, в одной из деревень Опочецкого района Ленинградской области крестьяне фактически проголосовали против исключения кулаков из колхоза148. Сообщалось, что в эти годы подобные случаи

имели место и в других частях страны149. В отчете ОГПУ за февраль 1930 г. говорится, что 4 деревенских схода в Грузии отказались поддержать решение об отправке кулаков в ссылку150. На Средней Волге в деревнях Булаево и Ново-Никитино Каширинского района Оренбургского округа в ходе собрания бедняки категорически отказались отправлять в ссылку кулаков третьей категории, заявив: «Мы их раскулачили, а теперь пусть остаются и работают с нами»151. После того как в деревне Караджи Евпаторийского района в Крыму прошел обыск кулацких домов, бедняки собрались и заявили: «Ежели вы производите раскулачивание и выселение кулаков, то вместе с ними уходим и мы»152. Однажды на колхозном собрании на Кубани одна женщина набралась храбрости вступиться за кулацких детей, утверждая, что они могут быть хорошо воспитаны и заслуживают милосердия, когда начнутся депортации153. Четыре тысячи жителей деревни Стежинской Сосновского района Козловского округа Центрально-Черноземной области, после того как раскулачили их соседей, причастились в церкви, при этом у трех тысяч были надеты траурные черные нарукавные повязки154. Утром 3 марта 1930 г. в городе Запнярка Тульчинского округа на Украине плачущие родственники арестованных кулаков, которых должны были отправить в ссылку, собрались у входа в тюрьму, чтобы передать осужденным продукты, воду и деньги. Когда их перевозили на железнодорожную станцию для депортации, главы хозяйств молили пощадить их семьи. В ответ на это власти разрешили остаться некоторым старикам, остальных же начали запихивать в вагоны155. Бывали случаи, когда крестьяне обращались с петициями к высшим властям от имени своих соседей. Например, в селе Красноярск Омского района в Западной Сибири колхозница Сидорова организовала сбор подписей под петицией, где заступалась, как утверждало ОГПУ, за своего родственника кулака Палецкого, чья жена была батрачкой. Сидоровой удалось собрать 25 подписей156.

В некоторых случаях крестьяне на раскулачивание своих друзей и в особенности родственников отвечали насилием. После того как в деревне Слободские Дубровки Красно-Слободского района Мордовской области кулаков выгнали из их домов и заселили туда бедняцкие семьи, около 200 крестьян собрались в толпу и потребовали убрать этих бедняков из кулацких домов157. В деревне Павловка в Кучко-Еланском районе Пензенской области 70 крестьян, вооруженных граблями и вилами, разместили в своих домах раскулаченных крестьян, требуя ликвидации колхоза158. Бесчисленные восстания и акты насилия стали результатом раскулачивания и других видов репрессий, направленных против крестьян, официально признанных кулаками159.

Большинство крестьян было неспособно открыто защитить своих злополучных соседей, так как ночью они в страхе наблюдали кошмарные действия мародеров. Иван Твардовский хорошо помнил, как экспроприировали имущество его семьи. Он вспоминал, что соседа попросили быть свидетелем. Сосед, как бы испытывая невыносимую боль, сел, заламывая руки от отчаяния, и сообщил семье Твардовского, что у него не было другого выбора. Другие соседи приносили им продукты, чтобы было чем питаться во время вынужденного путешествия160. Когда в Аткарском районе на Нижней Волге кулаков выкинули из их домов, соседи пустили их к себе161. В Угодско-Заводском районе Московской области, где даже по официальным данным властей допускались ужасающие «перегибы», крестьяне, а иногда и колхозы предоставляли пищу и укрытие сельчанам, подвергшимся экспроприации. В одной из деревень этого района репрессии были, очевидно, настолько страшными, что колхоз отказался принимать собственность раскулаченных162. Послевоенный эмигрант Федор Белов вспоминал, как крестьяне бойкотировали продажу экспроприированного имущества во время мирной демонстрации, безмолвно выражая свое единство в протесте против несправедливости163. Позже, летом 1932 г., крестьяне-толстовцы, которым было приказано разрушить дом экспроприированного кулака, просто исчезли. Борис Мазурин описывал это так: «В тайге нашей бригаде приказали разобрать два дома в шорском селе Аба-шево. Пришли, а оказалось, что это дом раскулаченного, в доме живет вся его семья и выходить из дома не хотят.

- Как же разбирать? - спросили мы.

- Разбирайте, да и все.

- Да ведь там живут!

- Разбирайте!

Наши посмотрели, постояли, повернулись и пошли. Разбирать не стали»164.

По всей стране в отчетах были зафиксированы случаи, когда крестьяне оказывали помощь раскулаченным семьям, которые неожиданно оказались без крыши над головой, хотя в официальных отчетах это описывалось как «жалость» и постоянно утверждалось, что кулак был политически изолирован165.

У советской власти, столкнувшейся с необходимостью действовать, причем в русле собственной порочной логики, не было другого выбора, кроме как максимально ослабить сплоченность деревни. Признание правды могло опровергнуть коммунистические догматы классовой борьбы и проявить истинную суть коллективизации как гражданской войны между городом и крестьянством. Те редкие сведения, которые позволяли судить о степени сплоченности деревни в ее сопро

тивлении государству, были отфильтрованы и оставались неизвестными народу166. Официальные же отчеты, напротив, делали акцент на широких связях между семьями различных деревень для объяснения поддержки кулаков извне167. Кроме того, они утверждали, что родственники депортированных кулаков вели активную переписку со ссыльными, используя их описания ужасов ссыльной жизни, для того чтобы добиться сочувствия и получить поддержку168. Нет сомнения, что семейные связи на самом деле были важны в деревнях советской России, но этот факт не умаляет значения единства деревни; напротив, он его усиливает. Официальные источники также часто характеризовали поддержку кулаков как результат «отсталости», это в основном касалось деревенских женщин, по определению отсталых и аполитичных. Такими объяснениями советская власть попросту деполитизировала подобную поддержку, позволяя тендерному разделению превалировать над классовым или, с другой стороны, демонстрируя бесклассовую природу созданного в СССР образа «бабы». Наконец, главная ирония состояла в том, что в оказании поддержки кулакам обвинялись сами кулаки, в частности в тех случаях, когда они были экспроприированы, но при этом не депортированы. По мнению наркома юстиции Н. М. Янсона, разрешение кулакам остаться в деревне позволяло им становиться антисоветскими агитаторами169. Аргумент Янсона, несомненно, внес свой вклад в пересмотр логики второго этапа раскулачивания конца 1930 - начала 1931 г., когда во многих регионах больше не применялось разделение кулаков на три категории и все кулаки без исключения подлежали депортации170.

Поддержка крестьянами соседей, объявленных кулаками, не означала отсутствия социальной стратификации или конфликтов в до-колхозной деревне и не говорила о том, что все крестьяне были на самом деле равны, что в деревне не было кулаков, социальных или политических трений или что некоторое меньшинство крестьян не вставало на сторону советской власти. Оказание поддержки соседям и утверждения, что «мы все равны», были частью того образа, который крестьянское сообщество явило внешнему миру. Во время коллективизации большинство крестьян были едины в своем протесте против советской власти, чужаков и навязываемой культуры, совершенно им чуждой. Они понимали, что коллективизация и раскулачивание скорее являлись основными орудиями в войне государства против крестьянства и крестьянской культуры в целом, чем результатом классовой борьбы или создания смычки с бедняками. В то время в деревне были распространены слухи о том, что репрессии против кулаков - это только начало: первыми заберут кулаков, потом придут за середняками, а затем та же участь настигнет и бедняков171. В начале 1930 г. на крестьянском собрании в одной украин

ской деревне коллективизацию назвали «окончательным уничтожением крестьянского хозяйства». Один из крестьян предупреждал своих соседей: «Вы думаете... что они, разрушив 2-3 кулацких хозяйства, этим ограничатся... вы ошибаетесь. Все крестьяне - маленькие капиталисты, придет очередь - и ваши хозяйства будут уничтожены»'72. Мало кто из крестьян разделял иллюзии интеллигенции, которая до последнего не подозревала, что ее воспринимают как врага, пока не становилось слишком поздно. Большинство осознавало, что все кулаки - крестьяне, а значит, и любого крестьянина можно назвать кулаком. В деревне образ врага никогда не был абстрактным. Какими бы жестокими и нерешительными ни были отдельные крестьяне, они не стали жертвой разобщенности, вызванной политическими убеждениями, ненавистью, страхом или чувством вины, как это случалось с некоторыми представителями советской интеллигенции, которые в 1937 г. обрушились друг на друга с критикой и закрылись от общества. В этом отношении кулачество представляло главную силу, с которой нужно было бороться.

>

«Если мы кулаки, то у нас вся Сибирь кулаки»

Традиционные жалобы в форме писем и ходатайств в вышестоящие органы власти оставались распространенным явлением во время коллективизации. Крестьяне писали Сталину и Калинину, в газеты, в партийные и правительственные структуры, пытаясь добиться компенсации нанесенного им ущерба. Письма были как индивидуальными, так и коллективными. Их авторы смело высказывали свое недовольство, смиренно молили о помощи и отстаивали права советского гражданина. При этом они обратились - осознанно или нет - к традиционному методу петиций. Когда все другие средства, за исключением насилия, были исчерпаны, крестьяне прибегали к жалобам. Они не ограничивались местными органами власти, а писали в центр или по меньшей мере в газету регионального уровня. Это было попыткой использовать центр в борьбе против незаконной деятельности и наплевательского отношения местного чиновничества. Более того, традиция написания жалоб укоренилась не только среди крестьян и других советских граждан, но и в самих органах власти. В конце сталинского периода жалобы стали неотъемлемой частью политической культуры, в рамках которой гражданское право и судебный процесс зачастую ничего не значили. В концлагерях ГУЛага были даже специальные почтовые ящики с названиями «В Верховный Совет», «В Совет Министров», «В Министерство внутренних дел», «Генеральному прокурору»173.

Даже в относительно мирное время крестьяне писали тонны жалоб. В середине 1920-х гг. «Крестьянская газета», например, ежемесячно получала 35 тыс. писем. В то время большинство жалоб касалось налоговых вопросов, земельной реформы, действий местных чиновников, бытовых проблем174. С началом процесса коллективизации в своих письмах крестьяне молили о защите от беззакония и несправедливости. В период с конца 1929 до лета 1930 г. на имя Сталина пришло 50 тыс. крестьянских писем с жалобами. За это же время председатель ВЦИК Калинин, прозванный «всесоюзным старостой», получил около 85 тыс. писем175. Крестьяне также обращались за юридическими консультациями в различные Дома крестьянина, полагая, что эти структуры заинтересованы в решении их проблем. В период со 2 февраля по 3 марта 1930 г. в Московский дом крестьянина поступило 2 113 жалоб, с 16 по 22 февраля - 1 838, а с 11 по 17 марта - еще 1 535. Помимо письменных жалоб, ежедневно более 200 крестьян являлись лично, в основном с просьбами о помощи в связи с раскулачиванием176. Прокурора РСФСР тоже завалили письмами: в феврале 1930 г. он получил 2 862, а в марте еще 5 287 жалоб. Прокурор заявил, что большинство жалоб касалось «перегибов и неправильностей». Он добавил с недовольством: «Трудно считать нормальным такие явления, когда крестьянин-середняк за много тысяч километров ездит в Москву с жалобой, которая с неменьшим успехом может и должна быть разрешена на месте и которую в большинстве случаев все равно, как указывалось, приходится отсылать местному прокурору». Но загвоздка состояла в том, что многие суды местного уровня отказывались рассматривать эти дела и бороться с «перегибами и неправильностями»177.

Крестьяне также искали защиты у региональных властей от злоупотребления полномочиями со стороны местного чиновничества. Так, в первой половине 1930 г. в Сибири крестьяне послали 35 400 писем с жалобами на «несправедливое раскулачивание» в региональные партийные комитеты (из 28 700 проверенных писем 13 100 были признаны «обоснованными»178). В период с января по июнь 1930 г. в Ивановской области к прокурору в день приходили в среднем 70 крестьян с петициями и поступало от 70 до 80 писем по почте179. Нетрудно предположить, что то же самое происходило и в других регионах. Ясно также, что многие региональные и местные чиновники либо просто отказывали в рассмотрении жалоб, либо не могли ничего сделать из-за постоянных колебаний в радикальной политике центра весной 1930 г. В результате 5 апреля 1930 г. нарком юстиции Янсон издал указ о создании «специальных групп прокуроров и членов суда, уполномоченных принимать решения в наиболее неблагополучных регионах» по жалобам крестьян касательно раскулачивания180.

Таким образом, некоторым подателям петиций повезло: их дела были пересмотрены и прекращены. Из 46 261 семьи, депортированных на север, 35 ООО подали петиции в комиссии по рассмотрению жалоб; 10 % из 23 ООО семей, чьи дела действительно были рассмотрены, были признаны «раскулаченными неверно», а 12,3 % случаев получили характеристику «сомнительных». Эти немногие счастливцы приходили домой порой с неизлечимой психологической травмой, как уже упоминавшийся Иван Булатов, и обычно не могли добиться возвращения экспроприированной у них собственности. Многие не смогли пережить следующего этапа раскулачивания181.

Некоторые представители местной власти, а иногда и центра, когда крестьянские жалобы приходились совсем «некстати», видели в них серьезную опасность. В Иркутском округе в Сибири крестьянские лишенцы (лишенные права голоса) были арестованы по статье 58, пункт 11с предъявлением серьезного обвинения в контрреволюционной деятельности за сбор подписей под петицией, адресованной Калинину. Впоследствии верховные судебные органы пересмотрели это обвинение, придя к выводу, что «кулацкая сущность этих крестьян также сомнительна»182. Один крестьянин, составивший петицию Калинину и собравший под ней сотни подписей односельчан, был изгнан из колхоза. Этот крестьянин пытался спасти своего отца, арестованного ОГПУ за преступления против революции, которые он предположительно совершил в 1918 или 1919 г.183 Летом 1929 г. в одном из своих писем советский писатель Михаил Шолохов жаловался, что местные власти Хоперского округа на Нижней Волге не выдают необходимые документы крестьянам, которые хотят ехать подавать жалобы в региональные органы. Он также указал, что почтамту запрещается принимать письма, адресованные В ЦИК, председателем которого и был «всесоюзный староста»184. Учитывая данные обстоятельства, само решение подать жалобу являлось актом крестьянского сопротивления. К тому моменту, когда Сталин в начале марта 1930 г. призвал к временному отступлению коллективизации, местным властям было чего бояться. В попытке успокоить крестьянство центр цинично обвинил местные власти в «ошибках» и «перегибах» зимней кампании по коллективизации. После решения центра о снижении темпов коллективизации и раскулачивания крестьяне осознали свои новые возможности: некоторые даже извлекли пользу из сложившейся ситуации, разыгрывая из себя верных подданных, которые жаловались «хорошему царю» в Москве на «плохих чиновников» на местах.

Письма крестьян принимали самые разные формы. В большинстве из них содержался прямой и демонстративный протест. Речь шла о насилии во время коллективизации, угрозах и запугиваниях

со стороны должностных лиц и панике среди крестьян. Крестьяне одной из деревень Елецкого округа Центрально-Черноземной области в своем письме Калинину жаловались, что вступили в колхоз по принуждению. Местные власти пригрозили им ссылкой в Соловки, в ужасные тюрьмы на северных островах, тем самым дав понять, что не допустят какой-либо критики. Один крестьянин написал Калинину: «Коллективизация у нас проводится не путем разъяснения, а путем запугивания. Не вступающему в колхоз крестьянину заявляют, что все, кто не пойдет в новое хозяйство, будут вместе с кулаками отправлены на Амурские берега, лишены земельного надела... а также арестованы»185. В апреле 1930 г. жители деревни Кисель Островского округа Ленинградской области отправили Калинину письмо следующего содержания: «У нас предсельсовета коллективизацию проводил насильно. Кто не давал согласия вступить в колхоз, на того он покрикивал, как бывший жандарм... Кто не давал своей подписи, того подводили к столу, взявши под руки, и заставляли записываться. А кто вовсе не пожелал записываться, то он тем говорил, что мы у вас зубы вырвем и шкуру сдерем»186. Еще один крестьянин жаловался, что его арестовали за чтение вслух своим товарищам сталинской статьи «Головокружение от успехов»187. Группа крестьян в коллективном письме Калинину указала, что в случае отказа от вступления в колхоз им угрожали ссылкой на Соловки, а если бы они стали сопротивляться, их бы назвали контрреволюционерами. Письмо заканчивалось вопросом, законно ли ссылать середняков188. Самые трогательные письма приходили от детей. Один крестьянский мальчик написал в «Правду», главную газету КПСС, следующее письмо (опубликовано не было): «У нас семьи 7 человек. Имели один дом, крытый железом, одну лошадь и жеребенка полтора года, теленка двух лет, пять овец и посеву 3 десятины. Сел. хоз. налогу платили 7 рублей. Пришли и взяли все: жеребенка, теленка, самовар, сепаратор, овец 3 головы, картофель, свеклу, кормовое сено, солому и хотели выгнать из дома... Мы 5, остались в своем селе, мне 15 лет, братишке 7 лет, 2 сестренки: первой - 5 лет, второй 9 месяцев и матери 48 лет. Сестренка живет в людях, чтобы не сдохнуть с голода, братишка бегает, где его приютят, там его и кормят. Прошу у советской власти защиты. Нашу корову дали одному активисту за 15 рублей, а он ее через неделю продал за 75 рублей к нам»189. Другой пятнадцатилетний мальчик начал свое письмо Калинину со слов: «Здравствуйте, Михаил Иванович, как Вы живете и как Ваше здоровье?» Далее он жаловался, что его исключили из школы по той причине, что он сын бывшего старшины: «Михаил Иванович, мой отец был старшиной только 3 месяца». Более того, его отец служил старшиной 25 лет назад и умер в 1924 г. Мать тоже умерла, и он

живет с двумя старшими братьями. Их семье не дали вступить в колхоз. Мальчик спрашивал: «Да разве мы виноваты, мы молодые неопытные хозяева». Он также указал, что они середняки и всегда выполняли нормы по хлебозаготовкам190.

Некоторые крестьяне не показывали в письмах своих истинных эмоций, выбирая нейтральный тон и выражая должное почтение «властям предержащим». Примечательно, что писем, где авторы прибегают к традиционному образу «мужика», немного. Тем не менее сам факт, что крестьяне писали Калинину, можно истолковать как знак формального признания его роли «всесоюзного старосты», особенно если допустить, что крестьяне относились к этой роли Калинина менее серьезно, чем он сам. Образ Калинина-«старосты» был на руку и советскому руководству, которое могло им манипулировать и при необходимости с его помощью смягчать гнев крестьян. Марк Александров, бодрый старичок из деревни в Псковской области, адресовал свое письмо «всероссийскому старосте». После целого ряда расшаркиваний в начале письма он пожаловался на поведение местного председателя, сравнив его с царским жандармом, и закончил следующими словами: «Я старик, 73 года от роду, маломощный середняк... Я живу 13 год при Советской Власти и того насилия я не видел, как этот раз»191. В селе Льгов Брянского округа 252 крестьянина также подготовили письмо Калинину. Оно было написано в резко самоуничижительном ключе и в основном посвящено тем сложностям, с которыми столкнулись сельчане, особенно в вопросе о добровольности вступления в колхоз. Авторы просили Калинина положить конец угрозам и страданиям, которые они терпят от местных властей. Затем добавили, чтобы до конца развеять сомнения Калинина, если таковые у него имелись: «Мызная план и задания пятилетнего плана, утверждаем его полностью», - тем самым демонстрируя свою политическую осведомленность (или хитрость). Далее они писали: «От коллективного хозяйства и его строительства в категорической форме не отказываемся». Проблема же заключалась в следующем: «Но как мы темные, нам нужен показательный путь темной массы, какие имеются права в колхозах». Они повторили вопрос о добровольности вступления в колхоз и затем спросили, имели ли местные власти право отбирать «у наших жен холсты, пряжу, свиты, полушубки...»192. Читая эти строки, так и слышишь голоса тех жен, которые требовали включить эти вопросы в текст письма. Это можно интерпретировать и по-другому: мужики нарочно переключали внимание с собственных проблем на жалобы своих жен, чтобы вызвать сочувствие или же придать письму бытовой характер, подчеркивая аполитичный, по определению, образ «бабы».

Письма Сталину в неменьшей степени демонстрировали наивный монархизм крестьян, будь он искренний или же навязанный сверху. Всегда чувствовалась надежда, что где-то еще сохранилась справедливость, хотя крестьянам, разбиравшимся в ситуации, было ясно, что за коллективизацию отвечал сам Сталин. Тем не менее у этих писем, написанных обычным языком с должной долей робости, была своя цель. Возможно, это не что иное, как просто письмо крестьянина-«мужика» с соблюдением всех правил, в том числе стилистики, для общения с советской властью, - форма, которую крестьяне использовали задолго до появления органов по рассмотрению петиций. Даже если дело обстояло именно так, крестьяне осознавали не только пользу от такой формы письма, но и тот факт, что это относительно безопасный и исключительно бытовой, далекий от политики способ вести диалог с советской властью. То, что на первый взгляд кажется раболепством, можно рассматривать как защитный механизм, основанный на крестьянской традиции притворяться и лукавить перед власть имущими. Гораздо больше крестьян писали свои жалобы в новой манере, в так называемом стиле советского крестьянина-бедняка. Типичное письмо такого рода в основном состояло из биографии, за которой следовали некие условные фразы, соответствующие социально-политическим стандартам. Такие биографии совершенно не обязательно были неправдивыми - во многих случаях это жизнеописания, типичные для того времени. Следует подчеркнуть, что крестьянам удавалось манипулировать ситуацией, используя правильные классовый и биографический дискурсы в отношениях с властью. Жалобы крестьян неизбежно были связаны с бедностью: чаще всего они писали, что в молодости работали батраками, во время Гражданской войны служили в Красной армии и при этом всегда хранили непоколебимую верность советскому режиму. Крестьяне понимали важность незапятнанного прошлого (как отдаленного, так и не очень), которое местные власти имели обыкновение тщательно проверять на предмет подозрительных фактов. Скорее всего, они знали, что семьи, члены которых служили в Красной армии или были заняты на производстве, освобождались от раскулачивания. Например, после того как крестьянина И. М. Ванюкова официально объявили кулаком, он написал в «Крестьянскую газету» из своей сибирской деревушки. Подробно описав все свое имущество, он ясно дал понять, что до 1917 г. его семья была бедной и что он служил в Красной армии. Он утверждал, что «если мы кулаки, то у нас вся Сибирь кулаки»193, и это, видимо, больше соответствовало действительности, нежели вся официальная риторика. Крестьянин М. И. Нефедов из Хоперского округа на Нижней Волге тоже отправил в «Кресть

янскую газету» жалобу на то, что его причислили к кулакам. Было это правдой или нет, но, как и Ванюков, и бесчисленное множество других крестьян, Нефедов написал, что он выходец из бедноты и с 9 до 22 лет работал батраком. В 1915 г. он стал калекой по вине несчастного случая, из-за чего во время Гражданской войны они с сыном (об этом он упоминает очень осторожно) не служили в Красной армии, но принимали активное участие в деятельности коммунистической ячейки у себя в деревне. В период НЭПа ему «благодаря советской власти» наконец удалось добиться кое-каких экономических успехов - еще одна распространенная тема в такого рода письмах. Учитывая свое прошлое и статус инвалида, Нефедов чувствовал, что несет теперь наказание за свои достижения194. Еще один крестьянин подал Калинину петицию с просьбой о пересмотре своего кулацкого статуса. Письмо писала его невестка, так как сам он был неграмотен. В нем он рассказывал, как рос в бедности, затем смог выбиться в люди и в 1920-е гг. наконец добился некоторых успехов. Потом случилось несчастье - пали все 3 лошади, - и ему пришлось нанимать работников, чтобы собрать урожай. Предположительно именно из-за этого его и посчитали кулаком. Однако смерть тяглового скота стала настоящей катастрофой, и у него не было другого выбора, кроме как нанять кого-то, иначе пришлось бы потерять все, над чем он трудился целый год. В заключение крестьянин отметил, что он всегда платил налоги, исполнял свои обязанности перед государством и - по традиции - что его сын Иван служил три года в Красной армии195. Наконец, 31 бедняк из Бала-шовского округа на Нижней Волге написали Калинину, что местные власти отказались принять в колхоз их товарища, тоже из бедняков. По их словам, это был «честный труженик, произошел из семьи батрака», до революции работал, а точнее, находился в эксплуатации у одного торговца, а затем участвовал в революции 1905 года196.

Некоторые авторы писем апеллировали к классовой справедливости, якобы имеющей первостепенное значение для советской власти, хотя, скорее всего, сами в это не верили. Анна Семеновна Стрельникова из своей деревни в Козловском округе Центрально-Черноземной области написала жалобу Калинину: местные чиновники не разрешили ей и ее маленьким детям вступить в колхоз из-за того, что ее мужа обвинили в хулиганстве за участие в пьяной драке в 1926 г. По словам Стрельниковой, драка не имела никакого отношения ни к контрреволюционной, ни к антисоветской деятельности. Она надеялась, что Калинин поможет ее семье, потому что советская власть «не является мстительницей трудящимся из-за отдельных личностей в семье, а функционирует только в интересах

трудового крестьянства СССР»197. Один крестьянин из Ленинградской области отказался вступить в колхоз, за что впоследствии был экспроприирован и арестован. Он писал Калинину дважды. Первое письмо начал стандартно: «Я бедняк», сообщил, что служил в Красной армии, но затем написал: «В колхоз пойти не желаю, потому что хочу быть вольным, как говорят и говорили, когда мы шли в бой против белой Петлюровской банды... Но интересно, куда дели лозунг наши партийные организации вождя Ленина». Во втором письме, составленном неделей позже, он смело утверждал, что «запугивания крестьян со стороны партийных и советских работников быть не должно. Страна Советов, а не страна старого отгнившего строя»198. Письма этих двух авторов являются примерами того, как крестьяне обращались к обещаниям и риторике советской власти, дабы оправдать свои жалобы, хотя, как видно особенно по второму письму, слабо верили в эффективность советского правосудия.

Существовал еще один способ воззвать к советской власти: обвинения и доносы на местное чиновничество, что в 1930-е гг. действовало безотказно. В основном крестьянские обвинения касались представителей местной власти и председателей колхозов. Жалобщики часто заявляли, что их колхоз находится в руках «чужаков», под обширную (и «удобную») категорию которых обычно подпадали кулаки, торговцы, старосты, священники и различные контрреволюционные элементы199. Несмотря на то что этот тип писем получил наибольшее распространение после 1931 г.200, начали они появляться уже во время коллективизации. Крестьяне, как и власти, понимали субъективность таких понятий, как чужак, кулак или контрреволюционер, и с легкостью использовали это в своих собственных целях. К тому же кто сказал бы, что коллективизатор не был для них чужаком?

Жалобы исходили от разных людей. Некоторые писались собственноручно. Интересно отметить, что значительное число жалоб поступало от женщин, и это на первый взгляд удивительно: ведь не столь многие из них были обучены грамоте. Однако если учесть, что государство считало крестьянок невежественными и аполитичными «бабами», способными разве что устроить скандал, но никогда по-настоящему не участвовавшими в политической деятельности, то можно предположить, что эти крестьянки руководствовались определенной логикой, когда ставили на письмах свои подписи. Возможно, «баба» могла говорить вслух о вещах, заговорить о которых для ее мужа, отца или сына было слишком опасно. Или же просто после депортации главы «кулацкой» семьи женщина от отчаяния и нужды бралась за написание подобных петиций. Значительная часть писем являлась коллективным творчеством,

что было продолжением традиции, существовавшей еще до Советов и являющейся неотъемлемой характеристикой общинного крестьянства. Возможно, коллективное письмо представляло собой еще один типичный вид крестьянского письма. С другой стороны, здесь тоже присутствовала своя логика. Должно быть, крестьяне осознали смысл коллективных действий, который заключался не столько в получении большей власти, какой у них в общем-то и не было, а в разделении ответственности. Коллективное написание жалоб предполагало, что среди участников нельзя выявить ни лидера, ни зачинщика. В данном случае крестьяне исходили из простой логики, что всю деревню все равно не накажут. Было бы любопытно посмотреть, сохранялась ли традиция написания коллективных писем во время голода, когда целые деревни подвергались массовым репрессиям, включая и депортацию201. Так или иначе, до конца десятилетия крестьяне продолжали писать петиции, жалобы, доносы и доказывать свое право считаться советскими гражданами202.

Традиция написания писем оставалась сильна в советский период по ряду причин. Российские крестьяне - народ подчиненный и угнетенный - долгое время практически не имели доступа к, мягко говоря, не идеальной правовой системе. Кроме того, как цари, так и комиссары распространяли миф о наличии прямой связи между народом и главой государства, будь то царь или вождь. Независимо от того, верили ли крестьяне когда-нибудь в этот миф, это был единственный (не считая насилия) способ самозащиты от произвола со стороны тех самых властей, к которым они обращались за помощью. Должно быть, они надеялись, что помощь придет сверху, и она приходила - ровно столько раз, сколько было необходимо для поддержания мифа. Кроме того, крестьяне писали эти письма не просто от отчаяния, а в качестве выражения протеста, способа высказать свое мнение. Некоторые делали это открыто, другие напускали на себя вид послушного «мужика», который казался им подходящим для общения с московскими «господами». Были и те, кто использовал советский дискурс и чувствительные для советской власти вопросы в своих целях. Написание писем в период коллективизации стало формой протеста, адаптации и притворства. Крестьяне пытались сделать так, чтобы их голоса были услышаны в политической системе, в которой у них, за исключением «всесоюзного старосты», не было никакого представительства. Во время коллективизации для сотен тысяч крестьян письма стали единственным способом добиться судебного разбирательства и в течение всего советского периода оставались привычной и распространенной формой самозащиты.

Заключение

Крестьянский луддизм, самораскулачивание, написание писем и другие формы самозащиты были последними способами защиты крестьян от коллективизации и раскулачивания. Миллионы сельских жителей пытались изменить или скрыть свой социально-экономический статус посредством разбазаривания и самосракула-чивания, доводя до абсурда тактику утаивания фактического положения вещей, уклонения от нежелательных действий и стратегию выживания. По большей части эти действия схожи с реакцией крестьян на перепись населения, сбор налогов и другие превратности судьбы, которая оставалась одинаковой на протяжении веков; в то же время они сумели изменить свои методы, адаптируя их к беспрецедентному вызову коллективизации. Миллионы крестьян выбрали в качестве единственно возможного способа защиты бегство, пойдя по стопам своих предков, которые, пытаясь избежать последствий политики центральных властей, мигрировали или скрывались в степи. Когда все другие средства были исчерпаны, крестьяне обращались за помощью в высшие инстанции, выражали протест, руководствуясь мифом о великодушной центральной власти, или же пытались говорить на языке своих угнетателей, взывая к справедливости.

Самозащита крестьян была скрытой, а иногда и открытой формой протеста. Разбазаривание, самораскулачивание, оказание поддержки кулакам и написание писем - все это формы политического участия. Каждый акт протеста в большей или меньшей степени мог повлечь за собой угрозу государственных репрессий. По возможности крестьяне старались смягчить политические последствия своих действий, разыгрывая из себя бесхитростных «мужиков» и «баб», утаивая неприятные факты или же подстраиваясь под доминирующий политический дискурс. В этом смысле как форма, так и содержание крестьянского протеста берут свое начало в общей культуре сопротивления, характерной для российских - и для многих других - крестьян и существующей с незапамятных времен.

Используемые крестьянами тактики самозащиты зачастую носили коллективный характер. Разбазаривание, самораскулачивание (временами) и написание писем часто принимали форму коллективных усилий, которые объединяли деревню против государства и его представителей. Сочувствие и поддержка, оказываемая крестьянам, признанным кулаками, также являются показателем сплоченности деревни. Крестьяне и «кулаки» жили или верили, что жили, в одном мире - как в политическом, так и в культурном смысле, - в котором судьба всех зависела от судьбы одного и наоборот. Такая демонстративная сплоченность выявляла истинные намерения государства.

Наличие у крестьян общей цели в чем-то мешало, а в чем-то способствовало сталинской «революции» в деревне. Ее подрывали как огромные разрушения, постоянное сопротивление, так и подгоняющие друг друга процессы разбазаривания и самораскулачивания, с одной стороны, и проходившие непомерно форсированными темпами коллективизация и раскулачивание, с другой. В то же время своими действиями крестьяне позволяли государству изменить социальный облик деревни в соответствии с навязываемой им порочной политической логикой, согласно которой протестовать - значило быть кулаком. Таким образом, государство «окулачило» деревню, после чего могло начать войну против всего крестьянства, что не противоречило бы «железным законам» истории. Эта тенденция усугублялась по мере нарастания крестьянского сопротивления.

ОБРЕЗЫ И «КРАСНЫЙ ПЕТУХ»: КРЕСТЬЯНСКИЙ ТЕРРОР И ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Кто вступит в колхозы, тот будет убит.

С одного из плакатов в деревне Дубровичи

Здесь бы неизбежно вспыхнул пожар!

Слова одной крестьянки

Бросай коммунистов в огонь... Мы отобьем им охоту организовывать колхозы.

Угроза крестьянина из толпы

Культура гражданской войны была неотъемлемой частью революции в период первой пятилетки. Благодаря ей в стране воцарилась атмосфера всеобщей мобилизации и осадного положения, столь необходимая большевикам, чтобы взять противника штурмом. Эта культура обесчеловечила врага и позволила людям совершать поступки, которые в нормальной обстановке считались бы незаконными и аморальными. Проводимая Сталиным революционная политика усилила эту культуру, загнав врага в угол и доведя его до такого состояния, когда насилие зачастую оказывалось единственным возможным выходом. Насилие влекло за собой новое насилие, репрессии со стороны властей провоцировали антигосударственный крестьянский террор, а умы людей полностью захватила ментальность гражданской войны1.

Крестьянский террор был зеркальным отражением и одновременно катализатором культуры гражданской войны. Термин «террор» государство использовало для характеристики разнообразных проявлений крестьянской «политики». Террор обычно ассоциировался с убийством, покушением на убийство, нападением, обстрелом, а иногда и с поджогом и угрозами. В основном террор представлял собой индивидуальные и анонимные акты насилия, чаще всего со стороны

«мужиков», направленные против активистов или местных должностных лиц. Это было последнее средство, к которому крестьяне прибегали лишь тогда, когда все другие способы сопротивления терпели неудачу. В памяти горожан, и особенно коммунистов, террор вызывал образ вооруженного обрезом кулака, что еще больше нагнетало атмосферу осадного положения. Государство преуменьшало масштаб крестьянского протеста, выливавшегося в акты насилия против активистов и местных властей, называя террор кулацким, демонизируя его зачинщиков и превознося его жертв. Как и другие «громкие слова» революции, термин «террор» был удобен властям. При необходимости, особенно после 1930 г., когда единоличные акты насилия не были столь распространены, террор мог означать все, что власти сочтут антисоветским или контрреволюционным. После 1930 г. этот термин, так же как понятия «саботаж», «вредительство» и «контрреволюция», стал играть для советского режима более важную роль, чем слово «кулак», хотя прилагательное «кулацкий» продолжало широко применяться.

Несмотря на происхождение и оттенок термина «террор», он является значимой категорией крестьянской «политики» коллективизации и частью народной культуры сопротивления. Наряду с крестьянскими апокалиптическим дискурсом, луддизмом и тактикой обмана, террор использовался, чтобы перевернуть существующий порядок вещей, подорвать и сменить власть в деревне. Главными его объектами стали местные активисты и партработники, служившие советскому режиму. В основном крестьяне использовали традиционные формы террора, такие, как убийство или нападение - типичные проявления человеческой жестокости. Самосуд (самоуправство), поджог и угрозы были особыми формами протеста. На подобные действия крестьян толкали чувства справедливости и солидарности2. Хотя в этой связи, на первый взгляд, было бы уместно проанализировать крестьянскую мораль и то, насколько она была нарушена, в отношении того времени такой подход представляется негодным. Скорее всего, для описания внутренней логики крестьянского террора лучше подойдут понятия «угроза» и «возмездие». Во-первых, террор представлял угрозу для любого, кто вышел или порывался выйти из деревенской общины, и для любого местного партработника, который думал, что насилие и несправедливость в отношении жителей деревни сойдут ему с рук. Во-вторых, террор являлся способом отомстить тем, кто помогал властям проводить репрессии против деревни, и играл важную роль как форма активного сопротивления крестьян и инструмент их «политики».

Крестьянский или «кулацкий» террор, как его называли власти, с одной стороны, был мифом, с другой - реальностью. Несомненно, те

действия, которые государство окрестило террористическими, имели место на самом деле. Крестьяне вымещали злость и отчаяние на своих врагах, чтобы предупредить возможные нападки с их стороны в будущем или же отомстить за прошлые обиды, и это противостояние шло с переменным успехом. Термин «кулацкий террор» использовался режимом для поддержания мифа о том, что революция, классовая борьба и построение социализма оправдывают репрессии, жестокость и применение насилия. Риторика властей имела не меньшее значение, чем реальность. Крестьянский террор служил основной опорой культуры гражданской войны в эпоху сталинской революции.

Масштабы террора

Описывая сельскую местность в Смоленске в конце 1929 г., Мерл Фейнсод рассказывал: «Пелена террора опустилась на деревни. Как только резко увеличилось число убийств и поджогов, членов партии предупредили, чтобы они на рабочем месте не подходили близко к окнам и не ходили по деревне, когда стемнеет»3. Это предупреждение вызвало волнение среди городских уполномоченных, например у двадцатипятитысячника Саблина с Северного Кавказа, который писал, что не осмеливался по ночам выйти на улицу, так как «из-за угла можно было ожидать пулю»4. Когда бригада рабочих в конце 1929 г. приехала в деревню Александровка на Нижней Волге, она ощутила царивший в ней страх, обнаружив почти пустые дома: взрослые ушли, чтобы спрятаться, оставив детей и нескольких батраков5. Угроза насилия, внезапного нападения или «пули из-за угла» пронизывала всю сельскую местность в период коллективизации.

Эта атмосфера страха, насилия и террора подпитывалась из многочисленных источников. Газеты того периода пестрели сообщениями о кулацком терроре и коммунистах, преданных мученической смерти; на партийных и заводских собраниях регулярно обсуждались новости с хлебного фронта. Многие из них завершались торжественными похоронными церемониями в честь товарищей, погибших во имя революции. Ответом советской власти на террор стали репрессии в отношении деревни. Партийное руководство поощряло и пыталось сохранить атмосферу напряженности, которая служила отличным прикрытием для проведения кампании против крестьянства и одновременно удобным инструментом мобилизации и воодушевления ударных войск коллективизации, позволявшим свалить вину за жестокость этой кампании на мнимого врага.

Поддержание атмосферы террора было выгодно и крестьянству. В относительно спокойное время она помогала избегать новых атак

со стороны государства. В худшие же времена (случавшиеся гораздо чаще) накопившаяся в деревне злость выливалась в террор и жестокую расправу с обидчиками. Атмосфера страха подпитывалась гневом, чувством справедливости и жаждой мести, которые приняли форму традиционных крестьянских методов борьбы, включая угрозы и запугивание.

Общенациональные статистические данные по террору доступны за 1928-1930 гг. Количество актов террора резко увеличилось: с 1 027 в 1928 г. до 9 903 в 1929 г. и 13 794 в 1930 г. В табл. 4.1 отражена сезонная динамика террора, которая демонстрирует взаимосвязь между государственным и крестьянским террором6.

Таблица 4.1. Общенациональная статистика актов террора, 1928-1930 гг.

Месяц 1928 г. 1929 г. 1930 г.

Январь 21 642 808

Февраль 48 329 1368

Март 23 351 1895

Апрель 31 247 2 013

Май 51 546 1219

Июнь 43 851 796

Июль 77 474 762

Август 76 757 928

Сентябрь 103 1167 946

Октябрь 135 1864 1440

Ноябрь 216 1295 954

Декабрь 203 570 665

Итого 1027 9 093 13 794

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 40 (The Tragedy of the Soviet Countryside. 5 vols. / ed. by V. P. Danilov, R. T Manning, L. Viola [см. рус. изд.: Трагедия советской деревни: Коллективизация и раскулачивание: Документы и материалы / под ред. В. П. Данилова, Р. Т. Маннинг, Л. Виолы. М., 2000. Т. 2. - Прим. ред.]).

В 1928-1929 гг. крестьянский террор в основном был спровоцирован кампанией по хлебозаготовкам; в 1930 г. он резко набрал обороты в ответ на осеннюю заготовительную кампанию, и главным образом коллективизацию. По данным ОГПУ, в 1929 г. 43,9 % актов террора были напрямую связаны с хлебозаготовками. В 1930 г. их

Таблица 4.2. Причины актов террора в 1930 г.

Месяц Хлебо- Налог Коллек- Земле-

мясо- и само- тивиза- устрой-

заго- обложе- ция ство

товки ние

Предвыборная борьба

Раскулачивание

Религиозная

Посев-кампания

Прод-

затруд-

нения

Активная общественная работа

>

Янв. 86 18 384 1 2 51 13 11

Февр. 25 14 768 1 3 222 5 49

Март 5 6 1234 4 1 154 12 52

Апр. 6 4 1243 18 1 168 4 28

Май 3 - 667 8 - 107 1 10 1

Июнь 3 8 442 9 1 99 1 6 1

3

Июль 15 8 362 4 — 63 2 1

Авг. 124 6 420 7 _ 52

Сент. 248 15 341 6 — 61 _ 2

Окт. 422 22 450 4 1 60 1

Нояб. 301 13 296 1 12 48

Дек. 164 10 175 3 86 19 - - -

Итого 1402 124 6 782 66 107 1 104 38 157 8

232 272 420 531 420 225 291 309 272 480 283 208

3 943

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 71. Некоторые столбцы из исходной таблицы опущены (включая 63 акта террора): 10 из них связаны с контрактацией и 53 относятся к «бытовому террору» на Востоке.

количество снизилось до 10,2 %, тогда как доля актов террора, вызванных процессами коллективизации и раскулачивания, увеличилась до 57,2 %7. Данные таблицы 4.2 отчетливо свидетельствуют о несовпадении официальной версии причин крестьянского террора 1930 г. с реальностью.

Несмотря на то что, по официальным данным, коллективизация оставалась главной причиной крестьянского террора в 1930 г., выявить его истинные причины на тот год весьма сложно. Скорее всего, террор, порожденный политикой раскулачивания, закрытием церквей и другими процессами, также объяснялся проводившейся сплошной коллективизацией. Кроме того, категория «активная общественная работа», которая, судя по всему, означает «перегибы» и насилие, несомненно, прямо или косвенно связана с той или иной государственной кампанией. Тем не менее даже внутри каждой категории взаимосвязь между крестьянским и государственным террором в сезонной динамике очевидна: число актов террора как реакции на коллективизацию и раскулачивание достигает своего пика в первой трети 1930 г., тогда как количество террористических инцидентов в ответ на хлебозаготовки резко увеличивается осенью во время проведения государством заготовительной кампании.

> >

Иванов, обл. 24 7 132 со 2 16 1

Белоруссия 10 - 391 3 _ 29 3

Нижкрай 67 14 326 9 12 35 1 1

Дальн. Восток 44 2 209 3 _ 23 8

Север 9 1 60 1 _ 2

1

Башкирия 25 5 132 _ _ 29 4

Татария 57 4 209 1 1 31

Казахстан 65 3 113 _ 3 27 27

Крым 14 - 31 _ 2 16 5

Средняя Азия 25 8 70 5 _ 10

Закавказье 2 4 227 13 3 7 5

Сев. Кавказ 27 8 75 5 12 7 - 5

Итого 1402 124 6 782 66 107 1 104 38 157

> > > > > >

100 97 178

2 52

1 44

96 118 94 17 131 247 90

3 943

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 73. Сибирь была разделена на Западную и Восточную в июне 1930 г. Это разделение отражено в этой и в последующих таблицах.

нах, где крестьянский протест был традиционно ярко выражен. Таким образом, наряду с сезонными колебаниями имели место и региональные различия. В вышеупомянутых областях крестьянские восстания в годы коллективизации приняли наибольший размах.

Большинство террористических актов были напрямую связаны с коллективизацией и раскулачиванием, независимо от региона (см. табл. 4.5).

Таблица 4.6. Типы террора по регионам, 1930 г.

Регион Всего Убийства Покушения Поджоги Прочее

на убийство, избиения,

ранения

Украина 2 779 176 708 1 884 11

Северный Кавказ 613 50 329 223 11

Центр.-Черн. область 1088 93 287 700 8

Средняя Волга 636 32 265 305 33

Нижняя Волга 711 30 288 383 10

Сибирь 442 43 223 138 38

Западная Сибирь 305 21 147 109 28

Восточная Сибирь 157 12 43 92 10

Урал 977 58 488 343 88

Московская область 707 26 315 311 55

Ленинградская область 609 29 404 141 35

Западная область 679 53 280 325 21

Ивановская область 285 13 144 120 8

Белоруссия 533 29 140 358 6

Нижегородский край 643 54 266 317 6

Дальний Восток 343 18 166 97 62

Север 119 20 57 37 5

Башкирия 291 44 157 80 10

Татария 421 32 231 113 45

Казахстан 332 45 217 46 24

Крым 85 2 61 18 4

Средняя Азия 302 155 125 18 4

Кавказ 508 134 231 126 17

Северный Кавказ 229 28 148 40 13

Итого 13 794 1 197 5 720 6 325 552

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 73.

Как и в целом по стране, большинство актов террора в регионах были вызваны «активной общественной работой», то есть действиями активистов и агентов Советской власти, которые спровоцировали насилие со стороны крестьян. В таблице 4.6 представлены данные по различным типам террора.

К статистике по террору следует относиться с разумной долей скептицизма, учитывая постоянно проводившиеся репрессии и атмосферу хаоса, фанатизма и революционной ожесточенности того времени. Более того, понятие «террор» могло толковаться различными наблюдателями по-разному. Самая полная и подробная база данных была составлена ОГПУ, однако и у нее есть свои недостатки. ОГПУ, специализировавшееся на терроре, имело к нему особый интерес, поскольку борьба с ним позволяла этому органу укреплять свои позиции, повышать престиж, расширять аппарат и привлекать дополнительные средства9. Потому даже этим, казалось бы, тщательно собранным и точным данным не следует доверять полностью.

Статистические данные, представленные в этой главе, в лучшем случае информируют о количестве инцидентов насильственного характера, которые можно расценить как террористические. Необходимо еще раз подчеркнуть, что рассмотренные акты террора были направлены против местных партработников и сельских активистов. Для государства такой выбор жертв означал, что преступления имели особую подоплеку С этим, однако, можно поспорить, так как неизвестно, были ли мотивы, стоящие за актами террора против представителей власти, действительно - если использовать советскую терминологию - террористическими, контрреволюционными и классовыми. Если нет, то встает вопрос, можно ли трактовать имеющуюся статистику так же широко, как и само понятие террора. Так, обком партии в Карелии особо подчеркивал, что «имевшие место случаи квалификации кулацких выступлений как уголовных должны быть изжиты и квалифицироваться только как политические»10; логично предположить, что подобные резолюции принимались и в других регионах. Центральные органы судебной власти СССР время от времени издавали директивы о широкой и даже произвольной интерпретации контрреволюционных преступлений. По данным журнала Наркомата юстиции «Советская юстиция», зачастую обычная пьяная драка расценивалась как контрреволюционная, если в ней участвовали местные партработники или активисты. В «Советской юстиции» также писали, что акты насилия часто совершались во время религиозных и прочих праздников, когда возрастало потребление алкоголя. В некоторых районах практически половина решений о том, что тот или иной случай следует

считать актом террора, были отменены вышестоящими судебными инстанциями". Этот факт заставляет усомниться в достоверности данных даже по тем случаям, по которым решения местных судов не опровергались, и еще раз доказывает необходимость крайне осторожного обращения с советской статистикой. С другой стороны, важно отметить, что власти озадачивались проблемой интерпретации и категоризации насильственных преступлений, совершенных жителями села, только после проведения крупных кампаний, когда суды и тюрьмы оказывались переполнены крестьянами. В такие моменты государство иногда заменяло «кнут» на «пряник». Слишком значительное количество актов террора и замешанных в них крестьян выводило «кулацкий террор» далеко за рамки марксистско-ленинской концепции классовой борьбы бедных с богатыми, которой придерживалось сталинское руководство, и грозило придать ему не столько контрреволюционный, сколько политический характер «крестьянского сопротивления». Для государства было намного проще время от времени отступать от репрессивной политики и обвинять нижестоящие власти в навешивании контрреволюционных ярлыков.

Крестьянам же всегда было привычнее и выгоднее иметь дело с местными властями, совершая преступления под предлогом несчастного случая, пьяной драки и прочих бытовых происшествий. Типичный способ - заманить местного партработника или ненавистного активиста на хорошую попойку, которая плавно переходила в драку и поножовщину. По данным ОГПУ, именно это произошло в июле 1930 г. в селе Московское Талицкого района Тюменского округа в Сибири. Бывший торговец Глазков и его сообщники предложили бедняку-активисту Поскотину выпить с ними, на что тот согласился. В ходе попойки Глазков спровоцировал ссору, которая закончилась ударом ножа в сердце Поскотина. На следующий день брата Поскотина избили, а остальных активистов предупредили: «Ни один [из вас] в живых не останется»12. Независимо от того, было ли это событие актом террора, замаскированным самими крестьянами под пьяную драку, или же проявлением одержимости ОГПУ и его неспособности отличить контрреволюционные преступления от обычных, оно демонстрирует двойственный характер крестьянского насилия. При этом факт остается фактом: крестьянский обычай выпивать был как одной из составляющих общения, так и формой крестьянской «политики», а именно традиционным средством сглаживания конфликтов и ведения переговоров, что ставит под сомнение политическую подоплеку перерастания попоек в насилие13. То, что многие акты террора совершались во время религиозных праздников, совершенно неудивительно: крестьяне пытались возродить деревню

и во главу угла ставили традицию. В такой обстановке социальная несправедливость и репрессии чувствовались еще острее, и особо отчаянные крестьяне, воодушевленные иллюзией своего единства и силы, возникающей на фоне праздничного настроения (а то и благодаря хорошей кружке самогона), вполне могли пойти на крайности. По крайней мере, именно этим можно объяснить большинство случаев насилия.

Реалии крестьянского сопротивления характеризуются, помимо государственной статистики и типологии, которые далеки от совершенства, и другими важными факторами. Во-первых, имеет значение время совершения актов террора. Здесь четко прослеживается корреляция с проведением государственных кампаний: количество инцидентов то увеличивалось, то уменьшалось в зависимости от степени вмешательства властей в дела деревни, достигнув своего апофеоза в 1930 г.,д Во-вторых, масштаб террора разнился в зависимости от области. Наибольшее распространение он получил в основных хлебородных районах, областях с устоявшимися традициями культуры крестьянского сопротивления, а также в районах, где центральные или региональные власти проводили политику форсированного обобществления. Это подтверждает тезис о том, что все действия, которые официальные власти окрестили «актами террора» и приписали кулакам, на самом деле происходили в определенном месте и в свое время, являясь рациональной и крайне жесткой реакцией крестьян на политику коллективизации.

Гражданская «война внутри войны»

В ноябре 1929 г. советское руководство призвало обратить внимание на «сильнейшее сопротивление кулачества» и опубликовало постановление, в котором обещало оказать помощь жертвам «кулацкого насилия»15. Советские люди - в основном местные партработники и активисты - страдали от происков классового врага. «Жертв кулаков» обычно изображали верными солдатами революции, благородными, сознательными и передовыми товарищами, обычно имевшими солидный опыт партийной работы. Коммунисты видели в этом подтверждение наличия классовой борьбы в деревне.

Независимо от того, существовала ли эта борьба на самом деле, имеются доказательства определенной логики, которой крестьяне руководствовались в выборе жертв - чаще всего партработников и активистов, а иногда и членов их семей16. Нельзя утверждать, что все они стояли по другую сторону баррикад, однако очевидно, что все они поддерживали советскую власть и политику коллективиза

ции и расплачивались за свои действия. Они составляли то меньшинство крестьян, которое участвовало в проведении политики коллективизации и выступало против остальной деревни в гражданской войне между крестьянами - внутри гражданской войны деревни и города.

Данные по регионам подтверждают тот факт, что жертвами в основном становились местные партработники, главным образом представители сельсоветов и активисты. Мерл Фейнсод собрал сведения по 47 актам террора в Западной области в октябре 1929 г. Среди жертв -10 председателей сельсоветов, 8 секретарей сельсоветов, 8 членов хлебозаготовительной комиссии, 21 активист17. По данным прокуратуры, в Западной области за 1929 г. 63 % актов террора были направлены против работников НСА (низового советского аппарата) и 37 % -против активистов (50 % из них были колхозниками)18. Аналогичную картину дают данные по Центрально-Черноземной области за август-декабрь 1928 г., где 80 % жертв составляли сельские активисты (включая членов сельсоветов)19. В период с 1 мая по 10 июня

1929 г. в той же области от актов террора пострадали уже 55 работ-

ников НСА, 2 милиционера, 1 служащий колхоза, 12 колхозников,

1 селькор, 21 активист-бедняк, 8 коммунистов и комсомольцев,

8 представителей культурно-общественных организаций20. Несмот-

ря на скудость сведений за период до 1930 г., в прессе появились

сообщения о том, что с 15 августа по 15 октября 1928 г. были убиты

24 представителя сельсоветов, 15 коммунистов, 6 комсомольцев,

14 селькоров21.

Данные за 1930 г. также подтверждают, что в основном жертвами крестьян становились работники НСА и сельские активисты. В таблице 4.7 приведена информация о жертвах террора по регионам.

В этих статистических данных ОГПУ, в которых учтены дополнительные случаи помимо указанных ранее 13 794, также содержится раздел «объекты» террора. Так, колхозы (2 836 случая, или 21 %) и правительственные здания (753, или 6 %) становились объектами нападения (обычно поджогов и вандализма) почти в четверти случаев. Хотя после 1930 г. количество политических убийств сократилось, из имеющихся данных можно сделать вывод, что жертвами всех типов террора продолжали оставаться сельские активисты-колхозники. По данным Верховного суда РСФСР, террор в основном был направлен против колхозных должностных лиц (после

1930 г. в их число входило все больше и больше крестьян) и сель-

ских активистов22. Несмотря на то что эти данные вряд ли можно

проверить эмпирически, они весьма логичны: авторитет сельсове-

та был ниже, чем колхоза, который часто возглавляли сильные

руководители.

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 72. (Проценты округлены до целых чисел. Прочие «жертвы» не учитывались, поэтому общий процент по регионам меньше 100.)

В основном крестьяне выплескивали свой гнев на жителей деревни, тесно связанных с советской властью. Большинство из этих активистов и работников сельсоветов происходили из крестьянских семей. Среди неместных жертвами становились либо представители центра, например двадцатипятитысячники, постоянно проживающие по месту работы, либо пришлые горожане, входившие в советский аппарат, или же обучающий персонал23. К людям с такими должностями было легче подступиться, чем к уполномоченным или же к вышестоящим государственным лицам: те заезжали в деревню ненадолго и постоянно находились в движении, а потому застигнуть их было

практически невозможно, разве что во время очередного мятежа или бабьего бунта, которые редко заканчивались серьезными жертвами. Два неожиданных инцидента в начале 1930-х гг., в результате которых так называемые крестьянские банды в опасной горной местности расправились с секретарем Ингушского обкома партии, партийным инструктором Северокавказского крайкома партии и двумя членами обкома Кабардино-Балкарии, являются скорее исключением из правила24. Хотя убийства этих высокопоставленных лиц и подлили масла в огонь гражданской войны, ее главный фронт пролегал в деревне, а основными жертвами были местные активисты - немногие крестьяне, решившие связать свою судьбу с советской властью.

Участвовавшие в актах террора крестьяне, которых было намного больше, чем жертв, в официальных документах всегда обозначались как «кулацкие бандиты», независимо от того, являлись ли они таковыми на самом деле. Прилагательное «кулацкий» оказалось гораздо удобнее существительного «кулак», так как его можно было распространить на всех, чье поведение (временами или же постоянно) отклонялось от установленной нормы: на кулаков, подкулачников, торговцев, лавочников и всех «бывших людей». Кулак (практически всегда мужчина) преследовал свою добропорядочную жертву, вооружившись обрезом, высматривал ее из-за угла. Мишенью ему служили советские учреждения и семьи активистов. Если верить политическим карикатурам, он носил рубашку в горошек, высокие кожаные сапоги, был довольно тучен, частенько усат25. По своей природе он был «темный» (несознательный). Он сам или его предки (так как в 1920-1930-х гг. считалось, что классовая принадлежность передается по наследству) в прошлом эксплуатировали труд бедняков. По сути, «кулацкий бандит» являлся олицетворением всего того зла, от которого коммунисты стремились освободить общество, чтобы оно смогло двигаться к светлому будущему.

Совершенно другой вопрос, если отойти от логики «научного» классового анализа, - кем были эти «бандиты» на самом деле. Хотя кулак так или иначе оставался главным преступником, он определенно оказывал «пагубное» влияние и на другие группы крестьян, даже по данным советских источников. Согласно официальной статистике, в Сибири кулаки составляли львиную долю «бандитов»: во второй половине 1920-х гг. - от 60 до 70 % в зависимости от года, тогда как середняки - примерно одну треть, а бедняки менее одной десятой26. По данным судебных органов, осенью 1929 г. в Западной области примерно половину бандитов составляли середняки, служащие и зажиточные крестьяне, создававшие политически неправильное (с точки зрения советской власти) впечатление социального волюнтаризма, идущее вразрез с официальной идеологией27. Схожая кар

тина предстает в статистике ОГПУ за 1930 г., где рассматривается классовый состав бандитов: согласно этим данным, кулаки были ответственны за большинство, но не за все преступления - только за 54 %. Второе место занимали середняки (20 %), оставшуюся же четверть составляли бедняки, расплывчатая категория «бывшие люди и антисоветские элементы», «уголовные элементы» и прочие28. Из статистики видно, что классовый состав «бандитов» весьма разнороден: так, в некоторых областях, например на Украине, Северном Кавказе, в Московской области, в Западной области, в Белоруссии, бедняки и середняки составляли до половины (а иногда и больше) общего числа «кулацких бандитов» (см. табл. 4.8).

Таблица 4.8. Участники актов террора по регионам за 1930 г.

Регион Кулаки Серед- Бед- Б. люди Уголовн. Прочие

няки няки и а/с элемент элемент

Украина 1833 636 251 42 190 557

Северный Кавказ 224 112 20 18 29 86

Центр.-Черн. область 733 156 43 26 56 63

Средняя Волга 361 92 27 7 9 51

Нижняя Волга 241 53 27 9 7 73

Сибирь 215 67 22 2 8 37

Западная Сибирь 73 50 9 10 И 32

Восточная Сибирь 46 15 3 - 1 4

Урал 460 160 72 20 32 68

Московская область 142 100 15 4 10 135

Ленинградская область 446 159 48 14 26 104

Западная область 387 226 45 41 23 24

Ивановская область НО 35 16 27 13 33

Белоруссия 299 291 45 15 27 13

Нижегородский край 316 102 20 16 12 6

Дальний Восток 198 88 14 1 - 13

Север 43 39 7 3 6 16

Башкирия 239 45 30 14 10 17

Татария 182 134 34 18 21 23

Казахстан 273 36 23 12 43 48

Крым 47 21 7 - - 1

Средняя Азия 184 48 21 43 70 87

Кавказ 186 34 14 12 138 5

Северный Кавказ 132 35 4 6 20 5

Итого 7 370 2 734 817 360 762 1501

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 72.

К статистике по социальному составу необходимо относиться с осторожностью, учитывая ее источники, а также крайне политизированное понятие «класса». Скорее всего, данные ОГПУ тем более были скорректированы в угоду тем, кому они ложились на стол. Кроме того, в статистике за 1930 г. рассмотрена лишь половина произошедших инцидентов, тогда как об остальных ничего не сказано29. Тем не менее примечателен относительно высокий процент «бандитов» некулацкого происхождения. Подобная кажущаяся социальная аномалия часто объяснялась тесными связями между «бандитами» и кулаками, то есть в основу классовой принадлежности ложился факт родства30. Иногда говорилось, что кулаки остаются организаторами и инициаторами актов террора, перетягивая на свою сторону и без того колебавшихся середняков и одурачивая бедняков. Так или иначе, в официальных источниках число участников террора некулацкого происхождения занижалось, поскольку государственная идеология пыталась объяснить все проявления протеста социально-экономическими мотивами.

Несмотря на ненадежность статистических данных, социальный состав участвовавших в терроре не подтверждает наличия классовой борьбы в деревне. Хотя кулаки (по официальной версии) обычно составляли около половины всех бандитов, остальную часть представляли выходцы из других социальных групп. Скорее всего «бандитами» становились любые крестьяне, независимо от их социального положения, однако, если вообще верить советским данным, несколько больше их насчитывалось среди зажиточных хозяев. Это были обиженные и пострадавшие (или их друзья и родственники), которых можно причислить к классовым врагам, только руководствуясь крайне тенденциозными политическими суждениями. Они выступали на стороне крестьянства в гражданской войне, в которой главным фронтом была деревня, а ударными войсками противника -костяк меньшинства, полностью лишившегося доверия, - местных партийных работников и сельских активистов, переметнувшихся на сторону врага. Их противостояние вполне отражал рефрен «кто -кого» (победит). При этом воюющие стороны представляли скорее государство, город и советские анклавы в деревне, с одной стороны, и крестьянское сообщество - с другой, нежели представители социалистических и капиталистических взглядов, или пролетариат и кулачество. В конце концов, судить о том, кто с кем воевал, могли только очевидцы.

Тендерный состав «бандитов» намного прозрачнее. Большинство из них были мужчинами. В отличие от женщин, менее уязвимых перед советской властью, учитывая ее отношение к «бабам» как к аполитичному слою общества, мужчины, участвовавшие в актах протес

та, рисковали намного сильнее. В то время как женщины обычно преобладали в открытых коллективных формах протеста, мужчины чаще всего шли по пути анонимных актов террора. Кроме того, в их руках террор превратился в политический инструмент, будь то обрез или письмо с угрозами, сочиненное наиболее образованными сельчанами мужского пола. В силу доминирующего положения мужчин во властных структурах деревни они стали главными защитниками ее единства и проводниками зревшей в ней жажды мести.

«Помните, собачьи души, мы с вами расправимся в два счета»

Угрозы в форме анонимных писем, так называемых анонимок, и письменных воззваний (листовок) являлись основным инструментом запугивания, который крестьяне применяли в попытке защитить свои собственные интересы и сохранить сплоченность деревни в период коллективизации. Угрозы направлялись в адрес отдельных людей, собственности, конкретных институтов и даже коммунистической партии. Письма и листовки были «анонимными преступлениями», относительно безопасными для тех, кто не мог позволить себе вступить в открытое противостояние с властью (в особенности это касалось крестьян-«мужиков»), не располагал другими способами защиты, а потому балансировал на грани применения насилия31.

В 1930 г., сообщало ОГПУ, было обнаружено 3 512 листовок и 1 644 анонимных письма. Ясно, что эти данные далеко не полные; кроме того, в них зафиксированы только письменные угрозы. По данным ОГПУ, 20 % этих документов могут быть расценены как «повстанческие», так как в них содержались открытые угрозы центральному правительству. Около четверти угроз имели прямое отношение к коллективизации и раскулачиванию, остальные же касались самых различных проблем, в том числе гонений на религию, хлебозаготовок и общего недовольства. В 1930 г. пик распространения анонимок и листовок пришелся на период с января по апрель, после чего их количество стало постепенно снижаться вплоть до начала осенних хлебозаготовок32.

Иногда в советских документах сообщения об угрозах размещались под общим заголовком «акты террора». Однако угрозы были настолько распространены, особенно в устной форме, что власти никогда не могли с точностью сказать, какие из них могли быть реализованы (чего крестьяне и добивались). Когда, например, Уральский краевой суд вынес обвинительный приговор крестьянам, выкрикивавшим угрозы, по драконовской статье 58 (8) Уголовного кодекса

о контрреволюционных преступлениях, Верховный суд пересмотрел это решение, приказав рассматривать угрозы в соответствии с не столь политически окрашенной и в целом более мягкой статьей 73 (1), касавшейся угроз активистам и общественным работникам33. По данным ОГПУ, в общей сложности удавалось задержать всего от 3 до 10 % подозреваемых в угрозах, что неудивительно, учитывая их цели и анонимный характер34. На селе угрозы являлись обычным делом, это понимали и власти, и крестьяне. Высказывались ли они всерьез или просто в качестве инстинктивной реакции на несправедливость и выражения протеста, от которого можно позже отказаться или просто сохранить в тайне, угрозы заставляли сельских активистов и партийных работников постоянно быть настороже и чувствовать себя на осадном положении35.

Обычно крестьянские угрозы считались личным делом каждого, направлялись в письменном виде и анонимно. Исключения имели место, когда крестьяне пытались переубедить и настроить других крестьян против колхозов. Например, весной 1929 г. в Вятской губернии кулаки пригрозили группе комсомольцев, которые собирались официально зарегистрировать колхоз, что если те продолжат свои действия, то будут изгнаны из деревни без права возвращения и неизбежно умрут с голоду36. В Острогорском округе Центрально-Черноземной области «кулаки» угрожали застрелить любого, кто вступит в колхоз37. Чаще письма, содержащие угрозы, просовывались под дверь или развешивались на деревьях. Активисты, местные партийные работники, представители властей (например, двадцатипятитысячники) и рабочие бригады постоянно получали угрозы в свой адрес. В начале 1930 г. крестьяне на Украине угрожали активистам и колхозникам: «Всех вас колхозников - вырежем в одну ночь»; «Будем сжигать их хаты и хлеб»; «Кто возьмется за организацию колхоза - убьем как собаку»38. В деревне Дубровичи Ленинградской области были вывешены надписи: «Кто вступит в колхозы, тот будет убит»39. Один из двадцатипятитысячников получил записку: «Если хочешь жить, береги на плечах голову, а то спустим в реку»40. В Крыму одному активисту во время собрания по проблемам раскулачивания, когда аудитория начала задавать вопросы, также подсунули записку, где ему угрожали смертью41. Члены рабочего отряда на Северном Кавказе получили анонимку следующего содержания: «Помните, собачьи души, мы с вами расправимся в два счета... Товарищи - вы думаете, что мы не знаем, кто поднимает руку на кулака... Смерть Шафарану Михаилу, Труше Степану, Денисенко Ульяну. Вы довели нас до того состояния, товарищи, когда невозможно более оставаться терпимыми... Не думайте, что это всего лишь пустяк... Ваши имена уже занесены в черный список. Вы не заслужили поми

лования. Товарищ Бабенко с завода "Красный Аксай", до нас дошли слухи, что Вас убьют»42. Местному активисту в Горьковской области, который в 1932 г. донес на свой колхоз властям как на «кулацкий», после чего ему посчастливилось быть избранным руководителем реорганизованного и «очищенного» от лишних элементов колхоза, пригрозили, что за эти происки его «раздавят как таракана»43.

Такого рода личные угрозы, как и другие формы террора, были попыткой выявить своих и чужих и прогнать последних. В основном крестьяне красноречиво угрожали убийством или поджогом, говоря о своем намерении отомстить местным активистам и партийным работникам за их предательство и измену. По своей сути это были предупреждения, но для самих крестьян - еще и инструмент сохранения единства деревни. Иногда они срабатывали, однако мистические угрозы, в которых упоминались Антихрист и всадники Апокалипсиса, не действовали на более рационально мыслящих активистов. У крестьян хватало смелости на обещания «раздавить как таракана», но обычно они оставались просто словами. Личные угрозы являлись зачаточной формой протеста, попыткой отпугнуть врага, которая, как правило, не приводила к таким серьезным последствиям, как в случае активного сопротивления.

Листовки представляли собой более смелый способ устрашения. Они служили двум целям. Во-первых, с их помощью крестьяне пытались мобилизовать односельчан на протестные действия и запугать сомневающихся. Во-вторых, они являлись предупреждением (голословным или обоснованным) представителям советской власти, как местным, так и всем прочим, что их жизнь и судьба всего государства в опасности. Во многих листовках содержался открытый призыв к свержению правительства. Например, листовка, обнаруженная в июле 1930 г. в деревне Мощеное Белгородского округа Центрально-Черноземной области, прямо призывала к восстанию:

«Дорогие братья и сестры, в настоящий момент для нас готовится неизбежная гибель от руки палачей коммунистов и комиссаров. Вы погибнете на почве голода. Дабы не допустить эту подлую гибель, нам необходимо и нужно сплотиться в единый фронт против палачей и предателей трудового крестьянства и рабочего мира. Дорогие братья и сестры, давайте раз и навсегда скажем: "Долой царство коммунизма и палачей комиссаров, ибо таковые завели нас в неизбежную гибель". Да здравствует социал-демократическая партия, которая даст нам возможность существовать свободно на земле, ибо и Бог создал человека свободным на земле, а зверство коммунизма наложило на всех трудящихся ярмо, от которого стонет весь мир. Дабы избежать этого, нам необходимо уничтожить партию коммунистов, кооперацию, СОЗы и колхозы. Долой безбожие, да торжествует свободное

вероисповедание. Долой кооперацию, да здравствует вольная торговля! Дорогие братья и сестры, окажите нам помощь, когда мы сделаем налет на Коммунистическую партию, дабы уничтожить советскую власть. Время нам проснуться! Довольно нам платить за пуд хлеба 15 руб. или же за сапоги по 100 руб., мы должны все выступить на защиту себя и сказать безбожным коммунистам: "Пришел конец вашему царству, пусть еще восторжествует крестьянство и православие"»44.

Другая листовка, подписанная «Отрядом зеленых партизан» и найденная ОГПУ 9 июня 1930 г. в деревне Ивановка Канского округа в Сибири, призывала крестьян восстать и убить своих угнетателей и активистов, которые предали идеалы деревни:

«Граждане, 12 лет стонет русский народ в тисках насилия и произвола, 12 лет правительство воров и убийц угнетает трудовой народ и хочет из него сделать рабов, 12 лет терпел народ, но всякому терпению приходит конец. Пришел конец и народному терпению. Пора, больше терпеть невозможно, час возмездия настал, в Сибири обездоленное и задавленное крестьянство тысячами идет в тайгу. Этот гонимый и притесненный народ составит великую мощную партизанскую зеленую армию, которая сметет с лица земли своих угнетателей, и мы уже здесь есть. Так действуйте, расправляйтесь на местах со всеми "общественниками", сосущими из народа кровь. По первому зову все крестьянство должно восстать против своих угнетателей.

Да здравствует зеленая партизанская армия»45.

Листовкам всегда были присущи особые стиль и риторика, пронизанные жаждой крови. Подобно прокламации «Отряда зеленых партизан», листовка, написанная на оборванном клочке бумаги, в конце которого стоит подпись «Союз освобождения», обнаруженная 26 июня 1930 г. в деревне Борисовка в Белгородском округе Центрально-Черноземной области, грозит агентам советской власти жестокой смертью. В ее составлении участвовали помимо прочих местные бедняки, задыхавшиеся под «игом» коммунистов. В стиле текста традиционная лексика (например, «мироеды», как обычно называли эксплуататоров на деревне, а затем коммунистов) интересным образом сочетается с революционной риторикой («поднимись весь люд»):

«Граждане. Проснитесь, готовьте казнь мироедам. Мы голодны и холодны, гибнем постепенно. Покуда это будет, мы по-хорошему не дождемся, нам остается поднять восстание, перебить всех злодеев, тогда нам получшает... идите требовать - дайте работу, хлеба, мы голодны. Поднимись весь люд, потребуй правды, весь люд одинаковый, где свобода. Нет, это иго - петля нашего бедняка. Восстань, громи, бей, пощады нет, страху нет, ведь за вами вспыхнет та же буря, что была в 17-м году. Граждане, не ждите с моря погоды, восстаньте и накажите неправду»46.

В некоторых листовках жесткость стиля усиливалась призывами сформировать повстанческие отряды и дружины и предупреждениями, что «нас тут не один и не два», что крестьяне идут в тайгу «тысячами» или что существует подпольная оппозиция. Типичным примером является листовка, найденная 11 июня 1930 г. в деревне Б. Яр Ачинского округа в Сибири:

«Крестьяне, рабочие, служащие и красноармейцы. Хищническая политика нашего правительства довела народ до открытого возмущения, мы вынуждены взяться за оружие для защиты своего хозяйства от полного разорения.

Уже наступает час, когда мы выйдем с оружием в руках и уничтожим власть насильников.

Наша боевая задача сейчас: организовать сильные боевые крестьянские отряды. Победить мы сумеем тогда, когда сплотимся в стальные вооруженные отряды.

В каждой деревне, селе и поселке организуйте вооруженные отряды.

Чтобы по первому зову могли все встать на защиту своих прав свободного труда и разрозненных хозяйств.

Красноармеец, рабочий, служащий, не слушай красивой лжи своих руководителей!

Прислушивайся к массам, стону братьев, жен и детей, доведенных до нищеты и полуголодного существования. Долой насилие, да здравствует свободный труд, да здравствует истинное выборное право!»47

Некоторые листовки ссылались на политические партии и организации, существовавшие в дореволюционный период или же во время Гражданской войны, как, например, «Социал-демократическая партия», «Народная демократическая партия», «Партия зеленых партизан» и «Союз освобождения», взывая к ранним традициям политического сопротивления. Эти и другие листовки свидетельствовали о наличии у крестьян знаний в области политики и истории страны. Они довольно часто упоминали «свободу слова, печати, вероисповедания, религии», «право на свободный труд», «свободу ведения крестьянского хозяйства». Отличным примером является листовка из Сталинградского округа Нижневолжского края:

«Граждане великой России! Народно-демократическая партия призывает вас сбросить иго небывалого красного террора. Граждане, вспомните лозунги в годы революции - свобода слова, печати, совести, вероисповедания, фабрики рабочим, земля крестьянам и т. д. И что ж народ получил от этих лозунгов? Диктатура грабительской коммунистической партии дала вместо указанных лозунгов беспримерные в истории человечества грабежи всего трудового населения. Вместо свободы совести и религии - массовое закрытие церквей против желания народа. Вместо свободы слова и печати - жестокие

угнетающие мысли и слова человека - террор рабочих, вместо хлеба - голод, крестьянству вместо земли - налоги, в конечном счете привели страну к небывалому обнищанию.

Народная демократическая партия призывает тебя, великий народ, сбросить иго красного террора, подавляющее всякую мораль и свободу жизни человека. Долой грабительскую диктатуру партии коммунистов, долой красный террор! Долой произвол над человеком, долой вечную собственность на землю, долой коллективизацию, каковая несет скрытую форму рабского труда!

Да здравствует свободный народ, свободная народно-демократическая республика, свободный труд, свободная жизнь, свобода слова и печати, свобода совести и религии, все фабрики и заводы под контроль государства, земля всему народу!

Н. Демократическая партия»48.

Тот факт, что крестьяне постоянно говорили о политике коллективизации, хлебозаготовках и экспорте зерна, внешней политике и ситуации в других сферах, доказывает, что они были в курсе политической жизни страны, а также знали свои права49. Листовки украинских крестьян отличаются от российских обеспокоенностью национальным вопросом, призывами к борьбе за «свободную Украину», «независимую Украину» или просто к борьбе с «коммунистами жидами»50. Нижеприведенная листовка была найдена в июле 1930 г. в деревне Стримбах Крутянского района Украины:

«Граждане, долой бандитскую свору, долой коммунаров злодеев Да здравствует свободная Украина!

Уничтожить коммунизм - обязанность каждого. Дорогие граждане, обращаемся к вам с просьбой распространять эти листовки по селу, селяне, будьте готовы к борьбе с большевизмом. Украина отпадает от России. Придет время вместе с вами бить врага.

Уничтожить коммунизм - обязанность каждого. Большевики знают, что эту власть украинское население не любит, и боятся, чтоб украинцы не связались с украинскими демократическими партиями. Не забывайте этот лозунг: "Уничтожить коммунизм - обязанность каждого". Это надо запомнить и быть готовым, чтобы в каждую минуту уничтожить это, все вперед за лучшее будущее!»51

Листовка, обнаруженная в украинской деревне Рогачи Бердичев-ского округа, также отражает озабоченность крестьян национальным вопросом:

«Братья крестьяне, все мы мучились под гнетом панов-коммунистов, нас грабят, мы голы, не дают нам ни праздника, ни воскресенья, ни воли святой, такого нет во всем свете. Вставайте, братья и сестры, берите ножи, косу, дрючки, спасайте себя, за нами будет сила. Бей коммуниста жида. Не выпускай его из рук, не верь ему, он на твоей

спине сидит, тобой погоняет, твоим хлебом кормится. Собирайтесь все к восстанию. Пишите этот листок в чужие села. Каждый, получивший лист, должен написать три и подсунуть своему брату тайно, у нас большая сила. Организовывайтесь спасать себя, свою волю и Христову веру. Вставай, просыпайся, не спи. Да здравствует свободная самостийная Украина»52.

Вряд ли когда-нибудь удастся установить точное происхождение этих листовок. Некоторые из них были напечатаны, а потому, вероятно, составлены не в деревне, а группами из других мест, имевшими некоторую степень организованности. Более того, дошедшие до нас листовки обычно разнятся по уровню грамотности; по некоторым ясно, что их писали крестьяне, другие же выдают перо интеллектуала. Однако их объединяло осознание того, что коллективизация была войной против крестьянства, посягательством на его права и свободы и не имела ничего общего с революцией 1917 г.53 В этом смысле, независимо от того, кем они написаны, листовки выражали мнение крестьянства в целом, призывая к справедливости и возмездию и вновь нагнетая атмосферу террора в советской деревне.

>

«Пожар!»

Организация поджогов - еще один способ поддержания атмосферы страха - была одной из основных форм крестьянского террора. Как в буквальном, так и в переносном смысле поджог представлял собой яркий акт сопротивления, заметный далеко за пределами деревни, в которой осуществлялся. Он являлся неотъемлемой частью крестьянской народной культуры сопротивления, как в России, так и в других странах, традиционным и чаще всего анонимным средством сведения счетов и местью за нанесенные обиды54. Поджог по всей стране носил название «красный петух», при его упоминании на лице крестьян появлялась язвительная ухмылка, не сулящая ничего хорошего, а представителей власти охватывал страх. Выпущенный на волю «красный петух» означал, что крестьянский гнев вырвался наружу и начинается бунт.

Иногда поджог мог быть достаточно разумным способом выражения протеста, так как судить о том, было это намеренное действие или же случайность, мог только очевидец. Когда в доме крестьян-толстовцев, как раз перед тем как государство собиралось выгнать их из сельскохозяйственной общины, случился пожар, власти сразу же окрестили инцидент поджогом, а крестьянка-соседка со знанием дела заявила, что «здесь бы неизбежно вспыхнул пожар»55. В истории любой деревни, большинство из которых состояли из одних дере

вянных домов, где имелись лишь самые примитивные средства для борьбы с огнем, пожар был достаточно частым явлением, но считался трагедией. Учитывая эти обстоятельства, поджог всегда мог оказаться простым пожаром, и наоборот. Крестьяне смотрели на поджог как на пожар или, по крайней мере, могли выдать его за обычный пожар, тем самым маскируя протестные действия. Для властей, которым требовались козел отпущения и предлог для вмешательства в дела деревни и которые попросту привыкли любые действия, не отвечавшие интересам государства, считать кулацким саботажем, всякий пожар мог оказаться поджогом. Так произошло и в случае с крестьянином Беловым - его обвинили в поджоге бани, принадлежащей колхозу, и чуть не расстреляли за это. Главными свидетелями по делу проходили дети, игравшие со спичками, которые, судя по всему, были способны наравне со взрослыми манипулировать политическими ярлыками и обвинениями в целях самозащиты56. В качестве уловки или предлога поджог служил полезным тактическим инструментом, в разгар политической борьбы вселявшим страх в сердца сторонников политики коллективизации и провоцировавшим новые государственные репрессии.

Учитывая растяжимость понятия «поджог» и отрывочность имеющихся данных, к ним следует относиться с определенной долей скепсиса. Государственная статистика по поджогам, связанным с хлебозаготовками и жаркой предвыборной кампанией в период с ноября 1928 по январь 1929 г., показывает, что наибольшее их число отмечалось в Центрально-Черноземной области (42 случая), на Средней Волге (23), в Тверской губернии (12), в Московской губернии (11) и на Нижней Волге (Н)57. В 1930 г. количество поджогов резко увеличилось. По данным ОГПУ, в 1930 г. было зафиксировано 6 324 поджога, из них 1 884 на Украине, 700 в Центрально-Черноземной области, 383 на Нижней Волге, 343 на Урале, 358 в Белоруссии58. Зимой 1930 г., по данным из Еланского района в Сибири, «колхозные скирды горели днем и ночью», а два других источника указывают, что за 1930 г. в Сибири было организовано 358 поджогов, т. е. практически по одному в день59. По данным Колхозцентра, в 1931 г. 15 % (30 тыс.) государственных колхозов подверглись различным формам террора, причем в 6 000 случаев, т. е. в каждом пятом, применялись поджоги. Вполне ожидаемо наибольшее их число отмечено в Центрально-Черноземной области, на Средней и Нижней Волге60.

Прежде всего поджоги были нацелены против активистов и местных работников. Поджог служил предупреждением тем крестьянам, которые подумывали пойти против интересов деревни, и местью за отступничество и за участие в антикрестьянской политике властей. В 1928-1929 гг. поджоги часто устраивались против тех, кто пытался

организовать колхозы или же вступил в них61. В конце 1929 г. в Калужском округе Центрального промышленного района распространились слухи о том, что все дома активистов будут сожжены дотла62. Во второй половине 1929 г. череда поджогов прошла по деревням Ирбит-ского округа Урала, где находился знаменитый колхоз «Гигант», в который заставляли вступать крестьян. Так, в результате поджогов в колхозной деревне Ларино сгорели 33 дома. В деревне Игнатьево 20 домов были сожжены после того, как там прошло антирелигиозное шествие в честь празднования Международного дня молодежи, в ходе которого разыгрывались пародии на священников и кулаков63. В других местах крестьяне сжигали собственность только что созданных колхозов или же совмещали поджоги с расправой с ненавистными активистами и местными работниками и с самосудами над ними64.

В случае с комсомольцем Федором Житковым, чей дом в Бронницком уезде Московской губернии был сожжен, ясно, что основным мотивом поджога стала месть за предательство деревенских ценностей. В 7 часов вечера 20 августа 1928 г., когда все жители деревни собрались на выборы, небо вдруг заволокло дымом и зазвучала сирена: огонь охватил дом Житкова. Виновники, которых впоследствии расстреляли, описываются как мужики «кулацкого типа»: один был торговцем, другой участвовал в контрреволюционных преступлениях в период Гражданской войны. Благодаря усилиям «честного, сознательного и энергичного» Житкова еще раньше этих самых «кулаков» лишили избирательных прав. Перед тем как спалить дом Житкова, они принимали участие в антисоветской (антижитковской) пропаганде, утверждая, что какой-то мальчишка взял в руки управление деревней и лишает права голоса солидных и зажиточных крестьян. Поджог дома Житкова был недвусмысленным предупреждением тем, кто не исключал для себя возможности перейти на сторону властей65.

Месть также послужила главным мотивом убийства местного работника одной из деревень Средней Волги летом 1929 г. В этом были замешаны родственники Ивана Мещеринова, бывшего землевладельца, которого в 1927 г. отправили в ссылку. Они стали заклятыми врагами колхоза, считая, что его члены несут печать Антихриста, из-за чего впоследствии эти «кулаки» подверглись экспроприации. Через несколько дней родственники Мещеринова подожгли дом председателя кресткома. Сам председатель, его жена, ребенок и четверо односельчан сгорели заживо в пламени, которое охватило 20 домов. Виновников поджога приговорили к смерти66.

С началом сплошной коллективизации в деревне крестьяне стали поджигать собственность колхозов и тех, кто принимал участие в коллективизации и раскулачивании67. Во многих уголках страны они перед тем, как поджечь дома активистов, посылали им анонимные

угрозы, предупреждая о скорой мести68. В некоторых районах поджог использовался в качестве отвлекающего маневра. Собрания по вопросам коллективизации прерывали криками «Пожар!», и в ряде случаев имели место настоящие поджоги69. Крики о пожаре были верным способом положить конец любому деревенскому собранию. В таких случаях всегда начиналась паника, а когда дело доходило до разбирательств, у крестьян уже было наготове объяснение, почему собрание сорвалось.

Как в период сплошной коллективизации, так и по ее окончании поджоги продолжали оставаться традиционным и радикальным методом выяснения отношений в деревне. Главными подозреваемыми оказывались крестьяне, с которыми обошлись несправедливо, в особенности те из них, кто подвергся раскулачиванию или был изгнан из колхоза, но остался жить в своей деревне. Основным мотивом была месть. В августе 1930 г. в деревне Алешкино Бугурусланского округа на Средней Волге раскулаченные крестьяне (в большинстве своем сбежавшие из ссылки) и «уголовные элементы» подожгли собственность колхоза и 12 крестьянских изб, 5 из которых ранее принадлежали кулакам, а потом в них заселились бедняцкие семьи. Во время пожара организаторы мешали колхозникам его тушить и избили председателя сельсовета и нескольких активистов70. В 1930 г. раскулачили 51-летнего Фому Ледеркина, и тому пришлось переехать к тетке. В отместку он поджег колхозный клуб, за что был сослан на принудительную работу на Беломорканале71. В 1932 г. 23-летнего крестьянина Мартынова заставили платить налог в размере, обычно требуемом только от кулаков. Когда он не смог заплатить налог, власти экспроприировали его имущество, заставив отправиться в Москву на заработки. Вернувшись в родную деревню, он обнаружил, что бывший дом его передан в собственность местному колхозу. В материалах дела говорится, что во время пьянки со своим давним соседом Мартынов уговорил его поджечь бывший мартыновский дом. Случаи такого рода были типичными для того времени72.

Хотя по окончании сплошной коллективизации количество поджогов уменьшилось, они продолжали оставаться распространенной формой террора и запугивания. На вопрос о том, организовывались ли поджоги крестьянами из чувства мести или же это было удобно властям, пытавшимся найти козла отпущения в лице оставшихся кулаков и непослушных крестьян, чтобы обвинить их в уклонении от вступления в колхозы, однозначного ответа не существует. Ясно только, что пожары, интерпретированные как поджоги, вселяли страх и служили способом наказать крестьян, переметнувшихся на сторону властей. «Красный петух» красовался на знамени крестьянского сопротивления, которое поднималось в тысячах деревень страны.

«По колено в крови станем, но землю не отдадим»

Угрозы, запугивания и поджоги являлись тактикой крестьян, направленной на оказание влияния на политику в селе и устрашение противостоявших им сил73. Нападение с применением насилия -убийство или избиение агентов советской власти - было последним доводом крестьян. Насилие представляло собой высшую форму террора, которой боялась Советская власть и которая сделала возможным существование культуры гражданской войны в период первой пятилетки. Насилие стало важнейшим механизмом восстановления крестьянами нарушенной справедливости в эпоху санкционированного беззакония, или, если использовать советскую терминологию, «перегибов». В основном насилие было направлено против местных работников, пришлых горожан и крестьянских активистов и служило местью и наказанием за нанесение ущерба как отдельным людям, так и всей деревне. Насилие, как и угрозы и поджоги, было актом террора и способом предупреждения тех, кто, как местные партработники, намеревался по-прежнему подавлять волю крестьянского сообщества или, как некоторые крестьяне, подумывал предать деревню и переметнуться на сторону советской власти.

Насилие принимало множество различных форм. Иногда инциденты происходили сразу после хлебозаготовок или собраний по вопросам коллективизации, как в случае с партработниками одной из деревень Северного Кавказа, на которых напали из засады на выезде из деревни74. Бывало, крестьяне на какое-то время откладывали нападение, чтобы успеть все тщательно подготовить и спланировать. Городских и сельских уполномоченных, местных партработников и активистов поджидали засады у дорог, в лесу, они могли получить пулю как в самой деревне, так и за ее пределами или внезапно столкнуться с разъяренной толпой75. Обычно насилие вершилось под покровом темноты, чтобы нападавшие могли сохранить анонимность и терроризировать жертву. И им это вполне удавалось. Обрезы и пули из-за угла были мифами периода первой пятилетки, когда газеты интриговали читателей описаниями перестрелок с кулаками и картин революционной классовой борьбы в темных и диких деревнях крестьянской России. В действительности же чинившееся насилие было не таким захватывающим и куда более жестоким. Оно представляло собой не происки темных и диких крестьян, а, скорее, действия рациональные, просчитанные и глубоко укоренившиеся в крестьянской «политике» эпохи коллективизации.

Кампания по выборам в советы 1928-1929 гг., проходившая на фоне введения чрезвычайных мер, подготовила почву для роста крестьянского недовольства, вызванного ужесточением государственной

политики хлебозаготовок. По всей сельской местности были слышны призывы выбирать советы без коммунистов, требования тайного голосования, бойкота выборов, создания крестьянских союзов76. Накопившаяся злость звучит в словах крестьян одной из смоленских деревень: «Лучше Ленин, чем ленинизм. Лучшие коммунисты убиты и умерли. Остались сволочи»77. В некоторых местах крестьяне организовывали тайные собрания, на которых готовили списки собственных кандидатов в советы и вели кампанию против коммунистов. Официальные предвыборные собрания часто срывались уже не раз проверенными способами: крестьяне поднимали такой шум, что невозможно было ничего услышать, приходили пьяными или угрожали кандидатам78. На Урале двух бедняков застрелили вскоре после их избрания в сельсовет, а шестерых комсомольцев зверски избили за участие в предвыборной кампании79. По данным правительственного отчета, в период между 3-м и 4-м кварталами 1928 г. количество актов террора в Сибири возросло со 127 до 371. На общенациональном уровне наряду с угрозами и поджогами самыми распространенными формами террора были избиения, наибольшее количество их зафиксировано в Центрально-Черноземной области, а также на Средней и Нижней Волге80.

Масштабы насилия несколько уменьшились весной и летом 1929 г., тогда как количество бандитских нападений и убийств резко увеличилось именно осенью 1929 г., когда были возобновлены хлебозаготовки и началась сплошная коллективизация. В октябре 1929 г. Политбюро, встревоженное этой тенденцией, обязало ОГПУ и Наркомат юстиции принять «решительные и быстрые меры» вплоть до расстрела против кулаков, совершавших акты террора81. По всей стране сообщалось о новых и новых нападениях и убийствах. Несмотря на то что мятежи и особенно бабьи бунты в начале сплошной коллективизации были самой распространенной формой выражения протеста, акты террора достигли своего пика в первой половине 1930 года82.

Процесс коллективизации послужил главным импульсом для распространения бандитизма. Ценой за участие в коллективизации могли стать жестокие побои или пуля в лоб. Главной причиной, по которой крестьяне прибегали к террору, была кампания против кулаков. Выдача крестьянина как кулака или добровольное участие в раскулачивании крестьянской семьи считались наиболее вопиющим нарушением общественных норм деревни. В конце 1929 г. Веру Карасеву из деревни Белая Глина на Северном Кавказе убили после того, как на одном из комсомольских мероприятий она спела частушки, обличавшие местных кулаков83. Другого комсомольца из села на Средней Волге постигла та же участь за то, что он называл дома кулаков, где припрятано зерно84. В деревне Зори Лиозненского района Витебского

округа в Белоруссии крестьяне в масках избили местного активиста-бедняка. С одной стороны, маски скрывали их лица, а с другой -намекали на то, что крестьяне бьют предателя, который эти маски привык срывать85. В деревне Апшеронская Апшеронского района на Северном Кавказе крестьяне жестоко избили двух женщин-активисток, которые участвовали в хлебозаготовительной кампании - и тем самым нарушали единство и сплоченность деревни. На предательство своих норм женщинами деревня реагировала особенно остро. Так, 15 августа 1930 г. крестьяне напали на одну из односельчанок, отрезали у нее волосы, затолкали их ей в рот, подожгли жертву и избили до потери сознания. Через несколько дней крестьяне избили еще одну женщину, запихали ей в рот шарф и сожгли живот86. В этих случаях крестьяне выплескивали свою злость на тех, кто порвал с общиной и перешел на сторону врага. Вся серьезность подобного нарушения этики деревни становится очевидной из данных ОГПУ по одному из секретных кулацких собраний на Средней Волге, на котором крестьяне издали указ о «физическом уничтожении изменников»87.

Акты террора были также направлены против чужаков и представителей власти, проживавших в деревне, с целью заставить их замолчать и продемонстрировать остальным опасность работы на советскую власть. Елизавета Павловна Разгуляева из Сибири была одной из многих советских учительниц, которых настигла крестьянская расправа. Она принимала активное участие в хлебозаготовках и советских предвыборных кампаниях и, по слухам, выдавала кулаков. Прежде чем Разгуляеву убили выстрелом в окно, ей постоянно угрожали, и вся деревня объявила ей бойкот88. На Урале член сельсовета М. П. Рогачев был убит кулаками, приговоренными к ссылке. Его судьбу разделил один из работников колхоза из этого же региона, убитый жаждавшими мести раскулаченными крестьянами89. В деревне Анфалово в Московской области один крестьянин, в источнике названный подкулачником, устроил стрельбу, убив председателя сельсовета, одного комсомольца и еще троих работников, прежде чем его самого застрелили на улице90.

Возмездие не всегда приходило в виде пули. В период коллективизации это мог быть и крестьянский самосуд, чаще всего над местными активистами91. Одним из первых подобных инцидентов был самосуд в 1928 г. в деревне Аппак-Джанкой в Крыму. Эта деревня раскололась на два враждебных лагеря. По данным донесения, «кулаки» решили отпраздновать новогодний вечер «по-старому», имея в виду, что толпа примерно из тридцати пьяных мужиков пойдет по деревне, распевая песни. Конечно же, не случайно все закончилось тем, что толпа остановилась у здания сельсовета, где проходило антирелигиозное молодежное собрание. Когда появился организатор со

брания, крестьяне набросились на него, гнались за ним, пока тот не выбился из сил, а потом избили. Затем толпа ворвалась в здание сельсовета, стала избивать всех, кто попадался под руку, в том числе председателя92. В начале 1930 г. в Тюменском округе Сибири жители деревни, вооруженные вилами и кольями, вломились в избу бедняка Поступинского, который был членом местных налоговой и хлебозаготовительной комиссий. Сначала его топтали ногами, потом вытащили на улицу и утопили в проруби93. В деревне Новопокровка Быстроистокского района Сибири крестьяне подожгли дом секретаря партийной ячейки - уполномоченного по хлебозаготовкам. Когда он попытался выбежать из горящего дома, его поймали, избили и бросили обратно в огонь, чтобы он сгорел заживо94. В одной из деревень Рубцовского округа Сибири крестьянина, принимавшего активное участие в коллективизации, выследили и убили, после чего убийцы вломились в его дом, лишили жизни жену и детей, а потом сожгли избу95. В Горьковской области председателю колхоза едва удалось избежать участи быть заживо брошенным разгневанной толпой в пламя, когда та подожгла колхозные строения96. Другие случаи самосуда зафиксированы в Брянске, Ленинграде, Перми, на Средней Волге и в Подмосковье97.

Самосуд был традиционным и в то же время самым исключительным и жестоким наказанием за преступления против общины в крестьянской России98. Со стороны самосуд - расправа толпы со своими жертвами - мог показаться спонтанным всплеском безрассудного и жестокого насилия. На самом деле он никогда не совершался спонтанно, а всегда с конкретной целью. Его жертвы были не без греха и уже не раз получали угрозы и предупреждения. Судя по всему, самосуд не был случайностью и всегда подготавливался заранее, учитывая, что в качестве жертв крестьяне выбирали и преследовали вполне определенных людей. Коллективное участие в убийстве или нападении обеспечивало анонимность преступления и связывало организаторов общей ответственностью и виной за совершенное деяние. Наконец, крестьяне представляли самосуд так, чтобы в глазах властей он выглядел как помешательство обезумевшей толпы, а не спланированная акция. Самосуд, одна из давних традиций народной культуры сопротивления крестьянской России, отнюдь не являлся примитивной реакцией темных мужиков на происходящее, а служил одним из средств выражения протеста99.

Самосуды составляли лишь малую часть актов террора, совершенных в годы коллективизации. Несмотря на привычность такой формы сопротивления, ее коллективный и анонимный характер, крестьяне предпочитали устроить засаду в лесу или выстрелить в предателя. Совершая эти действия вдали от деревни или под покровом

темноты, они обеспечивали анонимность самой жестокой формы своего протеста, к которой они обращались как к самому последнему средству из тех, что были им доступны.

После 1930 г., когда государственные кампании и вмешательство в дела деревни стали менее радикальными, террор продолжился, но уже в меньших масштабах, и его жертвами становились исключительно местные активисты и работники колхозов. Так, по данным Колхозцентра, каждый третий колхоз или более 10 ООО хозяйств (из 30 ООО колхозов, участвовавших в классовой борьбе 1931 г.) стали жертвами крестьянского террора, нацеленного против их работников и местных активистов. Неудивительно, что основной центр крестьянского бандитизма переместился из главных житниц страны в области, в основном потреблявшие зерно, а также в районы проживания этнических меньшинств, на которые теперь пришелся главный удар коллективизации100. В подавляющем большинстве случаев в актах террора были замешаны крестьяне или их родственники, жаждавшие отомстить признанному местному активисту, который в какой-то мере нес ответственность за репрессии против них. Исключения из общего правила составляли лишь нападения на ударников, стахановцев, нарушителей норм крестьянского общества (в особенности женщин), которые не обязательно участвовали в проведении репрессий, но явно порывали связи с тем, что оставалось от былой общины101. Убийства и нападения, совершенные из жажды мести, были частым явлением в 1930-е гг., что можно объяснить участием активистов в хлебозаготовках, чистках колхозов и составлении донесений о краже зерна - делах, которые для всех колхозных крестьянских семей стали вопросом жизни и смерти102. Однако чаще всего крестьяне хотели отомстить местным активистам и колхозным работникам за их деяния в 1930-1931 гг. и репрессии против кулаков. Копя злость день ото дня, они выжидали подходящего момента. С ухудшением ситуации, охваченные отчаянием, они набрасывались на давних врагов, которые в свое время предали общину, а теперь находились у власти. Террор стал одним из инструментов деревенской политики и повседневным явлением на селе.

Хорошим тому примером служит убийство героя Гражданской войны Стригунова в апреле 1933 г. в Прохоровском районе Центрально-Черноземной области. Стригунов был прирожденным активистом: ветеран Красной армии, селькор, он работал в сельсовете и в райсовете, а также был председателем колхоза. Во время раскулачивания Стригунов нес ответственность за депортацию нескольких кулаков, часть их родственников осталась в колхозе и, по некоторым данным, даже вступила в партию. Начиная с 1930 г. между ними и Стригуновым тянулся постоянный конфликт. Они обвиняли Стри

гунова в том, что тот чернит их имя, без всяких оснований приклеивая к нему кулацкий ярлык. В итоге они выиграли дело в районном суде, по решению которого Стригунов получал 6-месячный тюремный срок, однако вскоре областной суд оспорил и отменил данный приговор. История повторялась еще дважды с тем же результатом. В какой-то момент Стригунов начал писать доносы в Москву, призывая принять меры по избавлению от контрреволюционеров в деревне и в колхозах. После того как были исчерпаны все законные методы, а противоречия продолжали нарастать и принимали опасный оборот, двое родственников сосланных кулаков взяли дело в свои руки и застрелили Стригунова через окно103. Неясно, в какой степени этот случай стал чем-то большим, нежели просто вражда между обвинителями и обвиняемым, и превратился в борьбу за власть между местными коммунистами, - если учитывать партийность вышеупомянутых кулацких родственников. Ясно только, что ярлык кулака стал одним из инструментов деревенской политики и крестьяне всех социально-политических категорий умели использовать политическую демагогию в своих целях, отвечая угнетателям на их же языке.

В 1935 г. в Воронеже за доносы убили селькора Сапрыкина. Он, как сообщается, информировал власти о классовых врагах и о коррупции в колхозе. За это его изгнали и оштрафовали, скорее всего незаконно. В итоге его восстановили в прежней должности, и он постарался, чтобы руководители колхоза были уволены. Вскоре после этого Сапрыкин был убит своими врагами104. Активиста Сонина убили в 1932 г. Он принимал участие в процессе раскулачивания в деревне. По окончании коллективизации Сонин оставался начеку, докладывал о кулаках и воровстве. В итоге его до смерти забили несколько крестьян из числа его бывших жертв, один из которых с каждым ударом повторял: «Вот тебе, активист, за раскулачивание!»105

Еще один инцидент является весьма ярким примером превращения террора в инструмент крестьянской политики. Он произошел в 1934 г. в одной из деревень на Нижней Волге. Селькорка местной газеты «Красный Хопер» Майнина сидела за столом с соседями, как вдруг в окно, разбив стекло, влетела пуля; никто не пострадал. Прошлым летом Майнина сдала властям нескольких местных руководящих работников, объявив их подкулачниками. Власти приняли обычное для них в такой ситуации решение: подкулачников немедленно арестовали. Однако очень скоро история начала раскручиваться. Оказывается, Майнина имела любовника, некоего Переседова, который был сыном одного сбежавшего кулака. Сам Переседов вернулся в деревню после восстановления в гражданских правах, однако обнаружил, что не может получить назад свою собственность. Как раз те

подкулачники, которых сдала Майнина, и были виновны в трудностях Переседова. Более того - и здесь история становится очень запутанной, в лучших традициях советской риторики - выяснилось, что отца и брата Майниной исключили из колхоза за кражу, что ее отец воевал на стороне белых, а дядя жил за границей. Далее, когда история уже начинает расходиться с реальностью, в центре внимания оказываются сами любовники: они якобы подделывают письма с угрозами Майниной и планируют выстрел, чтобы таким образом подставить местных работников. Были найдены свидетели, которые подтвердили, что Переседов околачивался около дома Майниной как раз незадолго до выстрела. В конце концов местных работников причислили к активистам колхоза, а селькорка и ее любовник стали классовыми врагами и подкулачниками. Если эта история хотя бы частично правдива, она говорит о попытке Майниной бить врага (в данном случае - местных должностных лиц) его же оружием, используя его методы, политику и уязвимые места. Хитрый план Майниной, хотя и провалился, представляет собой впечатляющий маневр, характерный для давней крестьянской традиции притворства и обмана, которую мастерски приспособили под советские реалии106.

Заключение

Крестьянский террор был вызван и обусловлен террором государственным. Динамика распространения террора тесно связана с проведением государственных кампаний в деревне. Насильственное сопротивление чаще всего оказывалось крестьянами из регионов - житниц страны и из областей, подвергавшихся необычайно жестоким репрессиям. Ярким примером такой тенденции является Центрально-Черноземная область, где крестьянский террор принял угрожающий размах, а государственные репрессии настолько вышли из-под контроля, что на XVI партийном съезде в июне 1930 г. ее назвали «областью перегибов»107. В качестве инструмента крестьянской политики террор начинал применяться лишь в крайних случаях и только после того, как все обращения в административные и судебные органы не приносили результата.

Крестьянам приходилось самим разрешать свои конфликты, а потому они обратились к традиционным средствам восстановления справедливости в деревне, подразумевавшим применение насилия. Несмотря на политизацию и советизацию, крестьянский террор опирался на нормы справедливости, возмездия и сплоченности общины, будучи гибкой стратегией крестьянского сопротивления, способной адаптироваться к новым условиям. Поджоги, угрозы, самосуды

и другие акты насилия были частью народной культуры сопротивления. Крестьянские тактики террора маскировались различного рода предлогами, притворством и уловками, анонимностью и возможностью двояко интерпретировать происходящее. Крестьяне манипулировали сложившимся у государства представлением о психологии «мужика», лукавя перед властями и «советизируя» свои действия, чтобы те соответствовали представлениям о преступлениях, характерным для идеологического языка власти. Крестьянский «тайный протокол»108 вышел на поверхность, однако сохранил при этом большинство уловок народной культуры сопротивления.

Крестьянский террор - это прежде всего угрозы, запугивание и стремление к справедливости. Он не был ни спонтанным, ни безрассудным. Методы террора и выбор жертв демонстрируют основные линии раскола советской деревни эпохи коллективизации. Во-первых, ясно, что террор был вызван скорее гражданской войной против советской власти, нежели классовой борьбой. Во-вторых, что наиболее важно, крестьяне совершали насильственные акты террора в основном против активистов, живших с ними в одной деревне, и это говорит об ожесточенности борьбы внутри деревни и, по сути, об еще одной гражданской войне, которая осталась незамеченной и неисследованной в западной литературе. Эта война шла не из-за классовых или статусных противоречий, а из-за нарушения традиционных норм сплоченности общины, которые, наряду с автономией деревни, и пытались сохранить крестьяне. Противодействие, принуждение и давление со стороны властей приводили лишь к росту насилия в деревне109.

С точки зрения государства, крестьянский террор был одновременно опасным и выгодным явлением. Опасность очевидно демонстрировали его последствия; выгода же заключалась в возможности манипулировать оценкой действий крестьян таким образом, чтобы оправдать собственное насилие и продолжать его применение во время государственных кампаний и репрессий против крестьян. В какой-то момент государство даже планировало устроить широкомасштабный показательный суд, дабы подчеркнуть предательскую природу кулачества и его союзников во власти. Если бы состоялся суд над «Трудовой крестьянской партией», там рассматривались бы дела выдающихся аграрных специалистов Чаянова, Кондратьева, Макарова, но по каким-то таинственным причинам этого не произошло. Основными обвинениями были бы подстрекательство к совершению постоянных актов террора против деревенских коммунистов и ответственность за пролитую кровь110. Как и у крестьянства, у государства имелся свой собственный «тайный протокол», на основе которого строились его отношения с деревней.

В итоге террор отвечал в большей степени интересам государства, нежели крестьянства. С точки зрения крестьян, в качестве инструмента сопротивления он оказался неэффективен. Выгоды от террора были краткосрочными, и единственное, к чему он мог привести, пока государство имело в своем распоряжении репрессивный аппарат, - это эскалация насилия. В отличие от пассивных форм сопротивления, которые через какое-то время могли дать свои плоды, террор питал и усиливал репрессивную и централизующую природу государства. И все же он служил эффективным «закулисным» символом крестьянского разрешения конфликтов, игравшим свою роль «на периферии» крестьянского бунта, который выйдет на первый план в 1930 году.

«МАРТОВСКАЯ ЛИХОРАДКА»: КРЕСТЬЯНСКИЙ БУНТ И КУЛАЦКИЕ ВЫСТУПЛЕНИЯ

Товарищи! Призываю вас на защиту своего имущества и блага народного. Будьте готовы все к первому и последнему зову, ибо высохнут реки и моря, и выступит вода на высоком кургане, и потечет кровь большими ручьями, и подымется земля высоким черным вихрем... Вы видите, как курится дым, но скоро вспыхнет пламя. Я говорю вам: защищайте друг друга, не ходите в колхоз, не верьте болтунам... Товарищи, вспомним прошлое время, когда вы жили вольно и было всем хорошо, бедному и богатому. Теперь плохо всем. Дерут всех, обманывают везде... Будьте готовы к первому зову.

Анонимная листовка

Эпидемия «мартовской лихорадки» охватила советскую деревню на ранних стадиях сплошной коллективизации. Само название «мартовская лихорадка» пошло от одного чиновника-коммуниста, который использовал его для обозначения волны беспорядков, прокатившейся в то время по деревням1. Слово «мартовская» относится к марту 1930 г. - пику крестьянского восстания против властей, начавшегося в период проведения кампаний по хлебозаготовкам конца 1920-х гг. Во многих областях бунты продолжались и после марта 1930 г. «Лихорадка» - это волна массовых беспорядков на селе, грозившая ввергнуть страну в пучину крестьянской войны. Движущей силой восстания стала крестьянская солидарность, которую власти назвали «заразой» по мере того, как она захватывала все новые деревни2. Выражение «мартовская лихорадка» многое говорит о презрительном отношении коммунистов к крестьянской оппозиции, которую они таким образом деполитизировали и делегитимизировали, изображая некой патологией. Они считали ее помешательством, болезнью, которую принесли кулаки и подкулачники или действия фанатичных чиновников, опьяненных кажущимися достижениями коллективизации.

Эти события, однако, не имели ничего общего с лихорадкой. То, что власти так называли, в сущности было массовым крестьянским бунтом, имевшим свои причины и суть. Деревня за деревней крестьяне поднимались в едином порыве негодования, выражавшемся сначала в демонстрациях, протестах и срывах бесчисленных собраний, которые созывались с целью убедить, подкупить крестьян или заставить их «добровольно» присоединиться к «социалистическому преобразованию», а затем в неуправляемых массовых бунтах, ставших прямым и отчаянным ответом на принудительную коллективизацию, конфискацию зерна, раскулачивание и гонения на религию. Разбои, совершаемые преимущественно молодыми крестьянскими парнями, выходцами из групп, оттесненных с приходом советской власти на периферию общества, были менее распространены, однако происходили, когда открытое восстание было невозможно. Подобно террору, массовые выступления стали последним методом, доступным крестьянам, задыхавшимся под страшным гнетом коммунистических репрессий. Однако, в отличие от актов террора, большинство массовых восстаний вдохновлялись силой и сплоченностью общины, требуя коллективной воли и общественного участия.

«Мартовская лихорадка» была самой эффективной непосредственной политической реакцией крестьянства на коллективизацию. Она поставила власть на колени и оказала весьма многоплановое и неоднозначное влияние на политику в отношении деревни в эпоху сталинской революции. В то же время государственная идеология, риторика и паранойя превратили восстания этого периода в «крестьянскую лихорадку», вызванную «кулацкими восстаниями» и «головокружением от успехов», но официально не имеющую ничего общего с крестьянской «политикой» и с гражданской войной, которая составляла подлинную суть коллективизации.

Размах бунта

Крестьянские бунты осенью 1929 г. достигли устрашающих масштабов. На невыгодные условия торговли, которые давали промышленности преимущество перед сельскохозяйственным сектором, крестьянство отреагировало изъятием хлеба с рынков. Однако правительство, вместо того чтобы поднять цены на хлеб, приступило к его конфискации. Это заставило крестьян перейти от экономического бойкота к активному сопротивлению, поскольку теперь они боролись за плоды своего труда и за собственное существование, оказавшись на грани голода. Волнения достигли столь тревожного размаха, что в сентябре 1929 г. в докладе ЦК отмечалось: «Здесь

действительно не на шутку идет классовая борьба. Просто как на фронте»3. В то же время в директиве Политбюро от 3 октября 1929 г. звучали призывы к «решительным и быстрым мерам» вплоть до расстрела кулаков, участвовавших в контрреволюционных выступлениях4. По мнению Ольги Наркевич, именно устрашающие масштабы крестьянских волнений, вызванных принудительными хлебо- и мясозаготовками, стали побудительным мотивом к ускорению коллективизации5.

Не сумев выполнить задачу сдерживания волны массовых беспорядков, зверские перегибы кампании по коллективизации зимой 1929-1930 гг. привели к самому разрушительному бунту крестьян. Внутри и вне правящей верхушки, как в преддверии, так и во время ноябрьского пленума компартии, раздавались одиночные призывы обратить внимание на возможные последствия принудительной коллективизации6. В конце 1929 г., в самый разгар коллективизации, в инстанции всех уровней лавиной посыпались предупреждения и сообщения об актах насилия с обеих сторон7. Во многих частях страны обкомы и крайкомы, следуя примеру Нижневолжского крайкома, информировали местные власти о высокой вероятности оказания крестьянами насильственного сопротивления в ходе кампании8. Даже в рядах Красной армии начались волнения, поскольку солдаты получали из дома тревожные письма о грядущих несчастьях и творящемся произволе9.

Крестьянские бунты, подтолкнувшие власти перейти к принудительной коллективизации, стали также причиной решения, принятого в марте 1930 г., о временном «отступлении» перед лицом массовых беспорядков. Свои соображения по этому поводу ЦК изложил в секретном меморандуме от 2 апреля 1930 г.:

«Поступившие в феврале месяце в Центральный Комитет сведения о массовых выступлениях крестьян в ЦЧО, на Украине, в Казахстане, в Сибири, в Московской области вскрыли положение, которое нельзя назвать иначе как угрожающим. Если бы не были тогда немедленно приняты меры против искривлений партлинии, мы имели бы теперь широкую волну повстанческих крестьянских выступлений, добрая половина наших "низовых" работников была бы перебита крестьянами, был бы сорван сев, было бы подорвано колхозное строительство и было бы поставлено под угрозу наше внутреннее и внешнее положение»10.

Первый сигнал к отступлению прозвучал в начале марта, когда появилась статья Сталина «Головокружение от успехов»11. Однако, вместо того чтобы усмирить массовые волнения, статья возымела совершенно неожиданный эффект: крестьяне приняли слова вождя как руководство к действию и начали выходить из колхозов. Попыт

ки местного начальства воспрепятствовать этому только подлили масла в огонь. В первые же дни после выхода статьи в Центрально-Черноземной области произошло сразу 11 бунтов, в которых приняли участие около 1 ООО крестьян. Место, где происходили эти события, находилось всего в 12 км от Воронежа - областного центра. Сообщения о схожих происшествиях стали поступать в Москву, осложняя обстановку в центральном аппарате. Именно поэтому ЦК был вынужден 2 апреля выпустить меморандум, в котором содержались объективная оценка степени надвигающейся угрозы, а также конкретные инструкции о дальнейших действиях для деморализованных местных партработников. По мнению российских историков, к моменту выхода меморандума ситуация приняла столь угрожающий оборот, что дело шло ко всеобщему восстанию крестьянства12.

«Мартовская лихорадка» нашла свое отражение в разных формах, однако все они были вызваны одной причиной - политикой центра, жестокостью и запугиваниями со стороны советских должностных лиц. Многообразие форм сопротивления и необходимость всецело полагаться на официальные данные затрудняют подсчет точных масштабов восстаний. Для классификации действий крестьян властью и ее агентами использовался целый ряд терминов, часть которых имела точное значение, в то время как некоторые были весьма условными. Однако все они в значительной степени несли печать того, как власть воспринимала те или иные социальные феномены, иногда в чем-то заблуждаясь, иногда намеренно расширяя объем понятия. Чаще всего использовался термин «выступление», обозначающий любой акт общественного неповиновения, за исключением тех случаев, когда перед ним стояло определение «массовое». В таком случае речь шла о разгневанных толпах, вышедших на демонстрации, или о бунте. Само слово «выступление» происходит от глагола «выступить», означающего «выходить вперед» и имеющего также значение «выйти из строя», продемонстрировать свое возмущение. Этим термином стали обозначать любые беспорядки среди крестьян; точно так же многие репрессивные режимы придерживались терминов «инциденты» и «волнения» для обозначения и деполитизации общественных актов протеста.

Словосочетание «массовые выступления» чаще всего встречалось в документальных свидетельствах, особенно в архивах ОГПУ, и, аналогично термину «выступление», являлось характерным понятием для обозначения любых массовых беспорядков. Еще один термин, часто использовавшийся для характеристики тех же явлений, - «волнение». Литературное значение этого слова - «беспокойство, тревога, возбужденное состояние», вследствие чего оно использовалось в качестве более «уклончивого» обозначения бунтов. Здесь присутство

вало недвусмысленное указание на снисходительное отношение политической элиты к «темным массам», вовлеченным в бессмысленный хаос протестов. Как и предыдущий термин, «волнение» - без эпитета «массовое» - могло использоваться применительно к любому типу проявлений общественного недовольства. «Бунты», «волынки» (небольшие мятежи) и «свалки» (рукопашные схватки) были куда более точными определениями происходивших беспорядков; каждое из них относится к традиционным и спонтанным выражениям недовольства безрассудных и примитивных «мужиков». Помимо вышеприведенных, существовали и такие понятия, как «восстания» и «мятежи», они являлись более точными и не столь «уклончивыми» определениями крестьянских массовых бунтов. Иногда они дополнялись прилагательным «повстанческий», обозначающим масштабные и серьезные выступления, охватывавшие обширные районы. Их участники были хорошо организованы и вооружены, а их замыслы носили явно изменнический характер13. На бунты, свалки или волынки, несмотря на четкость этих понятий, власти иногда закрывали глаза, в то время как мятежи, восстания и повстанческие выступления однозначно считались контрреволюционными действиями, в которых непреложно подразумевались участие кулаков и неизменный тайный заговор с целью свержения власти. Поэтому полагаться в исследовании приходится на доклады местных партработников и на их интерпретацию высокопоставленными лицами с точки зрения выбранной терминологии для описания событий. Выбор названия мог быть обусловлен как действительным размахом, развитием событий или степенью опасности рассматриваемого явления, так и стремлением наблюдателя или рассказчика произвести определенный эффект на слушателей или высшее руководство. Иногда противоречивое сочетание официальных опровержений, объяснения причин возникновения политической оппозиции и параноидального преувеличения значимости событий оказывали не меньшее влияние на характер отчетов. При изучении статистики тех лет важно помнить об этих деталях и осмотрительно подходить к анализу отчетов.

В целом в статистических отчетах по массовым выступлениям отражены данные с 1928 по 1930 г. Общее их число за тот период резко возросло - с 709 в 1928 г. до 1 307 в 1929 г. и 13 754 в 1930 г. В таблице 5.1 показана месячная динамика, отражающая сезонную корреляцию между террором властей и крестьянскими бунтами. Так, в 1928 и 1929 гг. весенняя и осенняя кампании по хлебозаготовкам были главными причинами массовых беспорядков, а в 1930 г. восстания вспыхнули в результате форсирования процессов коллективизации. В 1929 г. около 30 % народных волнений были связаны с хлебозаготовками, 23,5 % - с «религиозными мотивами» (к ним относились

притеснения верующих и духовенства, а также закрытие церквей в некоторых областях) и лишь 6,5 % возникли из-за коллективизации. В 1930 г. коллективизация и раскулачивание стали причиной уже 70,6 % от общего количества бунтов; 10,8 % обусловливались гонениями на религию (закрытием церквей, снятием колоколов и арестами священников); 8,9 % - нехваткой продовольствия и лишь 3,3 % -заготовками14.

Таблица 5.1. Национальная статистика по количеству массовых выступлений (1928-1930 гг.)

Месяц 1928 1929 1930

Январь 10 42 402

Февраль 10 22 1048

Март 11 55 6 528

Апрель 36 159 1992

Май 185 179 1375

Июнь 225 242 886

Июль 93 95 618

Август 31 69 256

Сентябрь 25 72 159

Октябрь 25 139 270

Ноябрь 33 108 129

Декабрь 25 125 91

Всего 709 1307 13 754

Источник: Секретно-политический отдел ОГПУ. Докладная записка о формах и динамике классовой борьбы в деревне в 1930 году. С. 40.

В таблице 5.2 помесячно отображены все официальные причины массовых выступлений. Их пик пришелся на 1930 г.15 В первой половине года преобладали восстания, вспыхивавшие в ответ на проведение коллективизации, раскулачивания и гонения на церковь. Кульминация выступлений приходится на март, когда бунтовщики сумели воспользоваться замешательством властей и передышкой, которую дала политика «временного отступления» коллективизации. Весной и в начале лета главными причинами выступлений были голодные бунты и требования возврата собственности реабилитированным «кулакам» и крестьянам, вышедшим в марте из колхозов. В последние пять месяцев этого года восстания вспыхивали в основном из-за насильственных хлебозаготовок16. После 1930 г. массовые выступления сошли на нет, поскольку крестьяне пошли по пути более безопасного, незаметно-

>

го и в целом пассивного сопротивления, а если они и случались, то обычно заканчивались поспешным и безмолвным отступлением17.

>
 
 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова