Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Морган Скотт Пек

НЕПРОТОРЁННАЯ ДОРОГА

К оглавлению

 

Часть I
ДИСЦИПЛИНА

ПРОБЛЕМЫ И СТРАДАНИЯ

Жизнь трудна.

Это великая истина, одна из величайших истин вообще.* Величие состоит в том, что если мы эту истину видим по-настоящему, то уже преодолеваем ее, выходим за ее пределы. Если мы по-настоящему знаем, что жизнь трудна, если мы воистину понимаем и принимаем это, – то жизнь перестает быть трудной. Ибо если это воспринято, то трудность жизни больше не властна над нами.

* Первая из "Четырех Благородных Истин", сообщенных Буддой, гласит: "Жизнь есть страдание".

Большинство людей не очень хорошо понимают, что жизнь трудна. Вместо этого они более или менее непрерывно стонут, кто вслух, кто втихомолку, от непомерности проблем, от бремени трудностей, – как будто жизнь бывает легкой, как будто она должна быть легкой. Они уверяют, шумно или робко, что их трудности исключительны, что их не должно быть, что эта напасть каким-то особенным образом постигла не кого-нибудь другого, а именно их или их семью, род, класс, нацию, расу или даже все человечество. Я знаю об этих стенаниях достаточно, потому что заплатил им и свою дань.

Жизнь состоит из цепи проблем. Желаем ли мы сокрушаться по этому поводу или будем решать их? Хотим ли мы научить наших детей решать свои проблемы?

Дисциплина – это тот основной набор инструментов, который необходим для решения жизненных проблем. Без дисциплины мы не сможем решить ничего. При некоторой дисциплине мы сможем решить некоторые проблемы. При полной дисциплине мы можем решить все проблемы.

Жизнь оказывается трудной потому, что противостояние проблемам, решение их – тягостный, болезненный процесс. Проблемы, в зависимости от их характера, вызывают у нас досаду, сожаление, печаль, тоску, чувство вины, боль, злость, страх, беспокойство, терзание, отчаяние и т.п. Эти чувства неприятны, часто – очень неприятны, часто столь же болезненны, как и настоящая физическая боль, а иногда достигают силы самой острой физической боли. В сущности, именно те события и конфликты, которые вызывают у нас боль и страдания, мы именуем проблемами. И поскольку жизнь предлагает нам бесконечную последовательность проблем, она всегда трудна и полна боли, но также – и радости.

Да, именно в этом процессе столкновений с проблемами и их решения жизнь обретает свой смысл. Проблемы – это грань, отделяющая успех от неудачи. Проблемы взывают к нашей смелости и мудрости. На самом деле именно они и создают нашу смелость и нашу мудрость. Только благодаря проблемам мы растем умственно и духовно. Когда мы хотим поощрить, поддержать развитие человеческой души, то стимулируем и поощряем способность решать проблемы; в школе мы намеренно придумываем задачи, которые должны решать наши дети. Через боль, трудности, столкновения с проблемами и их решение мы учимся. Как сказал Бенджамин Франклин: "Больно – значит, поучительно". Поэтому умный человек приучает себя не только не пугаться проблем, но, наоборот, приветствовать их, приветствовать сопровождающую их боль.

Большинство из нас все же не настолько мудры. Опасаясь сопутствующей боли, почти все мы, только в разной степени, пытаемся избежать проблем. Мы тянем время, медлим, надеясь, что они как-нибудь исчезнут. Мы игнорируем их, забываем, делаем вид, что их нет. Мы даже принимаем лекарство, помогающее их игнорировать, – как будто, анестезируя болевые ощущения, мы можем забыть вызвавшие боль проблемы. Мы ищем обходные пути, вместо того чтобы принимать решение проблемы на себя. Мы пытаемся избавиться от проблемы, вместо того чтобы выстрадать ее до конца.

Привычка уклоняться от проблем и сопутствующего им эмоционального страдания лежит в основе всех психических заболеваний человека. Поскольку большинство из нас в большей или меньшей степени подвержены этой привычке, постольку почти все мы психически больны, то есть в большей или меньшей степени нам недостает душевного здоровья. Некоторые люди предпочитают совершенно экстраординарные меры, лишь бы избежать проблем и вызываемых ими страданий. Пытаясь избавиться от проблем, они уходят далеко от простых и ясных решений, выстраивают свой собственный необычайно замысловатый фантастический мир и живут в нем, иногда полностью игнорируя реальность. Изящно и кратко об этом сказал Карл Юнг: "Всякий невроз – это замещение законного страдания".*

* Collected Works of С.G.Jung, Bollingen Ser. №20, 2d ed. (Princeton, N.J.: Princeton Univ. Press, 1973), trans. R.F.C.Hull, Vol.II, Phychology and Religion: West and East, p.75.

Однако замещение в итоге становится еще более болезненным, чем изначальное законное страдание. Сам невроз оказывается величайшей проблемой. Оставаясь верными избранному пути, многие больные пробуют избежать боли и новых проблем, придумывая новое замещение, и так, слой за слоем, выстраивают сложные неврозы. К счастью, у некоторых достает мужества взглянуть своим неврозам в лицо и начать – обычно с помощью психотерапии – изучать практику законного страдания. В любом случае, если мы избегаем законного страдания, которое возникает в борьбе с проблемами, то тем самым мы избегаем собственного развития, которое и стимулируют в нас эти проблемы. По этой причине при хроническом душевном заболевании развитие человека прекращается, он "застревает". И при отсутствии лечения разум такого человека деградирует.

Давайте же культивировать в себе и в детях средства, укрепляющие умственное и душевное здоровье. Другими словами, давайте будем учиться сами и обучать наших детей необходимости страдания, пониманию его ценности; давайте вырабатывать в себе потребность встречать проблемы лицом к лицу и переживать связанную с ними боль. Я уже сказал, что дисциплина является тем основным набором инструментов, который нужен для решения жизненных проблем. Мы увидим далее, что эти инструменты – это техника страдания, это средства, с помощью которых мы переживаем боль проблем, в то же время прорабатывая и успешно решая их, обучаясь и развиваясь в этом процессе. Обучая дисциплине себя и детей, мы тем самым учимся – и учим детей – страдать и развиваться.

Что же это за инструменты, или техники страдания, или способы переживать боль проблем конструктивно, которые я называю дисциплиной? На мой взгляд, их четыре, а именно:

  • отсрочка удовольствия
  • принятие ответственности
  • приверженность истине
  • уравновешивание.

Мы скоро убедимся, что эти техники – не настолько сложные инструменты, чтобы пользование ими потребовало длительного обучения. Наоборот, они очень просты; почти все дети прекрасно владеют ими уже в десятилетнем возрасте. А вот президенты и цари нередко забывают об этих инструментах – и тогда прощай трон и власть. Проблема заключается не в сложности самих инструментов, а в нежелании ими пользоваться. Ибо они помогают сражаться с болью, а не избегать ее. И если кто-то хочет избежать законного страдания, то он будет избегать и употребления этих инструментов. Поэтому после детального знакомства с каждым из инструментов мы посвятим отдельную главу тому, что побуждает ими пользоваться, и это – любовь.

ОТСРОЧКА УДОВОЛЬСТВИЯ

Недавно тридцатилетняя женщина-экономист пожаловалась мне, что вот уже несколько месяцев замечает за собой отвращение к работе, склонность откладывать задания "на потом". Мы проанализировали ее отношение к работодателям, к власти вообще и к родителям в частности. Мы изучили ее представления о работе и успехе и то, как эти представления связаны с ее замужеством, сексуальной жизнью, с ее желанием соревноваться с мужем и боязнью такого соревнования. Словом, провели стандартный курс кропотливой психоаналитической работы, но, несмотря на это, она продолжала точно так же тянуть и откладывать работу, как и раньше. В конце концов однажды мы решились взглянуть правде в глаза.

– Вы любите сладкие булочки? – спросил я ее. Она кивнула утвердительно.

– А какую часть вы любите больше, мякиш или глазурованную корочку?

– О, конечно корочку!

– И как же вы едите булку? – продолжал я допытываться, чувствуя себя самым бестолковым психиатром в мире.

– Сначала я съедаю корочку... – отвечала она.

От ее гурманских привычек мы перешли к привычкам служебным, и, конечно, выяснилось, что рабочий день она распределяет так, чтобы самую приятную часть работы сделать в первый час, а остальные шесть часов волынить с неприятной частью. Я предположил, что если бы она нашла в себе силы сделать самую неприятную работу в первый час, то остальные шесть часов оказались бы приятными. И разве один неприятный час, за которым следует шесть приятных, не лучше, чем один приятный и шесть мучительных? Она согласилась со мной, а поскольку на самом деле была волевой женщиной, то вскоре совершенно перестала отлынивать от работы.

Отсрочка удовольствия – это такое расписание для неприятностей и удовольствий, когда мы усиливаем удовольствие за счет того, что сначала принимаем неприятности и расправляемся с ними. И это – единственный достойный образ жизни.

Этот инструмент – или процесс – хорошо известен детям; некоторые овладевают им уже в пятилетнем возрасте. Например, пятилетний хитрец может предлагать ровеснику первым сыграть в некую приятную игру, чтобы оттянуть свое собственное удовольствие. В шестилетнем возрасте он уже начинает булочку с мякиша, оставляя глазурь на закуску. В младших классах школы дети ежедневно упражняют свое умение откладывать удовольствие; особенно это видно на примере домашних заданий. Некоторые двенадцатилетние дети уже вполне способны без родительских напоминаний сесть за уроки и выполнить их до начала телевизионной передачи. У подростка пятнадцати-шестнадцати лет такое поведение должно быть нормой.

Воспитатели, однако, хорошо знают, что значительное число подростков далеки от этой нормы. У большинства 15 – 16-летних подростков способность откладывать удовольствие вполне развита, но есть и такие, у кого она ограничена, а у некоторых, похоже, отсутствует совершенно. Это – трудные подростки. Несмотря на средний или даже высокий уровень интеллекта, они учатся плохо просто потому, что не работают. Они пропускают уроки или вообще при первой же возможности не идут в школу. Они импульсивны, и эта импульсивность никогда не покидает их. Они часто дерутся, втягиваются в компании с наркотиками, становятся объектом внимания полиции. Их девиз – играем сейчас, заплатим потом. Наконец приходит очередь обратиться к психологам и психиатрам; обычно бывает уже слишком поздно. Эти подростки с негодованием встречают всякую попытку вмешательства в их импульсивный образ жизни, и даже если врачу удается преодолеть сопротивление своим дружелюбием, теплотой и неосуждающим участием, то все та же закоренелая импульсивность исключает сколько-нибудь серьезное участие таких подростков в курсе психотерапии. Они пропускают приемы у врача. Они уклоняются от всяких неприятных или серьезных разговоров. Словом, попытки вмешательства обычно оказываются безуспешными; эти дети в конце концов бросают школу – лишь для того, чтобы продолжить свободное падение, которое чаще всего заканчивается безобразным браком, несчастным случаем, психиатрической лечебницей или тюрьмой.

Почему? Почему большинство людей могут научиться откладывать удовольствие, а меньшинство, не такое уж незаметное, терпит неудачу, часто непоправимую? Точного ответа на этот вопрос нет. Значение генетических факторов неясно. Слишком трудно учесть и проконтролировать все составляющие, чтобы можно было сделать научные выводы. Однако большинство результатов исследований указывают достаточно явно, что главную роль играет семейная история.

ОТЦОВСКИЕ ГРЕХИ

Нельзя сказать, что у детей, страдающих отсутствием или недостатком самодисциплины, вообще нет домашнего воспитания. В большинстве случаев на протяжении всего детства на них сыплются частые наказания – от шлепков и подзатыльников за малейшие нарушения до жестоких порок и настоящих побоев со стороны родителей. Но такое воспитание бессмысленно. Это недисциплинированная дисциплина.

Одной из причин этой бессмыслицы является то, что родители сами невоспитанны и не дисциплинированны и поэтому служат образцом недисциплинированности для детей: "Делай, как я сказал, а не как я делаю". Они постоянно напиваются в присутствии своих детей; они могут драться друг с другом при детях, не заботясь ни о своем достоинстве, ни о сдержанности, ни о здравом смысле. Они неряшливы. Они дают обещания, которых не выполняют. Их собственная жизнь, как правило, бестолкова и беспорядочна, и поэтому их попытки навести порядок в жизни детей представляются безнадежными. Если отец систематически избивает мать, то какая может быть польза сыну, когда мать побьет его за то, что он побил сестру? Какай смысл говорить ему, что он должен научиться сдерживать себя? Поскольку в детстве нет возможности сравнивать, то в детских глазах родители выглядят богами. И если родители поступают определенным образом, то ребенок считает, что так и надлежит поступать, что это нормально. Если изо дня в день ребенок видит самодисциплину, сдержанность, достоинство и порядок в жизни родителей, то постепенно все фибры его души проникаются убеждением, что жизнь именно такова и такой должна быть. Но если он изо дня в день видит, что его родители живут без порядка и дисциплины, то и в этом случае он проникается убеждением, что жизнь именно такова и что это нормально.

Любовь еще важнее, чем образцы для подражания. Настоящая любовь иногда присутствует и в беспорядочных, расстроенных семьях, и из таких семей могут выходить дисциплинированные, управляющие собой дети. А солидные образованные люди, чья жизнь может служить примером упорядоченности и благополучия, – врачи, юристы, женщины-общественницы и благотворительницы, – нередко поставляют обществу столь же недисциплинированных, неуправляемых и деструктивных детей, как и самые нищие и беспорядочные семьи; это бывает тогда, когда в доме нет любви.

В конечном счете любовь – это все. К тайне любви мы еще вернемся в этой книге, а сейчас, ради связности изложения, кратко очертим ее роль в воспитании и то, какое она к нему имеет отношение.

Если мы любим что-то, то оно нам дорого, а если дорого, то мы уделяем ему время – ради собственного удовольствия и ради заботы о нем. Посмотрите на подростка, который влюблен в свой мотоцикл; заметьте, сколько времени он ему уделяет: любуется им, чистит и полирует, ремонтирует и налаживает его. Посмотрите на старика, который любит свои розы в саду: сколько времени он тратит на подрезание, мульчирование, удобрение участка и наблюдение! Точно так же мы любим детей: мы подолгу любуемся ими и заботимся о них. Мы отдаем им свое время.

Хорошее воспитание требует времени. Когда у нас нет времени на детей или мы не хотим его на них тратить, то мы даже не наблюдаем за ними достаточно внимательно, чтобы вовремя уловить тот момент, когда наша дисциплинарная помощь становится необходимой. Если их потребность в воспитательных мерах столь велика, что беспокоит нашу совесть, мы все равно умеем игнорировать эту потребность, поскольку гораздо легче предоставить им самим решать проблемы: "У меня сегодня просто нет сил возиться с ними". И если уж, в конце концов, мы вынуждены что-то делать под натиском их проступков и собственного раздражения, то наша воспитательная акция диктуется чаще гневом, чем рассудительностью, и обычно отличается грубостью; мы не даем себе времени вникнуть в ситуацию или хотя бы решить, какие дисциплинарные меры в этой ситуации более уместны.

Родители, которые посвящают свое время детям даже тогда, когда в этом нет вопиющей необходимости, раньше замечают тревожные симптомы и реагируют мягко – настоянием, выговором, помощью или похвалой, но всегда обдуманно и бережно. Они замечают, как дети едят булочку, как учатся, как иногда чуть-чуть привирают, как уходят от проблем вместо того, чтобы решать их. Эти родители находят время, чтобы произвести маленькие поправки и подстройки, выслушать детей и ответить на их вопросы, где-то подтянуть и где-то отпустить гайки, прочитать нравоучение или предостеречь, рассказать забавную историю, обнять, чмокнуть, шлепнуть по задику.

Одним словом, любящие родители дают более качественное воспитание детям, чем нелюбящие. Но это только начало. Наблюдая за детьми и размышляя об их нуждах, любящие родители часто мучаются, не находя решения, и самым настоящим образом страдают вместе с детьми. Дети очень чутки к этому. Они замечают, что родители страдают вместе с ними, и если даже не отвечают немедленной благодарностью, то во всяком случае учатся страданию: "Если мои родители по собственной воле страдают вместе со мной, значит, страдание не такая уж плохая штука и мне тоже следует по собственной воле немножко пострадать". Так начинается самодисциплина, самовоспитание.

Количество и качество посвящаемого детям времени – это индикатор, по которому дети определяют свою значимость для родителей. Некоторые родители, при всем том что они не любят своих детей и не уделяют им внимания, стараются замаскировать это частыми и однообразными уверениями в своей любви и заботе, но времени для детей все же не находят. Такие пустые разговоры никого не обманывают. Дети могут сознательно соглашаться, потому что им хочется верить, что они любимы, но подсознательно они знают, что слова родителей не соответствуют делам.

С другой стороны, по-настоящему любимые дети в моменты досады и раздражения могут сознавать и заявлять, что ими пренебрегают, но подсознательно они уверены, что их ценят, их любят. Эта уверенность дороже всякого золота. Если ребенок знает, что им дорожат, если он до глубины души уверен в этом, то он чувствует, что действительно представляет собой нечто значительное.

Чувство собственной значительности ("Я – значительная личность") необходимо для душевного здоровья и является краеугольным камнем самовоспитания. Это прямой продукт родительской любви. Это внутреннее убеждение должно сформироваться в детстве; обрести его в зрелом возрасте чрезвычайно трудно. Зато если в детстве, через любовь родителей, человек научился сознавать свое достоинство, то никакие превратности судьбы в дальнейшем уже не сломят его дух.

Чувство собственной значительности является краеугольным камнем самовоспитания – ведь тот, кто чувствует себя значимым, будет заботиться о себе в любых обстоятельствах. Самовоспитание – это забота о себе. Например – поскольку мы обсуждаем проблему отсрочки удовольствия и распорядок дня – рассмотрим вопрос об экономии времени. Если мы сознаем или чувствуем свою значимость, тогда и наше время становится значимым. А если время значимо, тогда нам хочется пользоваться им разумно. Женщина, которая откладывала работу на потом, не ценила свое время. Иначе она не позволила бы себе проводить большую часть дня так несчастливо и непроизводительно. И здесь не могло не сказаться ее детство, когда родители отдавали ее на весь период школьных каникул "на воспитание" в другую семью и платили за это деньги, хотя при желании прекрасно могли бы и сами позаботиться о ней. Но она мало значила для них. Они не хотели о ней заботиться. Она и выросла с ощущением собственной незначительности – как существо, о котором не стоит заботиться. У нее не было чувства, что она стоит того, чтобы заниматься самовоспитанием. Несмотря на ум и образование, она нуждалась в элементарном обучении технике самодисциплины, потому что ей недоставало реалистической оценки собственной значимости, а также стоимости своего времени. Когда она обрела способность оценивать важность своего времени, то, вполне естественно, ей захотелось это время организовать, защитить и наилучшим образом употребить.

Испытывая неизменную родительскую любовь и заботу на протяжении всего детства, счастливые дети входят в жизнь не только с глубоким чувством собственной значимости, но и со столь же глубоким чувством безопасности. Все дети боятся одиночества, и не без оснований. Страх быть покинутым возникает у ребенка в возрасте около шести месяцев, когда он начинает осознавать себя как существо, отдельное от родителей. Вместе с этим ощущением приходит осознание того, что, как индивид, он совершенно беспомощен и всецело зависит от воли родителей во всем, что касается выживания. Остаться без родителей для такого ребенка равносильно смерти. Почти все родители, даже невежественные и грубые, инстинктивно чувствуют страх ребенка перед одиночеством и постоянно, изо дня в день по нескольку раз успокаивают его: "Нет, нет, мама и папа тебя не забудут"; "Конечно, мама с папой сейчас вернутся к тебе"; "Не бойся, мы тебя одного не оставим". И если эти обещания изо дня в день и из года в год выполняются, то уже в отрочестве ребенок перестает бояться одиночества, страх вытесняется твердым внутренним убеждением, что этот мир – безопасное место и что помощь приходит всегда, когда она необходима. С таким внутренним чувством надежности и безопасности ребенку нетрудно отложить удовольствие; он знает, что это удовольствие всегда доступно, всегда на месте, как дом или родители.

Но многие дети не так счастливы. Слишком часто родители оставляют их – умирают, бросают на произвол судьбы, полностью игнорируют их существование или, как в случае с нашей женщиной-финансистом, просто не заботятся о них. Другие дети, хотя и не брошенные родителями, никогда не бывают уверены, что их не бросят сегодня или завтра. Есть и такие родители, которые, например, стремясь как можно быстрее и проще установить дисциплину, явно или неявно запугивают детей: "Если ты не будешь точно выполнять то, что я приказываю, то я перестану тебя любить, и ты сам увидишь, что это означает". Означает это, конечно, одиночество и смерть. Эти родители приносят любовь в жертву своему желанию подчинить детей и управлять ими; платит за это ребенок, который всегда будет бояться будущего. Такие дети, заброшенные психологически или в прямом смысле, приходят в мир взрослых с глубокой неуверенностью в душе: им этот мир не сулит ни безопасности, ни помощи. Наоборот, он враждебен и жесток, поэтому нет никакого смысла откладывать удовольствие на будущее: будущее кажется сомнительным.

Резюмируя, можно сказать, что дети развивают свое умение откладывать удовольствие при условии, что у них есть кому подражать в самодисциплине, есть чувство собственной значимости и есть определенное доверие к надежности своего существования. Это самые драгоценные богатства, которые родители могут им завещать, с неизменной настоящей заботой и с любовью обучить их дисциплине. Если эти дары не переданы родителями, то их можно приобрести из других источников, но в этом случае процесс приобретения неминуемо превращается в тяжкую борьбу, нередко – на всю жизнь, а еще чаще – без успеха.

 

РЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ И ВРЕМЯ

Мы коснулись некоторых примеров того, как родительская любовь – или ее недостаток – влияет на развитие самодисциплины вообще и на способность откладывать удовольствие в частности. Рассмотрим теперь другие, не столь явные, но не менее разрушительные ситуации, когда неумение отложить удовольствие портит жизнь взрослым людям. Большинство из нас, к счастью, развивают в себе достаточную способность откладывать удовольствие и, пользуясь ею в годы учебы в школе и высшем учебном заведении, благополучно причаливают к материку зрелости, избежав криминально-процессуальных приключений. Однако же наше развитие не бывает совершенным и полным, а потому и способность решать жизненные проблемы остается несовершенной.

В тридцатисемилетнем возрасте я научился ремонтировать вещи. До этого почти все мои попытки починить водопроводный кран, детскую игрушку или дверцу шкафа в соответствии с иероглифическими указаниями инструкции по пользованию заканчивались неудачей, недоумением и досадой. Я умудрился как-то одолеть медицинский институт, поступил на службу, работал психиатром и содержал семью, но в бытовой механике чувствовал себя полным идиотом. Я был убежден, что у меня отсутствует какой-то ген и что природа роковым образом лишила меня способности к ручной работе. И вот в один прекрасный весенний день, во время воскресной прогулки, я увидел, как мой сосед ремонтирует газонокосилку. Я поздоровался с ним и заметил:

– Слушай, я восхищаюсь тобой. Я никогда ничего подобного не умел делать.

Сосед ответил мимоходом, не задумываясь:

– Ты просто не хочешь дать себе время.

Я продолжал свою прогулку, слегка озабоченный апостольской простотой и определенностью его ответа. Неужели он прав? Разговор запомнился, а вскоре подвернулся и случай "дать себе время". В машине моей пациентки заело ручной тормоз; она знала, что нужно залезть под машину и что-то там сделать, но что именно – не имела понятия. Я лег на спину и, забравшись под машину, очутился под передними сиденьями. Я дал себе время, чтобы устроиться поудобнее. Устроившись, я дал себе время, чтобы все хорошенько рассмотреть. На это ушло несколько минут. Сначала я видел только беспорядочную мешанину из проводов, трубок и стержней; их назначение было мне неизвестно. И все же понемногу, не спеша, я определил расположение всех деталей, относящихся к тормозу. Затем я обнаружил небольшую задвижку, которая перекрывала движение тормоза. Не торопясь, я обследовал задвижку со всех сторон и убедился, что, если ее легонько переместить вверх простым нажатием пальца, она освободит тормоз. Так я и сделал. Одно простое движение – и проблема решена. Я – мастер-механик!

Конечно, знаний у меня далеко не достаточно; и я не бросился их добывать, потому что уже посвятил свою жизнь немеханическим премудростям. В случае чего, я просто отправляюсь в ближайшую мастерскую. Но теперь я знаю, что у меня есть выбор и что я не проклят, не дефективен генетически, я не бестолочь! И еще я знаю, что я, как и всякий нормальный человек, могу решить любую проблему, стоит лишь дать себе время.

Это очень важно. Ведь многие люди просто не дают себе времени на решение всевозможных житейских проблем – интеллектуальных, социальных или духовных, – точно так же, как я не давал себе времени решать "механические" проблемы. Случись это раньше, до моего механического озарения, я бы неуклюже засунул голову под машину моей пациентки, первым делом подергал бы несколько проводов, не имея даже смутного представления о том, что я делаю, и, не добившись ничего, воздел бы руки: "Это выше моего разумения".

А ведь именно таким способом многие из нас решают массу ежедневных проблем. Женщина-экономист, о которой я рассказывал выше, была глубоко любящей и преданной, но довольно беспомощной матерью двоих детишек. Она достаточно внимательно и чутко слепила за ними и замечала их эмоциональные отклонения и собственные педагогические промахи. Но, заметив, она неизменно избирала одну из двух тактик: либо принимала те меры, которые приходили ей на ум в первые секунды (больше еды на завтрак; раньше в постель и т.п.), не считаясь с тем, имеют ли эти меры вообще отношение к возникшей ситуации; либо мчалась в ближайшую "ремонтную мастерскую" – то есть ко мне – со своим отчаянием: "Это выше моего разумения. Что мне делать?". Эта женщина отличалась острым аналитическим умом и вполне справлялась со сложными служебными задачами (когда не избегала их). Но, сталкиваясь с личной проблемой, она вела себя так, словно была начисто лишена всякой мудрости. Разгадка оказалась простой: время. Осознав личную проблему, она так расстраивалась, что искала немедленный выход; нестерпимая досада требовала решения, не давая времени на анализ проблемы. Решение проблемы представлялось удовольствием, отложить удовольствие больше чем на одну-две минуты она была не в силах, решения получались ни с чем не сообразными, семью постоянно лихорадило. К счастью, благодаря своему терпению и настойчивости в лечении, эта женщина постепенно научилась дисциплинировать себя и выдерживать время, необходимое для анализа семейных проблем и принятия хорошо обдуманных и эффективных решений.

Мы здесь не обсуждаем эзотерические случаи ошибок в решении проблем, характерные для людей с явно выраженными психическими отклонениями. Эта женщина – обыкновенный человек. Кто из нас может утверждать, что неизменно уделяет достаточное время анализу проблем своих детей или разбору внутрисемейных противоречий? Кто из нас достиг такого уровня самодисциплины, что ему никогда не приходится бессильно опускать руки перед семейными проблемами: "Это выше моих сил"?

Но дело в том, что существует еще более примитивный и более разрушительный дефект в механизме решения проблем, чем наши нетерпеливые и неадекватные попытки все решать незамедлительно; этот дефект вездесущ и универсален: надежда. Надежда на то, что проблемы исчезнут сами собой. В одном небольшом городке холостой тридцатилетний торговец стал встречаться с женой банкира, с которым она недавно разошлась. И торговец, и банкир посещали одну и ту же группу коллективного лечения. Торговец знал, что банкир – человек вообще злобный и к тому же глубоко травмирован уходом жены.

Скрывая от членов группы и от банкира свою связь, торговец понимал, что поступает нечестно, как понимал и то, что рано или поздно банкир неизбежно все узнает. Единственным решением было бы откровенно рассказать товарищам о своей связи и выдержать гнев банкира, чувствуя за собой моральную поддержку группы. Торговец и это понимал, но ничего не сделал. А три месяца спустя банкир обо всем узнал и, как и следовало ожидать, пришел в ярость: для него этот инцидент стал достаточным поводом, чтобы бросить лечение. Осужденный группой за деструктивное поведение, торговец оправдывался так: "Я знал, что разговор об этом превратится в склоку, и мне казалось, что лучше промолчать – и тогда обойдется без склоки. Я думал, что смогу переждать какое-то время и проблема исчезнет сама собой".

Проблемы не исчезают сами собой. С ними необходимо работать, иначе они остаются вечным барьером на пути роста и развития души.

Группа совершенно однозначно дала торговцу понять, что его склонность избегать решения проблем, игнорировать их сама по себе является его серьезнейшей проблемой.

Прошло еще четыре месяца, настала осень, и тут наш торговец решился осуществить свою давнюю мечту: как-то внезапно он бросил службу в торговле и открыл собственное предприятие по ремонту мебели. Тщетно группа убеждала его, что он рискует, затевая такие перемены к зиме, уговаривала повременить – он всех уверил, что новое дело настолько прибыльно, что все обойдется. Спорить было бесполезно. А в начале февраля он объявил, что оставляет группу, так как ему нечем платить за лечение. Он разорился вчистую и должен был искать себе службу. За пять месяцев он отремонтировал только восемь мебельных изделий. Когда его спросили, почему он не начал раньше искать работу, он ответил: "Я еще полтора месяца назад понял, что мои деньги слишком быстро тают, но мне как-то не верилось, что дойдет до такого. Вроде бы особой угрозы и не было. А теперь дела совсем плохи". Конечно же, он избегал, сколько мог, своей проблемы. Медленно и трудно приходил он к осознанию того, что, пока он сам не решит проблему игнорирования проблем, ему не поможет даже вся психотерапия мира.

Склонность игнорировать проблемы – это еще одно очевидное проявление нежелания откладывать удовольствие. Противостояние проблемам, как я уже говорил, болезненно. Добровольно взяться за проблему заранее, до того, как к этому вынудят обстоятельства, означает отложить в сторону нечто приятное или менее болезненное ради чего-то более болезненного. Это выбор: страдание сейчас, в надежде на будущее удовольствие, – или продолжение теперешнего удовольствия в надежде, что будущее страдание не обязательно.

Можно подумать, что продавец, игнорировавший столь очевидные проблемы, был человеком эмоционально незрелым или психологически примитивным. Нет, я еще раз подчеркиваю, что это был обыкновенный человек, подобные незрелость и примитивность существуют в каждом из нас. Один известный генерал, командующий армией, сказал мне как-то: "Единственная и величайшая проблема этой армии и, я думаю, всякой организации, состоит в том, что почти все руководители сидят в своих подразделениях и смотрят на проблемы, глядят им прямо в лицо – и ничего не делают, словно ожидая, что проблемы повернутся и уйдут, если сидеть достаточно долго". Генерал говорил не об умственно отсталых или дефективных. Он говорил о других генералах, полковниках, взрослых мужчинах с несомненными способностями и привычкой к дисциплине.

Родители – это тоже руководители, и, хотя обычно они не имеют надлежащей подготовки, их задача ничуть не проще, чем управление компанией или корпорацией. И, подобно армейским начальникам, большинство родителей месяцами и годами взирают на проблемы своих детей или своих отношений с детьми, прежде чем предпринять какие-то действия – если они вообще их предпринимают. "Мы думали, может быть, он это перерастет", – говорят родители, когда приводят к детскому психиатру ребенка с проблемой пятилетней давности. При всем уважении к сложности задач воспитания необходимо сказать, что родительские решения слишком уж заторможены и нередко дети действительно "перерастают" их. А ведь не вредно было бы присмотреться к проблеме внимательнее и попытаться помочь детям "перерасти" ее. Да, дети часто "перерастают" – но еще чаще этого не происходит. Как и многие другие, детские проблемы становятся тем серьезнее, чем дольше игнорируются. И тем болезненнее оказывается их решение.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ

Существует только один способ решения жизненных проблем – решать их. Это утверждение может показаться идиотской тавтологией или банальной очевидностью, а между тем оно явно не умещается в голове у многих представителей рода человеческого. Дело в том, что мы не можем решить проблему, если не взяли на себя ответственность за нее. Мы не можем ее решить, если говорим себе: "Это не моя проблема". Мы не можем ее решить, если надеемся, что за нас ее решит кто-то. Я могу решить проблему только в том случае, если сказал себе: "Это моя проблема, и именно мне надлежит решить ее". Но многие, слишком многие люди стараются избежать страданий из-за своих проблем, говоря себе: "Эту проблему мне навязали другие люди или внешние обстоятельства, над которыми я не властен; поэтому ее надлежит решать другим людям, обществу; фактически это не моя проблема".

Психологические ухищрения, предпринимаемые ради того, чтобы избежать ответственности за собственные проблемы, доходят до курьезов, обычно весьма грустных. Профессиональный военный, сержант одной из частей, расположенных на Окинаве, был направлен к нам для психиатрического обследования и, по возможности, помощи по поводу злоупотребления спиртным. Он отрицал, что он алкоголик, и даже не видел проблемы в том, что пьет:

– Вечерами на Окинаве и делать нечего, кроме как пить.

– Вы любите читать? – спросил я его.

– Да, конечно.

– Тогда почему вы не читаете вечерами вместо выпивки?

– В бараках очень шумно, там невозможно читать.

– А в библиотеке?

– Библиотека слишком далеко.

– Дальше, чем пивной бар?

– Знаете, я не очень-то люблю читать. Мне не интересно.

– Ну хорошо, а рыбачить вы любите?

– О, конечно, люблю!

– Так почему бы вам не заняться рыбной ловлей вместо выпивки?

– Потому что я весь день работаю.

– А вечером разве нельзя рыбачить?

– Нет, на Окинаве вечерняя рыбалка не практикуется.

– Ну как же, – возразил я. – Я знаю несколько групп, которые рыбачат вечерами. Хотите, я вас с ними познакомлю?

– Да нет... Знаете, я, правду сказать, не хочу ловить рыбу.

– Таким образом, – подытожил я, – получается, что на Окинаве есть и другие занятия, кроме выпивки, но из всех этих занятий вы предпочитаете именно выпивку.

– Да, получается, что так оно и есть.

– Но из-за выпивки у вас возникают неприятности, вы сталкиваетесь с серьезными проблемами, не так ли?

– Этот проклятый остров кого угодно доведет до рюмки...

Я пытался еще какое-то время добиться от него толку, но сержант не имел ни малейшего интереса рассматривать пьянство как свою личную проблему, которую надлежит решить именно ему – то ли самому, то ли принимая помощь. Я вынужден был с сожалением сообщить его начальнику, что оказать помощь нет возможности. Пьянство продолжалось, и сержанта пришлось уволить.

Там же, на Окинаве, молодая женщина перерезала себе запястья бритвенным лезвием. Я увидел ее в приемной скорой помощи. Я спросил, зачем она это сделала.

– Чтобы покончить с собой, зачем же еще.

– Почему вы решили покончить с собой?

– Потому что этот проклятый остров невыносим. Вы должны отправить меня обратно в Штаты. Я все равно убью себя, если еще останусь здесь.

– Что же для вас так нестерпимо на Окинаве?

– У меня здесь нет никого из друзей, я совсем одна, – скорее захныкала, чем заплакала она.

– Это действительно скверно. Как же вы умудрились не обзавестись друзьями?

– Все потому, что я должна жить в этом дурацком жилом районе, где никто из моих соседей не говорит по-английски.

– Почему же вы не ездите днем в американский квартал или в клуб офицерских жен? Там и друзей себе нашли бы.

– Потому что мой муж забирает машину, уезжая на службу.

– А вы не могли бы сами возить его на службу? Вы же все равно весь день скучаете в одиночестве?

– Не могу. Это машина с ручным управлением передачами, я ее не умею водить, я вожу только с автоматическим.

– Почему же вы не осваиваете ручное управление?

– На этих дорогах? Вы с ума сошли.

НЕВРОЗЫ И ХАРАКТЕРОПАТИЯ

Большинство людей, обращающихся к психиатру, страдают либо неврозами, либо характеропатией. Если сказать проще, то оба эти состояния выражают нарушение ответственности в отношениях с миром и его проблемами; эти нарушения у них носят противоположный характер: невротик берет на себя слишком много ответственности, характеропат – слишком мало. В случае конфликта с миром невротик автоматически считает виноватым себя, характеропат же обвиняет весь мир. У обоих индивидов, описанных выше, типичная характеропатия: сержант считает, что виновник его пьянства – остров Окинава, а не он сам; молодая женщина тоже не видит никакой своей вины в том, что она одинока. Другая женщина, невротик, также страдавшая от одиночества и заброшенности на Окинаве, жаловалась: "Я езжу в клуб офицерских жен ежедневно, мне хочется завязать дружбу с кем-нибудь, но чувствую я себя там неуютно. Мне кажется, что другие женщины меня не любят. Что-то у меня, видимо, не так, я не умею сходиться с людьми. Мне следовало бы быть более откровенной, может, я легче нашла бы друзей. Хотелось бы понять, почему меня так чуждаются". Эта женщина приняла на себя всю ответственность за собственное одиночество и считает во всем виноватой себя саму. В течение курса терапии она поняла, что представляет собой необычайно умную и честолюбивую особу и что ей очень трудно найти общий язык с женами других сержантов, как, впрочем, и с собственным мужем, – именно потому, что она значительно умнее и честолюбивее их. Она сумела осознать, что ее одиночество, хотя и остается ее личной проблемой, обусловлено не только ее ошибками или недостатками. В конце концов она развелась с мужем, закончила колледж (воспитывая в это же время двоих детей), стала редактором журнала, а затем вышла замуж за преуспевающего издателя.

Характерны различия в речи невротиков и характеропатов. Речь невротика изобилует выражениями типа "мне следовало", "я должен был", "я мог бы", которые выдают его представление о себе как о человеке низшего ранга, незначительном, вечно ошибающемся. В речи характеропата, наоборот, слышится тяжелый акцент на "я не могу", "я не мог", "мне пришлось", "я обязан", то есть он представляет себя существом, у которого нет выбора и чье поведение всецело определяется внешними силами, совершенно ему неподвластными. Нетрудно догадаться, что психотерапевту намного легче работать с невротиками, потому что при всех своих затруднениях они берут ответственность на себя и, следовательно, ведут себя как люди, у которых есть проблемы. С характеропатами работать значительно труднее или даже невозможно, потому что они не считают себя источником своих проблем; не они, а мир нуждается в переменах – поэтому они не видят необходимости анализировать себя.

У многих людей фактически наблюдается и невроз, и характеропатия; в некоторых областях и ситуациях своей жизни они страдают от сознания вины, поскольку приписывают себе ответственность, на самом деле лежащую на других, и в то же время в других ситуациях они отрицают свою истинную ответственность. К счастью, добившись доверия такого индивида, т. е. оказав ему психиатрическую помощь в невротической части его заболевания, можно, как правило, склонить его к анализу и скорректировать его нежелание брать на себя ответственность в нужной ситуации.

Неврозы или характеропатии, хотя бы в небольшой мере, присуши почти всем (поэтому психотерапия полезна практически каждому человеку, если он серьезно и охотно участвует в лечебном процессе). Дело в том, что умение различать, за что в этой жизни мы ответственны, а за что – нет, является одной из величайших проблем человеческого существования. Эта проблема до конца никогда не решается; чтобы сохранить чувство цельности жизни, мы должны непрерывно определять и переопределять объекты нашей ответственности в переменчивом потоке событий. Это определение и переопределение происходит далеко не безболезненно, если к нему относиться добросовестно и выполнять как следует. Добросовестное выполнение требует от нас волевых усилий и способности выдерживать постоянный самоанализ. Такая способность, или воля, никому не присуща от роду. В определенном смысле все дети – характеропаты, поскольку инстинктивно склонны отрицать ответственность в своих неисчислимых конфликтах. Подравшись, двое детей неизменно обвиняют друг друга: "Он первый начал", и ни один ни за что не признает себя виновным. Но вместе с тем все дети – невротики, ибо инстинктивно, еще не понимая этого, берут на себя ответственность за те лишения, которые им приходится терпеть. Так, ребенок, которого не любят родители, всегда считает себя недостойным любви, и ему не приходит в голову, что у его родителей может быть дефект способности любить. Юные подростки, пока еще неудачливые в любви или спорте, ощущают себя весьма неполноценными человеческими существами, вместо того чтобы увидеть расцветающие или цветущие (и всегда прекрасные) бутоны, какими они, в сущности, и являются. Только через горы накопленного опыта, через длительное успешное созревание мы обретаем способность видеть мир и свое место в нем реалистично, а значит, реалистично определять свою ответственность за мир и за себя.

Родители могут многое сделать, чтобы помочь детям на пути созревания. Пока дети растут, тысячи случаев представляются сами собой: временами необходимо вмешательство, когда усиливается склонность детей избегать ответственности; в других случаях, наоборот, дети нуждаются в утешении и подтверждении, что они не виноваты. Но, как я уже говорил, для того чтобы своевременно улавливать ситуацию, родителям необходима чуткость к нуждам детей, а также готовность и желание потратить время и усилия, часто болезненные, на удовлетворение этих нужд. В свою очередь, это требует любви и готовности взять на себя ответственность за развитие своих детей.

С другой стороны, многие родители мешают процессу развития детей, и это еще хуже, чем обычная нечувствительность или пренебрежение. Невротики, в силу своей привычки брать на себя ответственость, могут быть превосходными родителями – если их неврозы относительно умеренны и если они не загружают себя различными ненужными видами ответственности до такой степени, что на родительскую ответственность просто недостает сил. Характеропаты, наоборот, оказываются очень плохими родителями, которые живут в блаженном неведении относительно того, сколь разрушительно и жестоко они обращаются с собственными детьми. Говорят, что "невротики делают несчастными себя, характеропаты – всех других". Самыми несчастными среди этих "других" являются родные дети. Как всегда и во всем, эти родители не могут осознать своей родительской ответственности. У них есть тысяча отговорок, чтобы отмахнуться от детей, вместо того чтобы уделить им необходимое внимание. Когда их дети становятся правонарушителями или у них возникают трудности в школе, родители-характеропаты автоматически возлагают вину на школьную систему или на других детей, оказывающих "дурное влияние" на их ребенка. При таком отношении истинная проблема, конечно, игнорируется. Уклоняясь от проблем, характеропаты служат образцовой моделью безответственности и для своих детей. В конце концов, в своем стремлении избежать ответственности всегда и везде, родители-характеропаты начинают возлагать эту ответственность на детей: "Вы, родненькие, меня в гроб загоните", или: "Я не развожусь с твоей мамой (твоим папой) только из-за тебя", или "Это из-за тебя мама превратилась в неврастеничку", или: "Я мог бы (могла бы) поступить в колледж и прекрасно его закончить, но надо было заниматься тобой". Фактически, такими фразами родители говорят детям: "На вас лежит вина за мой неудачный брак, за мое душевное нездоровье, за мою несчастливую жизнь". Дети часто принимают эту вину на себя, поскольку они еще не могут понять, что это неправда, а приняв на себя вину, становятся невротиками. Так и выходит, что у родителей-характеропатов почти неизменно вырастают дети-невротики или дети-характеропаты. Так грехи родителей сказываются на их детях. Люди, страдающие характеропатией, неэффективны и деструктивны не только в роли родителей; все особенности их характера обычно распространяются и на супругов, друзей, на деловые отношения – на любую область их деятельности, где они не способны взять на себя ответственность за качество этой деятельности. Это неизбежно, потому что, как уже говорилось, никакая проблема не может быть решена, если кто-то не возьмет на себя ответственность за ее решение. Когда характеропат обвиняет в создании проблем кого-нибудь (супруга, ребенка, друга, родственника, начальника) или что-нибудь (дурное влияние, школу, правительство, расизм, общество, распущенность, "систему"), то эти проблемы только нарастают. Ничто не решается. Отрицая свою ответственность, такой человек может чувствовать себя вполне комфортабельно, но он перестает решать жизненно важные проблемы, перестает расти духовно и превращается в мертвый груз для общества. Он сбрасывает свою ношу, перекладывает свои тяготы на общество. В 60-е годы возник афоризм (его приписывают Элдриджу Кливеру), актуальный всегда и для всех: "Если ты не часть решения, тогда ты – часть проблемы".

 

БЕГСТВО ОТ СВОБОДЫ

Если психиатр диагностирует характеропатию у пациента, то лишь благодаря тому, что отчетливо видны примеры уклонения этого индивида от ответственности. А ведь почти каждый из нас время от времени пытается, применяя иногда очень тонкие и незаметные ухищрения, избежать болезненной акции – принятия ответственности за свои собственные проблемы. Излечением моей скрытой характеропатии (мне в то время было тридцать лет) я обязан Маку Беджли. Он был тогда директором амбулаторной психиатрической клиники, где я проходил курсы усовершенствования как психиатр. Я и мои коллеги получали пациентов по очереди, но, может быть оттого, что я был более заботлив с пациентами и более прилежен в занятиях, чем большинство моих товарищей, я обнаружил, что работаю намного дольше, чем они. Мои товарищи встречались со своими больными раз в неделю, а я – два или даже три раза. А в результате они заканчивали работу в клинике и отправлялись домой в половине пятого, а я возился со своими назначениями до восьми или девяти часов. Моя душа исполнилась возмущения, которое крепло по мере того, как я выматывался. Наконец я понял, что надо что-то делать. Я пошел к доктору Беджли и объяснил ему ситуацию. Я поинтересовался, можно ли мне выйти на несколько недель из этой бесконечной круговой очереди на пациентов, чтобы перевести дух. Считает ли он это возможным? Или он может подсказать другое решение проблемы? Мак выслушал меня, не перебивая, очень внимательно и доброжелательно. Когда я закончил, он еще какое-то время помолчал, а затем произнес сочувственно:

– Да, я вижу, что у вас есть проблема.

Я засиял, радуясь, что меня поняли.

– Спасибо вам. Что же можно сделать, как вы думаете?

– Я же сказал вам, Скотт, что у вас есть проблема.

Такого ответа я никак не ожидал.

– Да, – сказал я, слегка досадуя, – я знаю, что у меня есть проблема. Я поэтому и пришел к вам. Что, по-вашему, мне следует делать?

– Скотт, – отвечал Мак, – вы, кажется, не слушали того, что я говорил. Я вас выслушал, и я с вами согласен. У вас действительно есть проблема.

– Господи, да знаю я, что у меня есть проблема. Я знал это, еще когда шел сюда. Вопрос в том, что мне с нею делать!

– Скотт, – сказал Мак, – я хочу, чтобы вы меня выслушали. Я повторю еще раз, а вы внимательно послушайте. Я с вами согласен. У вас действительно проблема. Если сказать точнее, у вас проблема со временем. Вашим временем. Не моим. Это не моя проблема. Это ваша проблема с вашим временем. Вы, Скотт Пек, имеете проблему со временем. Вот и все, что я хотел сказать на эту тему.

Я выскочил из его кабинета в ярости. Ярость не проходила. Я ненавидел Мака Беджли. Я ненавидел его три месяца. Я чувствовал, что у него серьезная характеропатия. Чем еще можно объяснить такую бездушность? Я прихожу к нему и смиренно прошу крохотной помощи, хотя бы совета, а этому типу даже в голову не приходит, что надо хотя бы попытаться помочь мне, не говоря уже о его обязанностях директора клиники. Если он не помогает решать такие проблемы как директор клиники, то какого черта он вообще там делает?

Но прошло три месяца, и я как-то незаметно понял, что Мак был прав и что не он, а я страдаю характеропатией. Мое время – это моя ответственность. Мне, и только мне, решать, как использовать и как организовать свое время. Если я пожелал вложить в работу больше своего времени, чем мои коллеги, то это был мой выбор, и следствием этого выбора была моя ответственность. Мне, может быть, неприятно наблюдать, как мои товарищи уходят домой на два или три часа раньше меня, неприятно выслушивать упреки жены за то, что я недостаточно внимания уделяю семье, но эти неприятности есть следствие выбора, который я сделал. Если я не хочу их терпеть, то я волен сделать другой выбор, организовать свое время иначе и не работать так много. Моя напряженная работа не была ношей, наваленной на меня безжалостной судьбой или бессердечным директором клиники; я сам выбрал уклад своей жизни и расстановку приоритетов. И раз уж так, то я выбираю – не менять образа жизни. И теперь, когда изменилось мое отношение к этому, исчезла и обида на коллег. Просто не осталось ни малейшего смысла злиться на них за то, что они избрали другой образ жизни, отличный от моего; притом я же совершенно свободен изменить свой выбор и стать таким, как они, – стоит лишь захотеть. Злиться на них означало бы злиться на собственный выбор – но ведь я сделал его с радостью!

Трудность принятия ответственности за свое поведение заключается в том, что мы хотели бы избежать неприятностей, возникающих как следствие этого поведения. Понуждая Мака Беджли взять на себя ответственность за мое расписание, я пытался избежать тягот многочасовой работы, несмотря на то что эти тяготы были неминуемым следствием принятого мною решения посвятить себя пациентам и учебе. К тому же я невольно стремился усилить власть Мака Беджли надо мной. Я отдавал ему мою силу, мою свободу. Фактически, я говорил ему: "Возьми меня на свои плечи. Будь главным!" И так всегда: если мы ищем способа избежать ответственности за свое поведение, то норовим передать эту ответственность другому человеку, организации, обществу. Но получается так, что мы при этом отдаем и свою силу, и не так уж важно кому – "судьбе", "обществу", правительству, корпорации или начальнику. Вот почему Эрих Фромм дал столь удачное название своему исследованию нацизма и авторитаризма: "Бегство от свободы". Стремясь избежать тягот ответственности, миллионы и даже миллиарды людей ежедневно бегут от свободы.

У меня есть один исключительно умный, но унылый знакомый. Если я позволяю, он безостановочно и бесконечно говорит о темных силах нашего общества – расизме, половой распущенности, военно-промышленной олигархии, а также о полиции, которая донимает его и его друзей за их длинные волосы. Столь же неизменно и я пытаюсь втолковать ему, что он не ребенок. Когда мы были детьми, то, в силу нашей полной и реальной зависимости, родители имели полную и реальную власть над нами. Они действительно и всецело отвечали за наше благополучие, а мы действительно и всецело находились в их распоряжении. Если родители подавляли нас (это бывало довольно-таки часто), то мы были практически беспомощны, у нас почти не было выбора. Но теперь мы взрослые, и если физически мы здоровы, то наш выбор почти ничем не ограничен. Это не значит, что он безболезнен. Часто приходится выбирать меньшее из двух зол, и все же этот выбор – в нашей власти. Да, я согласен с моим знакомым, в мире действительно работают темные силы. Но зато мы свободны на каждом шагу выбирать свой ответ этим силам и свое воздействие на них. Человек сам выбрал проживание в той части страны, где полиция не любит "патлатых типов", и сам же отращивает себе длинные волосы. Он мог бы переехать в другой город, мог бы постричь волосы, мог бы, на худой конец, организовать кампанию перед полицейским участком. Но, несмотря на свой блестящий ум, он не осознает этих свобод. Вместо того чтобы ликовать и пользоваться огромной личной властью, он жалуется на недостаток политической власти. Он говорит о своей любви к свободе и о темных силах, которые ее подавляют, но, представляя себя жертвой этих сил, он фактически отдает, выбрасывает на ветер свою свободу. И все же я надеюсь, что скоро наступит день, когда он перестанет жаловаться на жизнь всякий раз, когда тот или иной его выбор оказался болезненным.* Доктор Хильда Брух в предисловии к своей книге "Учимся психотерапии"** пишет, что, в сущности, все пациенты идут к психиатрам "с одной и той же бедой – чувством беспомощности, страха и внутренней убежденностью, что ничего нельзя ни поправить, ни изменить". Одной из коренных причин этого "чувства бессилия" у большинства пациентов является определенное желание избежать (частично или полностью) тягот свободы, а значит, и определенная неспособность (частичная или полная) взять на себя ответственность за свои проблемы и свою жизнь. Они чувствуют бессилие, потому что и на самом деле отдали свою власть, свою силу. Рано или поздно, если им суждено излечиться, они должны понять, что вся жизнь взрослого человека – это последовательность личных выборов, личных решений. Если они способны полностью принять это, – они становятся свободными людьми. В той же мере, в какой они не принимают этого, они всегда будут чувствовать себя жертвами.

* Насколько я могу судить, проблему свободы выбора из двух зол никто не представил так красноречиво, даже поэтически, как психиатр Аллен Уилис в книге "Как меняются люди" (How People Change. New York: Harper & Row, 1973). Главу "Свобода и необходимость" следовало бы цитировать полностью; я рекомендую ее всем, кто желает более глубоко изучить эту тему. – Прим. авт.

** Learning Psychotherapy, Cambridge, Mass, Harvard Univ-Press, 1974, p. IX.

ВЕРНОСТЬ РЕАЛЬНОСТИ

Верность правде – это третий инструмент дисциплины, третий элемент техники страдания при решении проблем; этот инструмент должен постоянно находиться в работе, если мы хотим жить здоровой жизнью и расти духовно. С первого взгляда, это самоочевидно: ведь правда – это реальность. То, что не истинно, не реально. Чем отчетливее мы видим реальность мира, тем лучше экипируем себя для деятельности в нем. Чем более расплывчатой мы видим реальность, чем сильнее затуманен наш мозг ложью, заблуждениями и иллюзиями, тем меньше наши шансы избрать верный способ действия или найти разумное решение. Наше видение действительности подобно карте, по которой мы прокладываем нелегкий жизненный маршрут. Если карта правильна и точна, то мы всегда можем узнать, где находимся, и, принимая решение куда-то отправиться, всегда можем определить дорогу к цели. Если же карта неверна или неточна, мы почти наверняка заблудимся.

При всей очевидности этой истины, есть в ней что-то такое, что большинство людей в той или иной мере предпочитает игнорировать. Игнорировать проще. Наша дорога к реальности нелегка. Начать с того, что мы не рождаемся с картой; нам еще предстоит ее разработать, а разработка требует усилий. Чем больше усилий мы затратим, чтобы понять и принять реальность, тем обширнее и точнее будет наша карта. Однако многим не хочется совершать этих усилий. Некоторые прекращают их уже подростками. Их карта мала и примитивна, их взгляды на мир ограниченны и ошибочны. Большинство людей прекращают свои усилия в зрелом возрасте. Они уверены, что их карта завершена, а мировоззрение правильно, даже неприкосновенно, словно святыня; их больше не интересует новая информация. Создается впечатление, что они устали. И лишь немногие счастливцы способны до последнего вздоха изучать тайну реальности, неутомимо расширяя, определяя и переопределяя свое понимание мира и того, что есть истина.

Но самое сложное в разработке карты даже не то, что начинать нужно с нуля. Величайшая проблема заключается в необходимости постоянно пересматривать карту, если мы хотим, чтобы она была точной. Ведь и сам мир непрерывно изменяется. Приходят и исчезают ледники. Возникают и гибнут культуры. Не хватает техники. Слишком много техники. Более того, непрерывно и драматически быстро меняется та точка наблюдения, с которой мы видами оцениваем мир. Пока мы дети, мы зависимы и бессильны. Взрослый человек может быть могучим и властным, но в преклонном возрасте или в болезни он опять становится слабым и зависимым. В тот период, когда на нашем попечении находятся дети, мир выглядат иначе, чем когда их нет; зависит он и от того, маленькие ли это дети или подростки. Когда мы бедны, мир совсем не такой, как у богатых. Ежедневно на нас сыплется новая информация о том, что такое реальность. Если мы хотим усваивать эту информацию, то должны беспрерывно пересматривать наши карты, а иногда, под натиском накопившейся информации, нам приходится производить радикальные ревизии. Проведение ревизий, особенно крупных, оказывается болезненным, иногда мучительно болезненным процессом. И здесь лежит главный источник многих недугов человека.

Что происходит, когда человек длительным и тяжким трудом выстрадал свой взгляд на мир, составил некую рабочую и, по всей видимости, полезную карту, – и вдруг он сталкивается с новой информацией, и оказывается, что его карта неверна и должна быть почти полностью переделана? Для этого потребуются болезненные усилия, пугающие своей непомерностью. В такой ситуации чаще всего (обычно – не сознавая этого) мы игнорируем новую информацию. Игнорирование во многих случаях оказывается далеко не пассивным. Мы можем объявить новую информацию фальшивой, опасной, еретической, дьявольской. Мы можем учинить против нее крестовый поход и пытаться навязать миру свое видение реальности. Вместо того чтобы постараться исправить карту, человек способен совершить попытку разрушить новую реальность. Как это ни печально, но в конечном итоге такой индивид вкладывает значительно больше энергии в защиту отживших взглядов на мир, чем могло бы понадобиться для их пересмотра и исправления.

ПЕРЕНОС: УСТАРЕВШАЯ КАРТА

Такая активная верность отжившим воззрениям на реальность лежит в основе многих психических заболеваний. Психиатры называют ее переносом. В определении этого понятия существует, по-видимому, столько же нюансов, сколько и психиатров. Мое определение звучит так: перенос – это совокупность способов восприятия мира и реакций на него, выработанных в детстве и вполне соответствующих условиям детского существования (нередко они буквально спасают ребенку жизнь), но необоснованно перенесенных во взрослый мир.

Проявляется перенос слабо, часто бывает незаметным, несмотря на всепроникающий и разрушительный характер. Но встречаются и яркие случаи. Одним из наглядных примеров был пациент, лечение которого закончилось неудачей именно из-за переноса. Это был очень талантливый, но неудачливый техник-компьютерщик немногим старше тридцати. Он пришел ко мне на прием потому, что его жена оставила его, забрав с собой обоих детей. Он не особенно тужил за ней, но потеря детей, к которым он испытывал глубокую привязанность, совершенно выбила его из колеи. Он надеялся все же обрести их снова и ради этого начал лечение, поскольку его жена недвузначно объявила, что никогда не вернется к нему, если он не пройдет курс психотерапии. Ее главные жалобы на него сводились к тому, что он постоянно и бессмысленно ревнует ее и в то же время сам к ней холоден, держится отчужденно, замкнуто и бесстрастно. И еще она отметила его частые перемены места работы.

Вся его жизнь, начиная с отрочества, была неспокойной и неустойчивой – частые мелкие стычки с полицией, три судимости за выпивки, драки, тунеядство, оскорбления официальных лиц. Он был отчислен из колледжа, где изучал электротехнику, потому что, как он выразился, "это не преподаватели, а компания лицемеров, они ничем не лучше полиции". Благодаря блестящим способностям и изобретениям в области компьютерной технологии он приобрел имя в промышленных кругах, его приглашали на работу, но он так и не продвинулся как специалист и нигде не задерживался на службе больше полутора лет – его увольняли, а еще чаще он сам бросал работу после ссор с контролерами, которых считал "жуликами и лжецами, заботящимися лишь о собственной заднице". Его любимым выражением было: "Нельзя доверять мерзавцам".

Свое детство он считал "нормальным", родителей – "обычными". Однако за то недолгое время, которое он проводил со мной, я услышал множество небрежных, безразличных упоминаний о том, как родители подводили и обманывали его. Они обещали ему велосипед ко дню рождения, но забыли об этом и купили что-то другое. Однажды они вообще забыли о его дне рождения, но он ничего особенно плохого в этом не видел, потому что "они были очень заняты". Они нередко обещали ему чем-нибудь заняться вместе в выходные, но обычно оказывалось, что они "слишком заняты". Множество раз они забывали забрать его с занятий или вечеринок, потому что у них "и без меня хватало хлопот".

В сущности, ему приходилось переживать в детстве одно горькое разочарование за другим из-за отсутствия родительской заботы. Постепенно или внезапно – не помню точно – он пришел к мучительному заключению, что родителям нельзя доверять. Он был еще совсем ребенком, но, как ни странно, почувствовал значительное облегчение, когда свыкся со своим открытием. Жизнь стала удобнее. Он ничего больше не ожидал от родителей, а если они что-нибудь обещали, то просто выбрасывал это из головы. После того как он перестал доверять родителям, резко уменьшились частота и боль разочарований.

Но такое решение проблемы таит в себе источник будущих проблем. Для ребенка родители – это все: они представляют мир. Ребенок не имеет возможности увидеть, что другие родители отличаются от его папы и мамы, и нередко – в лучшую сторону. Он считает, что поведение его родителей – это и есть норма, так и должно быть. Следовательно, та "реальность", то осознание, к которому пришел этот ребенок, выражались не в том, что он перестал доверять родителям, а в том, что он перестал доверять людям. И таким образом недоверие к людям легло на карту, с которой он пришел в отрочество, а затем стал взрослым.

С этой картой и с огромным грузом обид и разочарований он неизбежно должен был войти в конфликты с представителями власти – учителями, полицией, работодателями. Все эти конфликты только укрепляли его в убеждении, что людям, от которых он сколько-нибудь зависит, нельзя доверять. У него было много шансов и поводов пересмотреть свою карту, но ни один не сработал. Во-первых, единственный способ узнать, что в мире взрослых существуют люди, которым он может доверять, заключается в том, чтобы рискнуть и довериться; но это было бы нарушением карты, по которой он ориентировался. Во-вторых, подобное переучивание потребовало бы от него пересмотра представлений о родителях, осознания того факта, что они не любили его, что у него не было "нормального" детства, что его родители не были "средними" в своем бездушии к его нуждам. Такое осознание могло бы быть чрезвычайно болезненным. В-третьих, наконец, его недоверие к людям стало реалистическим, действенным приспособлением к реальности детства: оно работало, то есть уменьшало боль и страдания. Отказаться от приспособления, которое до сих пор столь хорошо защищало его, было чрезвычайно трудно; и он продолжал свой курс недоверия, подсознательно создавая ситуации, подтверждавшие этот курс, чуждался всех и вся, закрывая себе путь к радостям любви, привязанности и тепла. Он не мог позволить себе даже близости с женой: ей тоже нельзя было доверять. Только с родными детьми он был близок и свободен. Это были единственные существа в мире, над которыми он имел контроль, которые не имели никакой власти над ним и кому он мог всецело доверять.

Проблема переноса обнаруживается, среди прочих проблем, почти в каждом случае психиатрического лечения; и тогда психотерапия становится процессом пересмотра карты. Пациенты приходят лечиться потому, что их карты оказались несостоятельными. Но как же они цепляются за эти карты и как сопротивляются на каждом шагу процессу лечения! Нередко привязанность к своей карте и страх потерять ее столь велики, что лечение оказывается невозможным; так было и в случае с компьютерщиком. Сначала он попросил принимать его по субботам. После трех сеансов он перестал приходить, потому что нанялся подстригать газоны по выходным дням. Я предложил ему вечера по четвергам. Он пришел два раза и снова прекратил визиты – возникла внеурочная работа на заводе. Я перестроил свой рабочий график так, чтобы предоставить ему понедельник вечером, когда, как он говорил, сверхурочная работа не практикуется. Но прошло еще два сеанса, и он снова исчез: появилась ночная работа и в понедельник. Я вынужден был указать ему на невозможность лечения при таких условиях. Он сказал, что его не заставляют работать сверхурочно, но поскольку он нуждается в деньгах, то работа важнее, чем лечение. Он предложил встречаться только в те понедельники, когда окажется, что ночной работы не будет, и он будет звонить мне каждый понедельник в четвертом часу, чтобы сообщить, приедет ли он вечером. Я сказал ему, что для меня это неприемлемо, что я не могу каждый понедельник ставить свои вечерние планы в зависимость от того, сможет ли он прийти на сеанс. Он воспринял это так, что я неоправданно упрям, что меня совершенно не волнуют его нужды, что меня интересует только собственное время, а о нем я не забочусь, – словом, мне нельзя доверять. На этом наши попытки совместной работы закончились – я стал еще одной вехой на его старой карте.

Перенос – это не только проблема отношений между психотерапевтами и их пациентами. Эта проблема существует между родителями и детьми, между мужьями и женами, между работодателями и рабочими, между друзьями, группами людей и даже между нациями. Интересно представить себе, например, роль проблем переноса в международных отношениях. Все наши национальные лидеры – это человеческие существа, у которых было детство и были детские переживания, формировавшие их психику. Какой была та карта, которой следовал Гитлер, и как она возникла? Какой карте следовали американские лидеры, когда задумывали, начинали и поддерживали войну во Вьетнаме? Несомненно, их карта решительно отличалась от карт следующего поколения лидеров. Каким образом национальный опыт кризиса 1929-30 гг. сказался на их карте, а опыт 50-60-х годов – на карте их преемников? Если национальный опыт 30-40-х годов повлиял на поведение американских лидеров при развязывании войны во Вьетнаме, то соответствует ли этот опыт реалиям 60-х или 70-х? Как нам пересматривать наши карты более оперативно?

Если правда, или реальность, болезненна – ее избегают. Мы можем пересматривать свои карты лишь при условии, что наша дисциплина достаточно крепка, чтобы вытерпеть эту боль. Чтобы обладать такой дисциплиной, мы должны быть беззаветно преданы правде. Это означает, что правда, в том высшем смысле, который мы способны ей определить, всегда должна оставаться более важной, более жизненно необходимой для нас, чем комфорт. И наоборот, наш личный дискомфорт мы должны принимать как нечто второстепенное, даже приветствовать его как слугу, который помогает в поисках правды. Душевное здоровье – это бесконечно продолжающийся процесс посвящения себя реальности. Любой ценой.

ОТКРЫТОСТЬ ПЕРЕД ИСПЫТАНИЕМ

Что означает жить в беззаветной преданности правде? Прежде всего это означает жить в непрерывном, нескончаемом и беспощадном самоанализе. Мы познаем мир только через наши с ним взаимоотношения. Это означает, что для того, чтобы познать мир, мы должны исследовать не только его, но одновременно исследовать и исследователя. Психиатры проходят эту практику во время учебы и хорошо знают, что невозможно глубоко постичь конфликты и переносы пациентов, если не понимаешь собственных конфликтов и переносов. Поэтому психиатрам рекомендуется проходить курс собственной психотерапии, или психоанализа, рассматривая его как часть учебной программы и собственного развития.

К сожалению, не все психиатры следуют этой рекомендации. Многие люди, в том числе и психиатры, очень строгие и неукоснительные в анализе мира, забывают об этой строгости при самоанализе. Они бывают компетентными судьями мира, но им обычно недостает мудрости. Жизнь в мудрости – это жизнь в созерцании, с которым сочетается действие. До сих пор в американской культуре не замечалось особого уважения к созерцанию. В 50-е годы американцы прозвали Эдлая Стивенсона "яйцеголовым" и решили, что хорошего президента из него не получится именно потому, что он склонен к созерцанию, задумчивости и сомнениям.

Мне приходилось слышать, как родители со всей серьезностью говорили своим детям-подросткам: "Ты слишком много думаешь". Что за бессмыслица! Мы, главным образом, потому и люди, что у нас есть лобные доли мозга, есть способность думать и анализировать самих себя. К счастью, философия недумания вроде бы отходит в прошлое, мы начинаем понимать, что источники опасности находятся скорее внутри нас, чем во внешнем мире, и что процессы непрерывного самоисследования и созерцания существенно важны для окончательного выживания. И все же я говорю об относительно небольшом количестве людей, которые меняют свою философию. Исследование внешнего мира никогда не бывает так конкретно, персонально болезненным, как исследование мира внутреннего, и, безусловно, именно эта личная боль самоанализа заставляет большинство людей уклоняться от него. Зато если уж человек решился посвятить себя правде, то эта боль оказывается не столь значительной, и чем дальше идет этот человек по пути самоисследования, тем менее значительной и менее мучительной она становится.

Жизнь в полной преданности правде означает также готовность к личному вызову, к испытаниям. Единственный способ убедиться в достоверности нашей карты реальности заключается в том, чтобы представить ее на суд и критику других картографов. В противном случае мы можем очутиться в замкнутой системе – в красивой банке, по аллегории Сильвии Плэт, – где нет свежего воздуха и дышать приходится собственными зловонными испарениями, все больше утрачивая восприятие реальности.

И все же, избегая боли, сопутствующей процессу пересмотра наших карт реальности, мы в большинстве случаев отказываемся от пересмотра вообще, пресекая любые посягательства или сомнения в истинности этих карт. Мы говорим своим детям: "Не пререкайся со мной, я твой отец". Супруга (супругу) мы увещеваем: "Слушай, живи себе и дай жить мне. А начнешь критиковать – станем жить как собака с котом. Пожалеешь". Престарелые люди говорят членам семьи и всему миру: "Я стар и беспомощен. Если вы будете приставать ко мне, я умру, и на вашей совести будет ответственность за то, что вы превратили мои последние дни в мучение". Мы говорим рабочим нашего предприятия: "Если уж вы имеете наглость критиковать меня, то делайте это по меньшей мере осторожно, иначе вам придется искать другую работу".*

* Не только отдельные люди, но и организации предпочитают защищать себя от возможной критики. Однажды начальник штаба армии направил меня на расследование психологических причин жестокости в войсках и последующего укрывательства. Целью расследования было предупреждение подобного поведения в будущем. Расследование не было одобрено генералитетом армии на том основании, что невозможно обеспечить секретность. "Сам факт такого расследования может подвергнуть нас новой критике. Командующему армией в настоящее время критика больше не нужна", – было сказано мне. Так анализ причин инцидента, скрытого от всех, сам стал объектом укрывательства. Такой стиль присущ не только армии или Белому дому; напротив, он характерен для Конгресса и других федеральных служб, корпораций, даже для учебных и благотворительных учреждений – словом, для всех человеческих организаций. Как отдельным людям необходимо принимать и даже приветствовать критику их карт реальности и modi operandi, если они хотят развивать свою мудрость и производительность, точно так же должны принимать и приветствовать критику организации, чтобы быть жизнеспособными и прогрессивными. Этот факт все глубже осознают такие личности, как Джон Гарднер из "Общего Дела", который убежден, что одной из важнейших и прекраснейших задач, стоящих перед нашим обществом, является построение в ближайшие десятилетия и внедрение в бюрократические структуры наших организаций специальных институций, которые обеспечат открытость и отзывчивость на критику и заменят ныне существующие институции укрывательства и сопротивления.

Стремление избегать критики столь вездесуще, что правильно будет рассматривать его как свойство человеческой природы. Но естественное – это вовсе не обязательно существенное, полезное или неизменное. Столь же естественным было бы справлять нужду в штаны или не чистить зубы. Поэтому мы учимся делать неестественные вещи, пока они не становятся естественными, "второй натурой". И самодисциплина может рассматриваться как приучение себя к неестественному. Это еще одно свойство человеческой природы – быть может, оно-то и отличает нас как людей – способность делать неестественные вещи, выходить за рамки своей природы и тем самым преобразовывать ее.

Нет более неестественного и, вместе с тем, более человеческого акта, чем вхождение в психотерапию. Этим актом мы намеренно открываем себя глубочайшей критике со стороны другого человеческого существа; мы даже платим этому другому за проницательность и пристальность исследования. Человек, лежащий на кушетке в кабинете психоаналитика, – вот символ открытости. Пойти к психотерапевту – это акт величайшего мужества. Не недостаток денег, а недостаток храбрости удерживает людей от психотерапии. Это касается и самих психиатров; каким-то образом они всегда находят себе оправдание в том, что не проходят персональной терапии, хотя понимают, что для них курс самодисциплины еще более необходим, чем для обычных людей. С другой стороны, многие пациенты, кто нашел в себе это мужество, даже на первых этапах психотерапии, вопреки стереотипному представлению о них, оказываются намного сильнее и здоровее, чем обычные, "средние" люди.

Курс психотерапии для нас является неким предельным выражением нашей открытости перед критикой, но подобные возможности постоянно предоставляются нам в наших ежедневных взаимоотношениях – в очереди, на конференции, на тренировке по гольфу, за обеденным столом, в кровати при выключенном свете; с коллегами, начальниками и подчиненными, с приятелями, друзьями, любовниками, с родителями и с детьми.

Женщина с аккуратной прической приходила ко мне уже не раз, но с какого-то времени, поднимаясь после сеанса с кушетки, она стала заново укладывать волосы. Я обратил внимание на этот новый элемент в ее поведении. Она покраснела и рассказала мне, как несколько недель назад, как раз после сеанса, ее муж заметил, что у нее немного примята прическа на затылке. "Я не рассказала ему ничего. Я боюсь, что он будет дразнить меня, если узнает, что я тут лежу на кушетке". Так у нас появилась еще одна тема для работы. Наиболее эффективной психотерапия становится тогда, когда дисциплина, выработанная на "пятидесятиминутках" у врача, начинает распространяться на ежедневные поступки и отношения пациента. Исцеление души не закончено, если открытость для критики не стала образом жизни. Эта женщина не будет чувствовать себя здоровой, пока не станет такой же открытой с мужем, как и со мной.

Очень немногие из тех, кто приходит к психиатру или психотерапевту, сознательно ищут критики или укрепления дисциплины. Большинство просто жаждет "облегчения". Когда они обнаруживают, что их будут критиковать – а также и поддерживать, – то нередко убегают или пытаются убежать. Убедить их в том, что настоящее облегчение придет только через критику и дисциплину, оказывается нелегким, длительным, а во многих случаях и безуспешным делом. Поэтому мы говорим, что пациента нужно "соблазнить" на психотерапию. А о некоторых пациентах, с которыми мы работаем уже год или больше, мы можем сказать: "По-настоящему они еще не включались в терапию".

Открытость в психотерапии особенно поощряется (или достигается – это зависит от вашей точки зрения) с помощью техники "свободных ассоциаций". Пациенту в этом случае предлагают: "Выражайте словами все, что вам приходит в голову, сколь бы незначительным, неудобным, неприятным или бессмысленным это ни казалось. Если в один и тот же момент в голову приходят две мысли, то высказывайте ту, которую вам не хочется высказывать". Сказать это легче, чем сделать. Тем не менее те, кто сознательно осваивает эту технику, делают быстрые успехи. Но некоторые пациенты настолько упорно сопротивляются, что, фактически, лишь изображают свободные ассоциации. Они охотно разговаривают о том, о сем и о чем угодно, но решающие детали опускают.

Женщина может целый час рассказывать о неприятных переживаниях детства, но забудет упомянуть, что утром муж сделал ей выговор за тысячу долларов, снятых со счета без его ведома. Такие пациенты пытаются превратить сеанс психотерапии во что-то вроде пресс-конференции. В лучшем случае они попусту тратят время, пытаясь избежать критики, а обычно спасаются тонкой, едва заметной ложью.

Для того чтобы индивидуум или организация были открыты для критики, необходимо, чтобы их карты реальности на самом деле были открыты для сторонней инспекции. Требуется нечто большее, чем пресс-конференция.

Таким образом, третье значение полной преданности правде – это совершенно честная жизнь. Иными словами, это непрерывный и нескончаемый процесс самонаблюдения, благодаря которому все наши сообщения – не только слова, но и то, как мы их произносим, – неизменно отражают реальность, такую, какой мы ее знаем, и так точно, как только способен отразить человек.

Такая честность не приходит сама собой. Причиной человеческой лжи является стремление избежать неприятной критики и ее последствий. Ложь президента Никсона об Уотергейте не отличалась ни сложностью, ни природой от лжи четырехлетнего преступника, который рассказывает маме, как лампа сама упала со стола и разбилась. Если критика носит законный характер (а обычно так оно и есть), то ложь представляет попытку перехитрить, обойти законное страдание, и поэтому она порождает душевные болезни.

С понятиями "обойти", "схитрить" тесно связана проблема "кратчайшего пути". Каждый раз, пытаясь обойти препятствие, мы одновременно ищем такой путь к цели, который был бы легче, а потому и быстрее: кратчайший путь. Веруя в то, что развитие человеческого духа является конечной целью нашего существования, я особую важность приписываю понятию прогресса. Вполне естественно и правильно, что мы, человеческие существа, заинтересованы в как можно более быстром прогрессе и развитии. Естественно и разумно, в таком случае, использовать всякий законный кратчайший путь для личного развития. Слово "законный", однако, оказывается ключевым. Человеческие существа отличаются почти такой же сильной склонностью игнорировать законные кратчайшие пути, как и выискивать незаконные. Готовясь, например, к дипломным экзаменам, можно "законно" прочитать текст краткого содержания книги вместо самой книги. Если текст составлен хорошо и материал усвоен, то нужное знание получено без лишних затрат сил и времени. Мошенничество на экзамене, однако, не является законным, хотя оно может сэкономить еще больше времени и при удачном исполнении принести мошеннику высокую оценку и желанный диплом. Дело в том, что нужное знание не получено. Значит, и такой диплом является ложью, надувательством. Если диплом играет в жизни основную роль, то жизнь обманщика становится ложью и нередко целиком посвящается охране и защите лжи.

Подлинная психотерапия представляет собой законный кратчайший путь к личному развитию, и этот путь часто игнорируется. Один из самых распространенных способов игнорирования выражается такой сентенцией: "Я боюсь, что психотерапия окажется чем-то вроде костылей. Я не хочу попасть в зависимость от костылей". Но это обычное прикрытие более значительных страхов. Применение психотерапии – это такие же костыли, как применение молотка и гвоздей для постройки дома. Можно построить дом и без молотка и гвоздей, но строительство будет долгим и неприятным. Подобно этому, можно достичь личного развития и без психотерапии, но этот путь часто бывает неоправданно долгим, скучным и трудным. Обычно имеет смысл пользоваться имеющимися инструментами, то есть кратчайшим путем.

С другой стороны, психотерапия может рассматриваться и как незаконный кратчайший путь. Самый типичный случай – когда родители покупают психотерапию для своих детей. Они хотят, чтобы дети как-то изменились: прекратили употреблять наркотики, избавились от вспышек раздражения, перестали получать плохие отметки и т.п. Некоторые родители, исчерпав собственные ресурсы в попытках помочь ребенку, идут к психотерапевту с искренним желанием работать над проблемой. Чаще всего они приходят с прекрасным пониманием причин детских проблем, однако же надеются, что психиатр совершит нечто столь магическое, что изменит их ребенка, не затронув коренной причины его болезни. Например, некоторые родители откровенно говорят: "Мы знаем, что в нашем браке кое-что неладно, и это, видимо, сказалось на ребенке. Но давайте не будем касаться нашего брака, нам самим психотерапия не нужна; а вот поработайте лучше с нашим сыном и, если возможно, помогите ему стать счастливее".

Другие не столь откровенны. Сначала они заявляют о своей готовности сделать все необходимое, но когда им объяснят, что симптомы их ребенка выражают его возмущение всем укладом их жизни, в которой фактически нет места для него, для его роста, – тогда они заявляют: "Знаете, это просто смешно и нелепо, – мы, что же, должны наизнанку выворачиваться ради него?" – и уходят, негодуя, к другому терапевту, который предложит им безболезненный кратчайший путь. Спустя какое-то время они, скорее всего, будут рассказывать друзьям и самим себе: "Мы все сделали, что могли, для нашего мальчика, мы ходили с ним к четырем разным психиатрам, – никто не помог".

Мы лжем, конечно, не только другим, но и себе. Критика нашего курса – наших карт – со стороны нашей собственной совести и наших реалистических восприятий может быть точно такой же законной и такой же болезненной, как и со стороны других людей. Из миллионов видов лжи, адресованных самим себе, две самые типичные, мощные и губительные звучат так: "Мы действительно любим наших детей" и "Наши родители действительно любили нас". Может быть, наши родители и в самом деле любили нас и мы в самом деле любим своих детей; но когда это не так, то на какие только удивительные хитрости не пускаются люди, чтобы избежать осознания правды! Я часто называю психотерапию "игрой в правду" или "игрой в честность", потому что ее задача, среди прочих, заключается в том, чтобы помочь пациенту восстать против лжи. Одним из корней психической болезни всегда и неизменно оказывается взаимопереплетенная система вранья, которого мы наслушались, и вранья, которое мы сами производим. Эти корни могут быть найдены и удалены только в атмосфере предельной честности. Для того чтобы создать такую атмосферу, врачу необходимо предложить полную открытость и правдивость в своих отношениях с пациентами. Как можно ожидать от пациента, что он выдержит боль от столкновения с реальностью, если мы сами не терпим этой боли? Мы можем вести за собой лишь постольку, поскольку сами идем впереди.

УТАИВАНИЕ ПРАВДЫ

Ложь можно разделить на два вида: белая ложь и черная ложь.* Черная ложь – это утверждение, которое мы произносим, зная, что оно ложно. Белая ложь – это утверждение, которое само по себе не является ложным, но оставляет вне поля зрения значительную часть правды. Белизна лжи нисколько не уменьшает и не извиняет ее. Белая ложь может быть точно такой же разрушительной, как и черная. Правительство, которое утаивает от своего народа существенную информацию с помощью цензуры, столь же недемократично, как и лживое правительство. Пациентка, которая "забыла" упомянуть о том, как она перебрала деньги с семейного банковского счета, задерживает свое лечение точно так же, как если бы она прямо лгала. И поскольку утаивание существенной информации выглядит менее предосудительным, то оно и получило наибольшее распространение как форма лжи; а так как обнаружить и искоренить его обычно труднее, то оно практически оказывается еще более пагубным, чем черная ложь.

* ЦРУ особо компетентно в этом вопросе и, естественно, использует более утонченную систему классификации: речь у них идет о белой, серой и черной пропаганде, причем серая пропаганда – это просто черная ложь, а черная пропаганда – черная ложь, заведомо неправильно приписываемая другому источнику.

Во многих случаях белую ложь принято считать общественно приемлемой, поскольку "мы не хотим ранить чувства людей". И при этом мы еще горюем, что наши взаимоотношения в обществе столь поверхностны. Пичкать своих детей кашицей из белой лжи любящие родители считают не только приемлемым, но и благотворным. Даже те мужья и жены, у которых нашлось достаточно смелости, чтобы быть открытыми друг с другом, испытывают затруднения, когда откровенная правда нужна их детям. Они не говорят детям, что сами курят марихуану, что накануне ночью дрались, выясняя свои отношения, что терпеть не могут своих родителей за их бесхарактерность, что врач обнаружил у одного из них (или у обоих) психосоматическое расстройство, что они совершают рискованные финансовые операции и какая сумма денег находится на их счетах в банке. Обычно такое утаивание и неоткровенность оправдываются заботой, защитой любимых детей от ненужных травм.

Но чаще всего такая "защита" бесполезна. Дети все равно знают, что папа с мамой покуривают травку, что ночью они дрались, что дедушку и бабушку они не любят, что у мамы нервы и что папа пускает деньги на ветер. В результате получается не защита, а лишение. Дети лишены знаний, которые им следовало бы иметь о деньгах, о болезнях, наркотиках, половой жизни, о браке, о родителях, дедушках и бабушках, и вообще о людях. Они также лишены уверенности, которую могли бы обрести, если бы эти вопросы обсуждались более откровенно. Наконец, они лишены образцов откровенности и честности, а взамен получают образцы частичной откровенности, неполной честности и ограниченной смелости. У некоторых родителей желание "защитить" детей мотивируется настоящей, хотя и неправильно ориентированной любовью. У других, однако, горячее желание уберечь детей служит скорее прикрытием и оправданием желания избежать критики со стороны детей и сохранить свою власть над ними. На самом деле такие родители говорят: "Вот что, дети, занимайтесь своими детскими делами и оставьте взрослые дела нам, родителям. Вы должны видеть в нас сильных и любящих хранителей очага. Такое представление будет благотворно и для вас, и для нас, и не смейте его оспаривать. Тогда мы будем чувствовать себя сильными, а вы себя – защищенными, и для всех нас лучше не влезать в эти проблемы слишком глубоко".

Но в тех случаях, когда стремление к абсолютной честности сталкивается с реальной необходимостью некоторой защиты человека, могут возникать серьезные затруднения. Например, даже крепкая супружеская пара может в какой-то ситуации обсуждать развод как один из возможных вариантов будущего, но сообщать об этом детям в той стадии, когда до этого еще далеко, означало бы взваливать на детские плечи ненужную тяжесть. Мысль о разводе чрезвычайно опасна для чувства безопасности у ребенка; она настолько пугает его, что он неспособен видеть угрозу "издали"" даже издали она невыносимо страшна. Если совместная жизнь родителей определенно разваливается, то так или иначе дети оказываются лицом к лицу с угрозой развода, независимо от того, говорят ли с ними об этом родители. Но если брак достаточно крепок, то родители могут сослужить очень дурную службу детям, если скажут им с полной откровенностью: "Мы с папой вчера вечером обсуждали возможность нашего развода; но в настоящее время это пока исключено".

Другой пример подобной ситуации часто возникает, когда психиатр должен скрывать свои мысли, мнения и догадки от пациента на ранней стадии лечения, потому что пациент еще не готов к работе с ними. На первом году моей психиатрической подготовки один из моих пациентов во время четвертого нашего сеанса рассказал мне свой сон, который явно выражал какие-то гомосексуальные склонности. Желая выглядеть блестящим врачом и поскорее добиться успеха, я сказал ему: "Ваш сон означает, что вы беспокоитесь по поводу того, что вы, возможно, гомосексуалист". Он сильно расстроился, а затем пропустил три приема подряд. И лишь благодаря большим усилиям и еще большему везению, мне удалось убедить его возобновить лечение. Мы провели еще двадцать сеансов, а затем он вынужден был переехать в другой город по служебному назначению. Эти сеансы значительно улучшили его состояние, несмотря на то что мы больше ни разу не касались проблемы гомосексуальности. Тот факт, что эта проблема сидела в его подсознании, вовсе не означал, что он готов обсуждать ее на сознательном уровне; поэтому, не скрыв от него моей догадки, я нанес ему сильную травму и едва не потерял его, не только как моего пациента, но и как пациента вообще.

Скрывать свое мнение необходимо также в определенных ситуациях в сферах бизнеса или политики – это открывает двери в коридорах власти. Человек, постоянно высказывающий свое мнение по любому поводу, воспринимается обычным начальством как неуправляемый, как угроза порядку в организации. Он приобретает репутацию человека неудобного; считается, что ему нельзя доверять во всех тех ситуациях, где приходится говорить от имени организации. Невозможно обойти факт: если человек хочет быть полезным для организации, он должен стать ее частичным "олицетворением", быть осторожным и сдержанным в выражении собственного мнения, стереть четкую границу между собой и организацией. С другой стороны, если работник рассматривает собственную эффективность в организации как единственный ориентир для поведения и позволяет себе высказывать только те соображения, которые не вызывают волн, значит, цель для него оправдывает средства, он теряет свою человеческую целостность и определенность, становясь полным олицетворением организации. Тропа, по которой необходимо идти крупному руководителю, балансируя между сохранением и потерей своей целостности, чрезвычайно узка, и лишь очень немногие проходят по ней успешно. Это очень трудное испытание.

Итак, в этих и многих других обстоятельствах дел человеческих необходимо время от времени воздерживаться от выражения своих чувств, мнений, идей и даже знаний.

Каких же тогда правил придерживаться человеку, если он желает хранить верность правде?

Прежде всего, никогда не говорить неправду.

Во-вторых, иметь в виду, что утаивание правды всегда является потенциальной ложью и что каждый раз, когда утаивается правда, необходимо принимать серьезное моральное решение.

В-третьих, решение утаить правду никогда не должно основываться на личных интересах, таких, как жажда власти, желание нравиться или стремление защитить свою карту от критики.

В-четвертых, наоборот, решение утаить правду всегда должно быть основано исключительно на интересах человека или людей, от которых правда утаивается.

В-пятых, определение интересов других людей является задачей настолько ответственной и сложной, что разумное ее решение возможно только при условии истинной любви к этим людям.

В-шестых, первым шагом при определении интересов человека должно быть определение способности этого человека использовать данную правду для своего духовного развития.

И наконец, при определении способности человека использовать правду для своего духовного развития необходимо иметь в виду, что обычно мы эту способность недооцениваем и редко – переоцениваем.

Все это может показаться труднейшей, никогда до конца не решаемой задачей, хронической обузой. И действительно, эта тяжелая ноша самодисциплины никогда не снимается. Потому-то большинство людей и выбирают жизнь с относительной честностью, частичной открытостью и определенной замкнутостью; они оберегают себя и свои карты от мира. Так легче. И все же выигрыш от трудной жизни, посвященной правде и честности, несоизмеримо больше. Сознавая, что их карты все время находятся под критическим прицелом, открытые люди непрерывно развиваются. Благодаря своей открытости они завязывают и поддерживают отношения намного легче и эффективнее, чем люди замкнутые. Поскольку они никогда не говорят неправду, у них спокойно и радостно на душе, они горды тем, что не прибавляют путаницы в мире, а служат источником света, прояснения. В конечном итоге они и есть свободные люди. Они не отягощены ничем таким, что нужно прятать. Им незачем крыться по темным углам. Им незачем выстраивать новую ложь, чтобы прикрыть старую. Они не тратят усилий на заметание следов и сооружение маскировок. Они знают, что на самодисциплину честной жизни требуется гораздо меньше энергии, чем на скрытность. Чем более честен человек, тем легче ему продолжать быть честным; чем больше человек солгал, тем больше лгать придется ему снова и снова. Люди, преданные правде, живут открыто; опыт же открытой жизни делает их свободными от страха.

УРАВНОВЕШИВАНИЕ

Надеюсь, читатель уже убедился в том, что поддержание дисциплины – задача не только настоятельная, но и сложная; она требует гибкости и рассудительности. Смелый человек должен постоянно принуждать себя к полной честности, но в то же время обладать способностью утаивать правду, когда это нужно. Чтобы быть свободными людьми, мы должны принимать на себя всю положенную нам ответственность, но уметь отказываться от излишней, в действительности не нашей ответственности. Чтобы жить организованно, продуктивно, мудро, мы должны ежедневно откладывать удовольствие и заглядывать в будущее; но жизнь наша будет радостной только в том случае, если мы способны, ничего не разрушая, жить настоящим и действовать спонтанно. Другими словами, дисциплина сама должна быть дисциплинированной. Тот тип дисциплины, который требуется для дисциплинирования дисциплины, я называю уравновешиванием. Это четвертый и последний инструмент из тех, что я обсуждаю в этой главе.

Уравновешивание – это дисциплина, которая дает нам гибкость. Успешная жизнь и деятельность во всех сферах требует исключительной гибкости. Ограничусь лишь одним примером: что такое гнев и каковы его проявления? Гнев – это эмоция, выработанная у нас (а также и у менее развитых существ) на протяжении миллионов лет эволюции и служащая выживанию. Мы испытываем гнев всякий раз, когда замечаем, как другое существо вторгается на нашу географическую или психологическую территорию или каким-либо иным способом пытается нас притеснять. Гнев побуждает нас сражаться с этим существом. Не будь у нас гнева, мы постоянно отступали бы, пока не потеряли бы все свои ресурсы и не были истреблены. Только при наличии гнева мы можем выжить.

И все же, в большинстве случаев, когда нам кажется, что кто-то пытается посягать на нас, по прошествии некоторого времени и более внимательном изучении инцидента оказывается, что он вовсе не имел такого намерения. Но даже в том случае, когда выясняется, что посягательство имеет место, из тех или иных соображений мы можем прийти к выводу, что не в наших интересах отвечать на него гневом. То есть необходимо, чтобы высшие центры нашего мозга (суждение) были способны управлять низшими (эмоциями). Для того чтобы успешно функционировать в нашем сложном мире, мы должны уметь не только выражать свой гнев, но также и не выражать его. Более того, мы должны уметь выражать его различными способами. Бывают случаи, когда его необходимо выражать только по зрелом размышлении и самооценке. В иных ситуациях более эффективным будет немедленное и спонтанное проявление. Иногда лучше всего выразить его спокойно и холодно, иногда – шумно и страстно. Таким образом, нам необходимо уметь не только управлять своим гневом в различных обстоятельствах, но и выбирать наилучший момент и соответствующий ему стиль для выражения гнева. Для того чтобы управлять гневом умело и адекватно ситуации, требуется сложная и гибкая система реагирования. Неудивительно поэтому, что научиться владеть собой в гневе – очень непростая задача, и мало кто справляется с ней в начале зрелости, и даже в среднем возрасте, а многие – никогда.

В большей или меньшей степени все люди страдают от неадекватности своих систем реагирования. Значительная часть работы психотерапевта заключается в том, чтобы сделать – или помочь сделать – систему реакций пациента более гибкой. Обычно чем сильнее подавлен пациент тревогой, чувством вины или неуверенности, тем тяжелее и бесполезнее эта работа. Например, я работал с энергичной тридцатидвухлетней шизофреничкой, для которой оказалось настоящим открытием, что некоторых мужчин нельзя пускать на порог, других можно пускать в гостиную, но не в спальню, а отдельных можно допускать и в спальню. До этого ее система реагирования работала таким образом, что либо она всех пускала к себе в спальню, либо, когда эту систему "заклинивало", никого не пускала даже во двор. В результате она периодически перескакивала из разрушительного промискуитета в жестокую изоляцию и обратно.

С этой же женщиной нам пришлось провести несколько сеансов по поводу открыток. Она считала себя обязанной отвечать длинными, изысканными, грамматически и стилистически безукоризненными письмами на каждый подарок и каждое приглашение. Конечно, такая ноша была для нее непосильной, а в результате она либо вообще не отвечала, либо отказывалась от всех подряд подарков и приглашений. И опять она была изумлена, когда узнала, что на некоторые подарки и приглашения вообще не нужно отвечать, а в тех случаях, когда это необходимо, чаще всего достаточно послать открытку с несколькими словами благодарности.

Крепкое душевное здоровье требует, таким образом, неисчерпаемой способности все время улавливать и, теряя, тут же улавливать снова тонкое равновесие между нуждами, целями, обязанностями, ответственностями, намерениями и т.п. В основе дисциплины уравновешивания лежит умение отказываться. Я вспоминаю, как впервые получил урок этого умения. Мне шел девятый год, я только что научился ездить на велосипеде и радостно изучал пределы нового счастья. Было летнее утро. В миле от нашего дома дорога круто спускалась вниз и так же круто поворачивала в конце спуска. Стремительное ускорение привело меня в совершенный восторг, нажать на тормоза казалось нелепостью, я решил, что сумею и скорость сохранить, и поворот выполнить. Восторг закончился через несколько секунд, когда я пролетел десяток футов по горизонтали и приземлился за оградой в колючих зарослях. Я был исцарапан, весь в крови, а переднее колесо велосипеда превратилось в лепешку. Я не удержал равновесия.

Уравновешивание – это дисциплина, потому что отказываться от чего-либо бывает неприятно. В данном случае я не хотел неприятности, не хотел отказываться от восторга скорости ради удержания равновесия на повороте. Я узнал, однако, что потеря равновесия в дальнейшем оказывается намного болезненнее, чем отказ от удовольствия ради сохранения равновесия. Потом, на протяжении всей жизни, я неисчислимое количество раз снова и снова вынужден был повторять этот урок. Все мы его повторяем, потому что, пытаясь справиться со всеми поворотами и углами нашей жизни, мы постоянно должны отказываться от каких-то частиц самих себя. Единственная альтернатива этим отказам – не ездить вовсе.

Как ни странно, но большинство людей избирают именно эту альтернативу – не продолжать путешествие своей жизни, остановиться где-нибудь недалеко – только ради того, чтобы не терять самих себя, не испытывать боли отречения. Если вам это не кажется странным, то лишь потому, что вы не понимаете глубины связанной с этим боли. В большинстве случаев отречение – самое болезненное из всех человеческих переживаний. До сих пор я говорил о незначительных отречениях – об отречении от скорости, от удовольствия дать волю гневу, говорил о безопасности сдержанного гнева, об удобстве почтовых открыток с двумя словами благодарности. Но я должен сказать и об отречении от личных особенностей – давно устоявшихся привычек поведения, идеологии, даже от образа жизни в целом. Необходимость таких больших отречений возникает в том случае, если человек отваживается на далекое жизненное путешествие.

Недавно я решил провести немного свободного времени вечером с моей четырнадцатилетней дочерью, полагая, что это укрепит наши отношения, сделает нас счастливее. Уже несколько недель она упрашивала меня сыграть с ней в шахматы, и вот теперь я предложил ей партию. Она охотно согласилась, и мы засели за игру. Сражение шло на равных и отличалось обоюдным упорством. Однако утром ей предстояло идти в школу, и в девятом часу она попросила меня ходить быстрее, потому что ей пора было ложиться спать. Я знал, что ей подниматься в шесть часов утра, знал о ее жесткой дисциплине в отношении распорядка дня, но мне подумалось, что иногда неплохо отступить от жестких привычек. Я сказал ей:

– Послушай, что тебе стоит один раз лечь чуть позже? Стоило ли начинать игру, если не можешь ее закончить? Нам с тобой так хорошо, давай доиграем.

Мы продолжали игру, но ей уже было явно не по себе. Минут через пятнадцать она взмолилась:

– Папа, ну пожалуйста, ходи быстрее!

– Бог мой, да что же это такое, – заворчал я. – Шахматы игра серьезная. Если хочешь хорошо играть, то спешка здесь ни к чему. Если же ты не собираешься играть серьезно, то зачем тогда вообще играть?

Так мы играли еще минут десять, и она чувствовала себя ужасно. Затем внезапно она разрыдалась, вскочила и побежала к себе наверх, крикнув сквозь слезы, что сдает эту дурацкую партию.

Я сразу почувствовал себя девятилетним мальчишкой, лежащим среди колючих зарослей у дороги рядом с искалеченным велосипедом. Было очевидно, что я совершил ошибку. Было очевидно, что я не справился с поворотом. Я начинал вечер с намерением провести с дочерью счастливые часы. Девяносто минут спустя она горько рыдала и была так зла на меня, что не могла даже говорить. Что же случилось? Ответ очевиден. Но я не желал ответа; я мучился еще два часа, осознавая тот факт, что я испортил вечер, позволив своей жажде выигрыша стать более важной, чем хорошие отношения с дочерью. Я был глубоко подавлен. Как же я мог до такой степени потерять равновесие? Очень медленно до меня стало доходить, что мое желание выиграть было чрезмерным; мне нужно было хотя бы частично от этого желания отказаться. Но даже маленькая уступка мне казалась немыслимой. Как! Всю жизнь жажда победы служила мне верой и правдой, я много раз побеждал и выигрывал; и вообще, как это можно играть в шахматы и не желать выигрыша! Никогда я не чувствовал себя хорошо, если делал что-либо без увлечения. Как это можно всерьез играть в шахматы – и без увлечения? И все же мне необходимо было измениться; я понял, что моя увлеченность, бойцовские качества и серьезность составляли некий стереотип поведения, который работал и будет и дальше работать на отчуждение моих детей от меня, и если я не сумею как-то изменить его, то будут и дальше повторяться горькие обиды и слезы, которых могло бы и не быть. Я не видел выхода.

Сегодня моя депрессия уже преодолена. Я отказался от некоторой части своего желания выигрывать в играх. Эта часть меня больше не существует, она умерла. Она должна была умереть. Я убил ее. Я убил ее сильным желанием родительской победы. Когда я был ребенком, мое желание побеждать служило мне безупречно. Когда я стал отцом, то увидел, что оно мне мешает. Значит, ему пришло время исчезнуть. Время изменилось, и если я хочу идти с ним в ногу, то должен суметь отречься от выигрышей. Я думал, что буду сожалеть об этом. Оказалось – не сожалею.

БЛАГОТВОРНОСТЬ ДЕПРЕССИИ

Описанные выше случаи – лишь небольшие примеры того, через что проходят, нередко многократно и обстоятельно, люди, решившиеся выдержать курс психотерапии. Период интенсивной психотерапии – это период интенсивного развития, несущего пациенту столько перемен, сколько иные люди не переживают за всю жизнь. Для того чтобы такой скачок в развитии мог осуществиться, необходимо отречься от соответствующей части "прежнего себя". Это неминуемый этап успешной психотерапии. В действительности процесс отречения начинается еще до первого сеанса. Принятие решения об обращении к психиатру обычно само по себе является актом отречения от собственного имиджа "Я-в-норме". Особенно тяжело переживает такое отречение наш брат-мужчина, потому что "Я не в норме, и мне нужна помощь, чтобы понять, почему я не в норме и как мне обрести норму" для него, к сожалению, чаще всего означает "Я слабак, я не мужчина, я неполноценен".

Часто процесс отречения начинается даже раньше, чем пациент приходит к решению обратиться за помощью к психиатру. Я упоминал, что в продолжение всего периода моего отречения от жажды выигрыша я переживал депрессию. Ощущения, связанные с отказом от чего-то любимого или от какой-то привычной части себя, – это и есть депрессия. Поскольку душевно здоровый человек должен развиваться и поскольку потеря или отказ от прежнего себя является неотъемлемой частью душевного и духовного развития, постольку депрессия – нормальное и по существу своему здоровое явление. Ненормальным и нездоровым оно становится лишь в том случае, если что-то мешает процессу отречения, задерживает его, не дает завершиться.*

* Существует много факторов, которые могут помешать процессу отречения и превратить нормальную, здоровую депрессию в хроническую патологию. Одним из таких факторов, наиболее типичных и действенных, являются переживания детства, когда родители – или судьба – в своем безразличии и безответственности отнимают "что-то" у детей, не заботясь о том, готовы ли дети психологически и достаточно ли сильны, чтобы перенести потерю. Такие переживания обостряют чувствительность ребенка к потерям и создают у него значительно большую, чем у счастливых сверстников, склонность цепляться за свое "что-то" и всячески избегать боли от его потери или отречения от него. Именно поэтому я считаю, что кроме обычных депрессий, патологических в том смысле, что они всегда в определенной мере блокируют процесс отречения, существует класс хронических невротических депрессий, ведущих свое происхождение от травм, которые были нанесены способности индивида отрекаться от "чего-то", и этот класс депрессий я называю "неврозами отречения".

Главной причиной, заставляющей человека подумать о психиатрической помощи, является депрессия. Иначе говоря, процесс отречения – т.е. развития – чаще всего начинается у пациента раньше, чем он подумает о психотерапии, и именно симптомы этого процесса толкают его к кабинету врача. Задача врача, таким образом, состоит в том, чтобы помочь пациенту завершить процесс развития, который уже начался. Это вовсе не значит, что пациенты осознают происходящее. Наоборот, чаще всего они жаждут только облегчения от симптомов депрессии, "чтобы все было как прежде". Они не понимают, что "как прежде" уже невозможно. Но их бессознательное – понимает. Как раз потому, что бессознательное обладает мудростью и уже постигло, что "все как прежде" невозвратимо и бесполезно, процесс развития и отречения начинается на подсознательном уровне и субъективно переживается как депрессия. Скорее всего, пациент говорит, что он понятия не имеет, откуда у него депрессия, или приписывает причину второстепенным факторам. Поскольку у пациентов еще нет сознательной воли и готовности признать, что прежнее Я и "все как прежде" – анахронизмы, то не осознают они и того, что их депрессия – это сигнал о необходимости больших перемен, без которых не будет ни развития, ни успешной адаптации. Тот факт, что бессознательное идет на шаг впереди сознания, может показаться странным для читателей-непрофессионалов. Тем не менее это так, и не только в данном случае; это всеобщий и важнейший принцип работы человеческой психики. В последней главе книги мы рассмотрим этот вопрос более обстоятельно.

Недавно в большой моде было выражение "возрастной кризис". На самом деле существует не один, а много возрастных кризисов, критических этапов развития в жизни человека. Эрик Эриксон показал это тридцать лет назад: он выделил восемь кризисов; возможно, их даже больше. Сущность кризисов переходных, т. е. проблематичных и болезненных периодов жизненного цикла заключается в том, что, успешно преодолевая эти периоды, мы должны отрекаться от привычных понятий и взглядов, от прежних стереотипов поведения. Многие люди либо не хотят, либо не могут терпеть боль отречения от собственных пережитков, которые давно пора забыть. Поэтому они цепляются – иногда до конца жизни – за свои старые взгляды и формы поведения, тем самым лишая себя возможности справляться с любым кризисом, по-настоящему развиваться и испытывать радостное чувство нового рождения, сопутствующее успешному переходу к новому этапу зрелости. Я приведу простой список (по каждому пункту можно было бы написать целую книгу) важнейших условий, желаний и отношений, от которых необходимо своевременно отрекаться для того, чтобы жизнь развивалась успешно:

  • раннее детство, когда ни на какие внешние требования можно не реагировать
  • фантазии о собственном всемогуществе
  • желание полного обладания (включая сексуальное) обоими или одним из родителей
  • детские зависимости
  • искаженные представления о родителях
  • всемогущество отроческого периода
  • "свобода" необязательности
  • подвижность и ловкость юности
  • сексуальная привлекательность и/или потенция молодости
  • фантазии о бессмертии
  • авторитет и власть над собственными детьми
  • различные формы временной власти
  • независимость физического здоровья
  • и наконец, собственная личность и сама жизнь.

ОТРЕЧЕНИЕ И НОВОЕ РОЖДЕНИЕ

Обращаясь к приведенному выше списку, многие могут заметить, что последнее требование – отречься от себя и от своей жизни – представляется определенной жестокостью со стороны Бога или судьбы и превращает нашу жизнь в дурную шутку, а поэтому никогда не может быть полностью принято. Особенно типично такое понимание для современной западной культуры, в которой Я считается святыней, а смерть – немыслимым кощунством. При всем том, что действительность прямо противоположна. Только в отречении от себя человеческое существо и может обрести самую экстатическую и продолжительную, самую глубокую и надежную радость от жизни. И именно смерть сообщает жизни всю ее значимость. Этот "секрет" составляет суть религиозной мудрости.

Процесс отречения от себя (тесно связанный с феноменом любви, о котором еще будет идти речь в следующей главе этой книги) для многих из нас является постепенным, длительным: мы входим в него неравномерно. Одна из форм временного отречения от себя заслуживает специального упоминания, потому что ее практика абсолютно необходима взрослому человеку для эффективного обучения, а тем самым и для эффективного развития его души. Я имею в виду разновидность дисциплины равновесия, которую я называю "операцией со скобками". В сущности, эта операция представляет собой уравновешивание: с одной стороны, есть потребность в устойчивости и самоутверждении, а с другой стороны – потребность в новом знании и большем понимании. Средством такого уравновешивания является временное отречение от себя: нужно, образно говоря, вынести себя за скобки, отодвинуть себя в сторону, чтобы освободить место для внесения в скобки нового материала. Эту дисциплину хорошо описал теолог Сэм Кин в книге "К танцующему Богу":

Второй шаг требует, чтобы я прошел через идиосинкратическое и эгоцентрическое восприятие непосредственного опыта. Полноценное осознание возможно только после того, как я подчинил себе и сбалансировал все остаточные пристрастия и предрассудки собственной истории. Осознание того, что предстает передо мною, состоит из двух усилий внимания: (1) заставить замолчать привычное и (2) пригласить войти странное. Каждый раз, когда я приближаюсь к незнакомому объекту, лицу или событию, я подвергаюсь искушению определить его через призму моих сегодняшних нужд, прошлого опыта и ожиданий на будущее. Если мне необходимо адекватно оценить уникальность новой информации, то я должен достаточно ясно осознать свои прежние предвзятые мнения и типичные эмоциональные искажения и на некоторое время вынести их за скобки, чтобы пригласить странность и новизну в мой перцептуальный мир. Эта дисциплина работы со скобками, уравновешивания, установления тишины требует тонкого и глубокого знания своей души, мужества и честности. Ибо без этой дисциплины каждый момент настоящего оказывается всего лишь повторением чего-то уже виденного или пережитого. Для того чтобы во мне возникла подлинная новизна, чтобы уникальное явление вещей, личностей или событий пустило во мне корни, я должен подвергнуть мое эго децентрализации. (Sam Keen, To a Dancing God, New York: Harper & Row, 1970, p. 28)

Дисциплина вынесения за скобки является самым ярким примером эффективности отречения и дисциплины вообще: отрекаясь, мы выигрываем больше. Самодисциплина – это процесс самообогащения. Боль отречения – это боль смерти, но смерть старого есть рождение нового. Боль смерти – это боль рождения, а боль рождения – это боль смерти. Развить новую и лучшую идею, понимание или теорию для нас означает, что старая идея, понимание или теория должны умереть. В заключительной части поэмы "Путешествие магов" Томас Элиот описывает страдания Трех Мудрецов, отрекающихся от прежнего мировоззрения и принимающих христианство:

Все это было давным-давно, я помню,
И пусть это вновь повторится, но только одно непонятно,
Только одно,
Только вот это: куда нас вела та дорога?
К Рождению? К Смерти?
Конечно, это было Рождение,
Несомненное и очевидное для всех нас.
Мне приходилось видеть рождение и смерть,
Но я подумал, что здесь это что-то другое: это Рождение
Было трудным и мучительным для нас, как Смерть,
Наша смерть.
Мы возвратились к себе, в эти Царства,
Но жить здесь нам невмоготу, в этом старом законе,
Среди чужих нам людей, цепляющихся за своих богов.
И я хотел бы снова умереть.*

Поскольку рождение и смерть представляются всего лишь двумя сторонами одной и той же монеты, то вполне разумным было бы уделить идеям о перевоплощении больше внимания, чем принято на Западе. Мы можем серьезно обсуждать или не обсуждать возможность некоего нового рождения, происходящего одновременно с нашей физической смертью, но, независимо от этого, совершенно очевидно, что эта жизнь представляет собой ряд одновременных смертей и рождений. "Всю свою жизнь человек должен учиться жить, – сказал Сенека две тысячи лет назад, – но, что еще более удивительно, всю свою жизнь человек должен учиться умирать"*.* Очевидно также, что чем дальше идет человек по жизненному пути, тем больше рождений он переживает. И тем больше смертей. Больше радости – и больше боли.

* Т.S.Eliot, The Complete Poems and Plays, 1909-1950 (New York: Harcourt Brace, 1952), p. 69.
** Цитата из Эриха Фромма, "The Sane Society" (New York: Rinehart, 1955).

Здесь возникает вопрос: возможно ли вообще освободиться от эмоциональных страданий в этой жизни? Или, в более мягкой форме: возможно ли развиться духовно до такого уровня сознания, на котором жизненные страдания хотя бы уменьшаются? На этот вопрос необходимо ответить и да, и нет. Да – потому что если страдание полностью принято, то в некотором смысле оно перестает быть страданием. Да – потому что неустанная практика дисциплины ведет к мастерству и духовно развитая личность является мастером – как взрослый человек по отношению к ребенку. То, что для ребенка составляет большую проблему и причиняет ему большую боль, может быть пустяком для взрослого. И наконец, да – потому что духовно развитая личность является, как мы увидим в следующей главе, необычайно любящим существом, а необычайная любовь приносит с собой необычайную радость.

Ответ, однако, гласит также и нет – потому что в мире существует вакуум компетенции, и этот вакуум должен быть заполнен. В мире, отчаянно вопиющем о компетенции, исключительно компетентная и любящая личность не может утаивать свою компетентность, как не может отказать в пище голодному ребенку. Духовно развитые люди, в силу своей дисциплины, мастерства и любви, являются чрезвычайно компетентными людьми и, как таковые, призваны служить миру. Как существа любящие, они отвечают на этот призыв. Поэтому они неизбежно становятся людьми большой силы, хотя мир обычно воспринимает их как людей обыкновенных, так как они используют свою силу спокойно или даже скрыто. Но как бы то ни было, они ее используют, а это невозможно без больших, часто разрушительных страданий. Ведь использовать силу означает принимать решения, а процесс принятия решений с полным осознанием обычно оказывается бесконечно болезненнее, чем принятие решений с ограниченным или притупленным осознанием (последний способ применяется чаще всего, поэтому такие решения в конечном итоге оказываются неправильными).

Представьте себе двух генералов, каждому из которых предстоит решить, посылать ли в бой десятитысячную армию. Для одного из них армия – просто вещь, единица счета личного состава, стратегическое орудие и ничего больше. Для другого армия означает то же самое, но он вдобавок помнит о каждой из десяти тысяч человеческих жизней и о жизнях десяти тысяч семей. Для кого из них решение окажется более легким? Конечно, для генерала с притупленным осознанием – именно потому, что он не выносит боли более глубокого и полного осознания. Возникает искушение воскликнуть: "Да никогда в жизни духовно развитый человек не станет генералом армии!" Но тогда то же самое можно сказать и о президенте корпорации, о враче, учителе, родителе. Всюду приходится принимать решения, влияющие на жизнь других людей. Лучшие из тех, кто принимает решения, – те, кто готовы больше других страдать из-за своих решений, но все же сохраняют способность принимать новые решения. Одной из мер – и, возможно, самой лучшей – для оценки величия человека является способность страдать. И все же великий означает также и радостный. Да, это парадокс. Буддисты как будто не знают о страданиях Будды; христиане забывают о радости Христа. Будда и Христос не были различными людьми. Муки Христа, идущего на крест, и радость Будды, идущего под дерево бо, суть одно и то же.

Таким образом, если вы поставили себе цель избегать боли и страданий, то я бы не советовал вам искать высших уровней сознания или духовного развития. Во-первых, вы не сможете достичь их без страдания. Во-вторых, если уж вы их достигнете, то будете призваны к служению, которое окажется более мучительным или, по крайней мере, потребует от вас больше, чем вы сейчас можете себе представить. Зачем тогда вообще стремление развиваться, можете спросить вы. Если вы задаете этот вопрос, значит, вы, скорее всего, плохо знаете, что такое радость. Возможно, вы найдете ответ, прочитав книгу до конца, а возможно, и нет.

И последнее, что нужно сказать о дисциплине уравновешивания и о ее сущности – отречении: для того чтобы от чего-то отречься, это что-то должно у вас быть. Нельзя отречься от того, чего вы никогда не имели. Если вы отрекаетесь от стремления к выигрышам, притом, что никогда не выигрывали, то остаетесь тем же, чем и были: аутсайдером. Вы должны выковать из себя личность, прежде чем отрекаться от нее. Вы должны развить свое эго, прежде чем вы его потеряете. Все это может звучать элементарно до банальности, но я считаю, что это нужно повторять, потому что знаю многих людей, у которых достаточно воображения, чтобы представлять себе эволюцию, но не хватает воли, чтобы ее осуществить. Они хотят – и думают, что это возможно, – избежать дисциплины и найти легкий, кратчайший путь к святости. Часто они пытаются достичь ее простой имитацией внешних атрибутов святого – уходят в пустыню или изучают плотничье ремесло. Некоторые даже верят, что посредством такой имитации они уже превратились в святых и пророков, и не способны признать, что они все еще дети и стоят перед досадной необходимостью начать от начала и пройти середину.

Я определил дисциплину как систему техник, ориентированных на преодоление боли при конструктивном решении проблем – вместо ухода от этой боли – таким образом, чтобы все жизненные проблемы стали разрешимыми. Я выделил и подробно описал четыре основные техники: отсрочку удовольствия, принятие ответственности, верность правде, или реальности, и уравновешивание. Дисциплина – это система техник, т. е. эти техники тесно взаимосвязаны. В одном действии или поступке человек может использовать сразу две, три или даже все четыре техники, причем их всегда нетрудно отличить одну от другой. Силу, энергию и волю к применению этих техник дает любовь, о чем мы поговорим подробнее в следующей главе. Я не имел намерения дать исчерпывающий анализ дисциплины, и может случиться, что я упустил еще одну или больше основных техник, – хотя вряд ли. Здесь уместно спросить, не являются ли такие процессы, как биологическая обратная связь, медитация, йога и сама психотерапия, техниками дисциплины; по моему мнению, это скорее технические вспомогательные средства, а не основные техники. И, как таковые, они могут быть весьма полезными – но не определяющими. С другой стороны, описанные здесь основные техники – если их практиковать добросовестно и неустанно – сами по себе достаточны для того, чтобы обеспечить ученику восхождение на более высокие духовные вершины.

 
 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова