Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Ольга Тогоева

Шабаш как праздник

(опубликовано: Жизнь как праздник. Интерпретация культурных кодов – 2007 / Сост. В.Ю.Михайлин. Саратов-СПб., 2007) С любезного разрешения автора.

 См. библиография 15 в. - колдовство.

 

          17 октября 1440 г. на уголовном процессе, возбужденном в Нанте против маршала Франции Жиля де Ре[1], священник Эсташ Бланше поведал судьям о своем путешествии в Италию, куда он отправился, чтобы доставить своему господину флорентийского астролога и алхимика Франсуа Прелатти. Дорога, по которой ехал из Бретани Бланше, проходила через Бургундию и Савойю, шла вдоль Женевского озера, пересекала кантоны Шабле и Вале и – через перевал Большой Сен-Бернар – спускалась в долину реки Аосты в Италии.

          Именно здесь, по словам Бланше, как нигде более, пышным цветом расцветали самые разнообразные ереси и колдовство[2], о чем свидетельствовало огромное количество судебных процессов, ведущихся против ведьм и колдунов, – процессов, которые и будут находиться в центре моего внимания. 

          Интерес мой к этим, наиболее ранним ведовским процессам в Европе обусловлен несколькими причинами. Дело в том, что земли, которые упоминал в своих показаниях бретонский священник, – Западные Альпы и романская Швейцария – уже в первой половине XV в. подарили европейской культуре первую полноценную «ученую» концепцию колдовства, включавшую такие хорошо знакомые нам по трудам демонологов XVI-XVII вв. понятия как секта ведьм, заговор ведьм, договор с Дьяволом, а также – понятие шабаша. Именно из этого региона произошли самые ранние демонологические трактаты, здесь состоялись первые процессы, на которых концепция шабаша заняла центральное место как в вопросах судей, так и в показаниях обвиняемых. В других странах Западной (а тем более Восточной) Европы до появления столь детально разработанной «теории» колдовства пришлось ждать еще пятьдесят, сто, а то и двести лет[3]

Возникает закономерный вопрос: почему же именно в романской Швейцарии, а также в прилегающих к ней землях Бургундии и в Дофине концепция шабаша возникла так рано? Этот вопрос всегда интересовал специалистов.

Ответ на него, очевидно, заключается в том, что данный регион стал последним прибежищем сторонников ереси «вальденсов»[4]. Правда, под «вальденсами» здесь понимали вовсе не тех вероотступников, чьи костры полыхали в Аррасе, но местных еретиков, против которых в конце XIV-начале XV в. велась весьма активная борьба[5]. Постепенно эти еретические по сути своей процессы начали «перерастать» в ведовские, что хорошо заметно по изменению характера вопросов, задававшихся обвиняемым, и по их ответам[6]. Именно процессы против «вальденсов», которых судьи не могли с полной уверенностью назвать ни еретиками, ни колдунами, породили в романской Швейцарии, по мнению специалистов, первую волну ведовских процессов, а затем – настоящую охоту на ведьм, растянувшуюся с 30-х гг. XV в. до самого его конца[7].

          В исследованиях, посвященных этим многочисленным процессам, проблема появления и развития концепции шабаша ставится постоянно. Однако решается она на удивление единодушно[8]. Шабаш рассматривается здесь исключительно как «демонологический» концепт, т.е. как явление «ученой» культуры, выдумка судей и теологов, привнесенная извне в «народную» культуру и, следовательно, навязываемая обвиняемым на процессе[9]. Соответственно, взаимодействие заинтересованных в исходе следствия лиц из диалога сторон превращается практически в монолог судей, и идеи самих обвиняемых, их собственное представление о шабаше, их «вклад» в развитие этого понятия не учитывается вовсе[10]. Речь обвиняемых, таким образом, «поглощается» речью судей, и в действие вновь вступает принцип «неполной дискурсивности» Мишеля Фуко[11].

          И все же, как мне представляется, на любом судебном процессе слово в какой-то степени принадлежит не только судьям, но и обвиняемым. С этой точки зрения, более оправданным выглядит подход Карло Гинзбурга с его теорией «зазоров» в материалах судебных процессов – «зазоров», в которых становится заметен диалог участников процесса[12].

          При таком подходе сразу высвечивается главное – а для нас в данном случае самое существенное – отличие «ученой» и «народной» концепций колдовства в отношении к шабашу, в его оценке. Если для судей это действо совершенно неприемлемо и противно, если они оценивают его сугубо негативно, то для обвиняемых практически всегда (за редкими исключениями[13]) шабаш – счастливое событие, радостные воспоминания о котором прорываются в их показаниях. Для них это – праздник, где происходит то, чего «ведьмы» и «колдуны» лишены в обычной жизни, где исполняются заветные желания[14], где царит веселье и вседозволенность.

          Отношение к шабашу как к празднику проявляется уже в терминологии, которой пользуются обвиняемые в своих показаниях. Так, на процессе 1448 г. в Вевё Жаке Дюрье называет сборище своих сообщников «пирушкой» (comestio)[15] и заявляет, что «там можно отлично повеселиться»[16]. А немецкий хронист Ганс Фрюнд, чьи краткие заметки о ведовских процессах, имевших место в диоцезе Сьона в 30-е гг. XV в., принято считать самым ранним средневековым демонологическим сочинением, передает признания местных обвиняемых, которые рассказывали о том, как они «хорошо проводили время» на своих еженедельных собраниях в чужих винных погребах[17].

Конечно, в швейцарских процессах таких выражений встречается не слишком много. Преобладают здесь все же более «научные» определения: «синагога»[18] (указывающее на бесспорное влияние на демонологическую терминологию напряженных отношений, существовавших в этом регионе между христианской и еврейской общинами) или «шабаш». Впрочем, происхождение последнего термина, возможно, также отсылает к понятию «праздник».

Насколько можно судить, впервые термин «шабаш» применительно к сборищу ведьм и колдунов появляется в судебных материалах Парижского Парламента, в записях о процессе, состоявшемся в 1446 г. Некая ведьма, находящаяся в то время в тюрьме епископа Санта, признается, что «на их шабаш много раз являлся черный человек с огромными сверкающими глазами» (т.е. Дьявол)[19]. Латинское «sabbatum» первый раз в в интересующем нас значении используется около 1462 г. в сочинении «Flagellum maleficorum» Пьера Мармориса, описывающего, в частности, встречу ведьм и колдунов «ad demoniaca sabbata»[20].

Существует, однако, выражение «sabbativis noctibus», используемое два раза в синодальных статутах епископа Сен-Мало в 1434 г. Жан-Пьер Буде полагает, что речь в данном случае идет не о «ночах шабаша», но о «веселых праздничных бдениях», происходивших обычно в церквах в ночь с субботы на воскресенье[21]. Это, тем не менее, не мешает предположить, что изначальный смысл термина как праздника (безотносительно его последующего использования) мог быть воспринят и в демонологической литературе, и на собственно ведовских процессах[22].

В действительности о восприятии шабаша как праздника яснее всего свидетельствуют судебные материалы из тех областей Европы, где долгое время отсутствовали любые «ученые» представления о колдовстве, не создавалось никаких демонологических трактатов. Если обратиться, к примеру, к венгерским ведовским процессам, праздничный характер описываемого на них действа становится очевидным. Здесь обвиняемые и свидетели еще в первой половине XVIII в. рассказывают об «удивительных и неповторимых праздниках», на которых им доводилось присутствовать во время встреч ведьм и колдунов, о путешествиях «на край света, чтобы принять участие в больших праздниках», об устройстве этих «больших праздников» в чужих винных погребах и прямо на улицах родных деревень[23].

В этих более «отсталых» регионах «зазор» между «учеными» и «народными» представлениями о шабаше кажется особенно заметным. Возможно, именно поэтому у шабаша здесь нет никакого своего названия – только «встреча» или «праздник». Если сравнить этот материал с определениями, которые даются шабашу в других частях Европы, становится понятно, что его праздничная природа относится к наиболее архаическим[24] представлениям о ведьмах и колдунах и обо всем комплексе явлений, с ними связанных.

          Те же венгерские данные подтверждают, что попытки современных исследователей сотворить из шабаша-праздника еще одну составляющую «ученой» демонологической концепции не слишком состоятельны. Нельзя рассматривать шабаш как аналогию или зеркальное отражение какого-то конкретного праздника или иного торжественного и зрелищного действа, знакомого людям средневековья по повседневной жизни. Вариантов таких «прообразов» в научной литературе предлагается на самом деле достаточно: в шабаше видят и описание свадьбы[25], и «деревенскую пирушку»[26], и карнавал, и праздник в честь урожая[27], и пародию на церковную мессу[28], и пародию на принесение рыцарского оммажа[29]. На мой взгляд, такие точные отсылки к какому-то конкретному образу выглядят не слишком обосновано. Тем более что делается это в достаточной мере по формальным признакам: если на шабаше пируют – значит перед нами описание деревенской пирушки; если речь идет о заключении договора с Дьяволом – значит мы имеем дело с пародией на мессу; если Дьявола целуют в зад – значит обыгрывается ритуал принесения оммажа; если упоминаются сексуальные игры – значит это описание свадебных обрядов.

Впрочем, нужно отметить, что восприятию шабаша как праздника в специальной литературе до сих пор не уделялось особого внимания – возможно, как это ни парадоксально, именно потому, что праздничная природа шабаша не являлась частью «ученой» концепции средневековых демонологов, которая в основном интересует современных историков. Дальше формальной констатации его «соответствия» свадьбе, карнавалу, празднику урожая и т.д. дело не идет. Никто пока не рассматривал шабаш как самостоятельное явление, т.е. с точки зрения праздничной культуры в целом – как явление, не привязанное к определенным событиям, но отсылающее к общим культурным представлениям средневекового общества о себе, о том, как, по каким правилам оно существует.

          Какими неизменными чертами обладало праздничное действо в глазах средневекового человека? Каков был его архетип и каким образом он повлиял на представления о шабаше? Именно на эти вопросы я попытаюсь ответить на материалах процессов, имевших место в романской Швейцарии и в прилегающих к ней областях на протяжении XV в.

 

***

Прежде всего речь должна идти о «внешних» параметрах любого праздничного действа – о пространстве и времени. Ведь у каждого праздника всегда есть начало и конец, он ограничен во времени и происходит на определенной – предназначенной для этой цели – территории, будь то дом конкретного человека, центральная улица города или деревни, или место удаленное, расположенное за границей обжитого пространства.

          Последнее особенно характерно для шабаша, описываемого на швейцарских процессах. В признаниях «ведьм» и «колдунов» чаще всего подчеркивается именно удаленность (и/или неизвестность) места их встреч от ближайших городов и деревень[30], жители которых до поры до времени и не догадываются о творящихся у них под боком преступлениях[31]. Даже конкретные топографические привязки, периодически возникающие в показаниях обвиняемых, насколько можно понять, мало что говорят как им самим, так и их судьям, обычно плохо знакомым с территорией, лежащей за городскими стенами[32]. Так, например, в 1438 г. Эймоне Можета на процессе в Лозанне прямо заявляет о том, что «он не может сказать точно, где они находились, но ему говорили, что это где-то в окрестностях Базеля»[33]. То же происходит на процессе Пьера Шедаля, Франсуазы Барра и Пьеретт Тротта (Шерминьон, 1467 г.), говорящих о встречах «около скал Веркорен», «где-то в лесу Сьерра» или «на лугах близ Ланса»[34]; на процессе Джорданы де Болм (Вевё, 1477 г.), встречавшей своих сообщников «в каком-то месте Молли»[35]; на процессе Жанетт Баратье (Вевё, 1480 г.), упоминающей место «около Кубли»[36]. Единственный раз, когда шабаш происходит в доме одного из обвиняемых (Пьера Шедаля из Шерминьона), встреча заканчивается весьма плачевно: дом разрушается, а ведьмы и колдуны вынуждены искать пристанища подальше от городских стен[37].

          Почему шабаш выносится в этих рассказах за пределы бытового и вообще окультуренного пространства? Чтобы ответить на этот вопрос, следует прежде всего учесть, что описание шабаша на ведовском процессе – выдумка, плод совместного творчества обвиняемых и судей, пусть даже и искренне верящих в существование ведьм и колдунов. Главной задачей судей здесь является доказать реальность существования секты, заговора и примерно наказать виновных. Проблема заключается в том, что кроме признаний подозреваемых у них нет никаких иных доказательств (например, вещественных – с места «преступления», т.е. шабаша). Впрочем, доказательства на ведовском процессе в принципе не слишком нужны. Во-первых, если речь идет об инквизиционном процессе, обвиняемые признаются виновными a priori, и их признаний в данном случае вполне достаточно для вынесения смертного приговора[38]. Во-вторых, судьи сами заинтересованы в отсутствии уточняющих показаний – они не требуют от своих «подопечных» детального рассказа именно потому, что желают придать ему характер страшного. Сделать же шабаш страшным необходимо им для того, чтобы напугать окружающих, заставить их бояться угрозы, от которой спасти их может только суд, имеющий право расследовать подобные преступления и выносить по ним справедливые и неоспоримые решения. Именно неизвестное есть самое страшное: в средние века этот принцип с успехом применяется как раз для подобных, выдуманных преступлений – антропофагии и человеческих жертвоприношений на процессах против евреев, на политико-религиозных процессах начала XIV в. (например, против тамплиеров). Тот же принцип действует и на ведовских процессах[39]. Напротив, для бытовых преступлений (убийства, воровства, детоубийства, гомосексуализма или скотоложества) избыток деталей в описании создает «эффект реальности», что в конечном итоге убеждает окружающих в правильности действий судей[40].

Таким образом, отсутствие описания реального места шабаша – один из непременных элементов «настоящего» ведовского процесса[41]. И проще всего придать этому «празднику» таинственность, исключив его из городского, деревенского, вообще любого обжитого, окультуренного пространства[42]

Важную, возможно, роль играет и то обстоятельство, что к шабашу относятся пока еще как к чему-то удивительному, как к чуду в значении нового, непознанного, которое придавали ему средневековые мыслители. Такое «чудо» часто происходит вдалеке, за пределами ойкумены либо на самой ее границе[43]. Как к чуду относятся современники к появлению на исторической сцене Жанны д’Арк, пришедшей с границы французского королевства, и видят в ней – в зависимости от своих политических симпатий – то святую, то ведьму[44]. Так и шабаш воспринимается поначалу как нечто новое и удивительное, лежащее на границе или за границей обжитого, знакомого мира – там, куда нет доступа обычным людям и куда невозможно добраться, чтобы описать все происходящее в подробностях[45].

          С понятием неизвестного, тайного связано и время проведения шабаша – ночь. Встреча «ведьм» и «колдунов» обычно начинается в полночь[46] и заканчивается с первыми криками петуха[47]. Те же, кто задержался до рассвета, вынуждены возвращаться домой пешком, поскольку с наступлением дня волшебные средства передвижения (метлы, палки, табуретки, черные коты, лошади и прочее) перестают функционировать[48]. Ночь – другое, непривычное для людей средневековья время. Эти часы не предназначены для работы и общения, а потому в какой-то степени это неправильное время: недаром человек, встреченный ночной стражей на улице, автоматически принимается за преступника[49].

Именно поэтому ночь идеально подходит для такого специфического праздника как шабаш. Однако далеко не всякая ночь. В признаниях обвиняемых обычно упоминается два возможных варианта: ночь с понедельника на вторник или с четверга на пятницу[50]. Таким образом, шабаш происходит в будние дни, в то время, когда соседи «ведьм» и «колдунов» даже не помышляют об отдыхе, оставляя свои скромные увеселения на конец недели – на субботу и воскресенье. Такое противопоставление еще больше подчеркивает разницу между любым знакомым средневековому человеку по повседневной жизни празднеством и шабашем – особым, тайным праздником для избранных.

 Вынос места проведения шабаша за пределы обжитого пространства связан также с главной фигурой шабаша – Дьяволом. Низвергнутый в ад Господом, Дьявол оказывается исключенным из человеческого общества, чьи порядки установлены Свыше, ему достается только та территория, которая находится за пределами окультуренного пространства. Недаром именно дикие звери (и насекомые), угрожающие человеку, относятся к т.н. бестиарию Дьявола[51], а сами колдуны, пожирающие человечину, сравниваются с волками[52].

Территория Дьявола – это еще и территория мертвых[53], а потому некоторые ведьмы и колдуны вступают в секту в надежде вновь увидеться со «своими» мертвецами (недавно умершими родными и близкими) и/или облегчить их участь в загробном мире, поучаствовав в шабаше и выполнив приказы Нечистого[54]. Так, Жанетт Баратье рассказывает, что однажды, снедаемая тоской по своим умершим детям, встретила в поле демона в человеческом обличье, обратившегося к ней с такой речью: «Я не знаю, что с тобой случилось, но ты кажешься очень опечаленной потерей детей. Если ты захочешь мне довериться, я покажу тебе твоих детей»[55]. На вопрос Жанетт, что же она должна для этого сделать, демон потребовал отречься от Бога, Богоматери, таинства крещения, святых и всего Божественного, «на что обвиняемая согласилась, за исключением отречения от Богородицы и таинства крещения»[56]

Дьявол, безусловно, глава всей колдовской секты[57]. Об этом прямо говорит Клод Толозан, судья инквизиционного суда Дофине, написавший около 1436 г. cочинение «Ut magorum et maleficiorum errores»: он считает, что для членов секты Дьявол «всемогущий Господь», «Бог ада»[58]. То, что он может находиться сразу в нескольких местах (если предположить, что сразу несколько шабашей происходит в одну и ту же ночь, но в разных регионах), не вызывает у средневековых судей ни тени сомнения. Как представляется, их уверенность в возможности такой, с нашей точки зрения, парадоксальной ситуации базируется на принципе, который Алан Буро называет «христианским монодемонизмом» и который развивает идею евхаристии –  присутствия тела Христова одновременно в разных местах[59].

Где бы, таким образом, ни проходила встреча ведьм и колдунов, Дьявол со своими помощниками-демонами всегда на ней предводительствует[60] и обычно, по замечанию того же Клода Толозана, «сидит на троне»[61]. В этом, собственно, и заключается иерархия шабаша, поскольку все без исключения члены секты полностью ему подчиняются. Среди них самих нет различий (социальных, имущественных или каких-то иных), а потому это – особая, не такая, как в обычной жизни, общественная иерархия. Всего два раза в швейцарских источниках упоминаются различия в положении рядовых участников шабаша. Так, в показаниях Жаке Дюрье в 1448 г. проскальзывает упоминание о выборах «королевы», которой выпадает честь совокупиться с Нечистым[62]. А Ганс Фрюнд в своей хронике туманно сообщает, что ведьм и колдунов в диоцезе Сьона расплодилось в 30-е гг. XV в. так много, что «скоро они смогли бы избрать себе короля»[63]. Однако ни на одном ином процессе речи о социальных различиях внутри «синагоги» не заходит, и есть все основания отнести упоминания о «короле» и «королеве» к «ученым» представлениям о колдовстве, которые постепенно начинают оказывать влияние на показания обвиняемых.

Отсутствие иерархии, равенство всех участников перед всеми – одна из важнейших характеристик шабаша, с точки зрения его изначальной праздничной природы. Равенство всех перед всеми – устойчивый признак любого праздника, выдуманного (как, например, праздника амазонок[64]) или реально существовавшего (например, карнавала)[65]. И участники шабаша в своих судебных показаниях постоянно подчеркивают и развивают эту тему, находя подтверждение своим словам буквально во всем – в описании отношений с самим Дьяволом, участия в застолье, наконец, в рассказах о сексуальных оргиях, где царят полная свобода и вседозволенность. Даже в описании сбора людей на шабаш звучит все та же тема равенства: вход туда совершенно свободный, попасть может любой, стоит только захотеть[66].

 Тема равенства находит выражение на всех этапах шабаша, коих в общем-то не так уж много – всего три, и это неизменное число, своего рода правило.

  Первая часть шабаша, которую хочется назвать «торжественным заседанием», очевидно, в меньшей степени может быть описана в категориях праздничной действительности. Шабаш начинается всегда по одной и той же схеме. Прежде всего это встреча Дьявола с новичками, причины вступления которых в «секту» также можно рассматривать сквозь призму поиска равенства: ими движут либо старая вражда и желание отомстить обидчику[67], либо желание обрести богатство[68]. Затем происходит заключение договора с Дьяволом, принесение обязательного оммажа как новыми, так и старыми членами секты, отчет этих последних о проделанной ими «работе» (т.е. о тех злодеяниях, которые им удалось совершить за прошедшее время), получение новых заданий, а также новых «умений» (слов заговоров, рецептов магических зелий и т.д.) от Дьявола[69]. После чего и начинается собственно праздник – отдых после хорошо сделанного дела.

          Вторая часть шабаша всеми без исключения «ведьмами» и «колдунами» описывается как «пирушка», «банкет», т.е. как совершенно праздничное действо[70]. Здесь много разнообразной еды самого высшего качества: мясо, хлеб и вино никогда не убывают, и все могут есть и пить столько сколько хотят[71]. Подобные рассказы чрезвычайно близки к весьма популярным в средние века описаниям волшебной страны Кокань, края изобилия и счастья[72]. Как и в Кокани, участники шабаша ни в чем не знают недостатка и совершенно равны между собой. Только под нажимом судей (а часто – в результате пыток) в их признаниях появляются указания на антропофагию: детальные описания блюд, приготовленных из мяса убиенных невинных младенцев[73]. В остальном влияние демонологии здесь ощущается мало.

          То же происходит и при описании третьей обязательной части шабаша – сексуальной оргии, которая всегда следует за пиром, но иногда предваряется танцами и музыкой[74]. Дьявол тушит свет (совершенно особого синего цвета, производимый множеством свечей, изготовленных якобы из собачьего кала[75]) и кричит собравшимся: «Совокупляйтесь!»[76]. Именно в этот момент равенство всех участников шабаша становится наиболее очевидно, ибо в сексуальных играх царит полная вседозволенность. В рассказах обвиняемых присутствуют все возможные варианты сексуальных контактов. Любовники совокупляются с любовницами[77], женщины с демонами и с Дьяволом. А поскольку эти последние часто предстают перед собравшимися в виде разнообразных животных, вполне естественно, что скотоложество занимает весьма почетное место в признаниях «ведьм» и «колдунов»[78]. Но и здесь тема равенства всех перед всеми имеет ключевое значение: если в обыденной жизни (и в рядовых уголовных процессах) скотоложество предстает прежде всего уделом мужчин, совокупляющихся с самыми разнообразными домашними животными[79], то на шабаше скотоложеством чаще заняты женщины, ибо именно они являются любовницами и даже «женами» Дьявола и демонов[80]. Впрочем, совокупления женщин с мужчинами, по признанию самих обвиняемых, также часто происходят «как у животных»[81]. На долю мужчин достаются помимо всего прочего и гомосексуальные контакты[82]. Нет, пожалуй, лишь упоминаний о лесбийской любви, которая в принципе, насколько мне известно, не отмечена в средневековых источниках, зато, по мнению анонимного автора «Errores gazariorum», имеются даже инцестуальные связи: отец совокупляется с дочерью, мать с сыном, а брат с сестрой (или с кобылой)[83].

Интересно, какие чувства у участников вызывает подобный разнузданный секс. В судебных материалах, происходящих из Центральной и Восточной Европы, где долгое время отсутствовали демонологические трактаты, отношения с Дьяволом описываются как приносящие радость и удовлетворение. С этой точки зрения, характерно признание одной венгерской обвиняемой, которая заявила на суде, что с Нечистым ей было так хорошо, что она не раздумывая последовала бы за ним в ад, лишь бы продлить удовольствие. Дьявол  в ее показаниях предстает симпатичным молодым человеком, значительно более обходительным, чем обычные мужчины[84].

Столь восторженных характеристик мы не найдем в рассказах швейцарских обвиняемых, хотя и они свидетельствуют о том, насколько охотно все участники шабаша вступают в сексуальные отношения. Ведь секс на шабаше происходит именно ради удовольствия, а вовсе не ради продолжения рода. Да и речь идет об отношениях между любовниками, а не между супругами. Например, Жанетт Баратье называет имя своего любовника, с которым она встречалась исключительно в «синагоге», так что даже не помнила места его обычного проживания[85]. Вообще же только один из обвиняемых – Жан Пезиу из Вевё – говорит, что вынужден был по старости отказаться на шабаше от секса, тогда как все прочие охотно откликнулись на призыв Дьявола[86].

Эта картина всеобщего веселья, как кажется, не слишком радует судей, пытающихся заставить обвиняемых признаться в том, что сексуальные отношения с Дьяволом были для них страшны и неприятны. Они навязывают им свое видение шабаша, свои представления о Нечистом, столь ужасном, что его следует скорее бояться, нежели совокупляться с ним. Влияние «ученого» дискурса чувствуется, например, в показаниях Франсуазы Тротта, которая в 1467 г. рассказывает судьям о куче черной шерсти, которая появляется перед глазами участников шабаша и постепенно превращается в человеческое существо, у которого отсутствуют колени, сломан нос, на голове растут рога, а изо рта вырывается огонь[87]. Как представляется, в то, что подобные явления вообще возможны, не слишком верили даже сами судебные чиновники: во всяком случае, адвокату Франсуазы Бонвен, против которой свидетельствовала Франсуаза Тротта, достаточно было заявить, что с подобным страшилищем в принципе невозможно иметь никаких отношений, тем более сексуальных, – и обвинение было признано несостоятельным[88].

Подобные попытки замещения «народных» представлений о шабаше «учеными» ощущаются, как я пыталась показать выше, в материалах практически любого ведовского процесса. Но в тех, что происходят на территории романской Швейцарии, еще можно проследить обратное влияние: здесь более ранний образ шабаша как праздника, как приятного времяпрепровождения не только присутствует параллельно с мрачной картиной, создаваемой воображением судей, но часто и доминирует над ней.  

Это влияние заметно и по самым первым демонологическим трактатам. Архаическая идея шабаша-праздника сохраняется и в хронике Ганса Фрюнда, и в заметках судьи из Дофине Клода Толозана, и в анонимном трактате «Errores gazariorum», и в «Защитнике дам» Мартина Ле Франка. Да и позднее – в XVI-XVII вв. – она находит свое место во все более устрашающей картине, изображающей тайное сборище опасной секты, которая плетет заговор против всего человечества. Причем, что любопытно, развитие она получает, скорее, как иконографический сюжет, связанный, в частности, с т.н. темой Сатурна[89]. Дьявол предстает здесь под маской римского божества, а ведьмы и колдуны изображаются как его «дети»[90]. Да и шабаш в этот период явственно приобретает некоторые характеристики сатурналий – времени всеобщего равенства, веселья и вседозволенности[91]. Так, вопреки всем усилиям судей, архаические представления о шабаше продлевают себе жизнь, и праздник все продолжается….

Источники

 

1.     AN – Archives Nationales de la France. Serie X – Parlement de Paris. Serie X2 – Parlement criminel. X 2a – Registres criminels.

2.     L’imaginaire du sabbat 1999 – L’imaginaire du sabbat / Edition critique des textes les plus anciens (1430c.-1440c.) reunis par M. Ostorero, A. Paravicini Bagliani, K. Utz Tremp, en coll. avec C. Chene. Lausanne, 1999.

3.     Aymonet Maugetaz – Le proces d’Aymonet Maugetaz d’Epesses, en 1438 / L’imaginaire du sabbat 1999: 339-353.

4.     Catherine Quicquat – Proces de Catherine Quicquat / Ostorero 1995: 237-257.

5.     Errores – Errores gazariorum, seu illorum qui scopam vel baculum equitare probantur / Imaginaire du sabbat 1999: 278-299.

6.     Frund – Frund H. [Rapport sur la chasse aux sorciers et aux sorcieres menees des 1428 dans le diocese de Sion] / Imaginaire du sabbat 1999: 31-45.

7.     Jaquet Durier – Proces de Jaquet Durier alias Costurier / Ostorero 1995: 195-235.

8.     Jeannette Barattier – Proces de Jeannette Barattier / Maier 1996: 224-255.

9.     Jordana de Baulmes – Proces de Jordana de Baulmes / Maier 1996: 334-361.

10. Le Franc – Le Franc M. Le Champion des Dames / Ed. par R. Deschaux. P., 1999. 4 vols.

11. Registre criminel – Registre criminel du Chatelet de Paris du 6 septembre 1389 au 18 mai 1392 / Ed. par H. Duples-Agier. P., 1861, 1864. 2 vols.

12. Tolosan – Tholosan C. Ut magorum et maleficiorum errores / Imaginaire du sabbat 1999: 357-438.

13. Utz Tremp 2000a – Quellen zur Geschichte der Waldenser von Freiburg im Uchtland (1399-1439) / MGH. Quellen zur Geistesgeschichte des Mittelalters / Hrsg. von  K. Utz Tremp. Hannover, 2000. Bd. 18.

 

Литература

 

1.     Гинзбург 2000 – Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М., 2000.

2.     Гинзбург 2004 – Гинзбург К. Колдовство и народная набожность. Заметки об одном инквизиционном процессе 1519 года / Гинзбург К. Мифы – эмблемы – приметы. Морфология и история. М., 2004. С. 19-50.

3.     Колязин 2002 – Колязин В. Ф. От мистерии к карнавалу. Театральность немецкой религиозной и площадной сцены раннего и позднего средневековья. М., 2002.

4.     Крылов 2001 – Крылов П. В. Образ Жанны д’Арк в сознании ее современников. СПб., 2001 (на правах рукописи).

5.     Реутин 1996 – Реутин М. Ю. Народная культура Германии. М., 1996.

6.     Тогоева 2006 – Тогоева О. И. «Истинная правда». Языки средневекового правосудия. М., 2006.

7.     Acta Ethnographica Hungarica 1991-1992 – Acta Ethnographica Hungarica. 1991-1992. Vol. 37. N 1-4. Special issue: Witch Beliefs and Witch-hunting in Central and Eastern Europe.

8.     Andennmatten, Utz Tremp 1992 – Andennmatten B., Utz Tremp K. De l’heresie a la sorcellerie: l’inquisiteur Ulric de Torrente OP (vers 1420-1445) et l’affermissement de l’inquisition en Suisse romande // Zeitschrift fur Schweizerische Kirchengeschichte. 1992. Bd. 86. S. 69-119.

9.     Audisio 1989 – Audisio G. Les Vaudois. Naissance, vie et mort d’une dissidence (XIIe-XVIe siecles). Turin, 1989.

10. Aux sources du sabbat 2002 – Anheim E., Boudet J.-P., Mercier F., Ostorero M. Aux sources du sabbat. Lectures croisees de “L’imaginaire du sabbat / Edition critique des textes les plus anciens (1430c.-1440c.)” // Medievales. 2002. N 42. P. 153-176.

11. Biesel 1993 – Biesel E. Les descriptions du sabbat dans les confessions des inculpes lorrains et trevirois / Le sabbat des sorciers 1993: 183-197.

12. Binz 1997 – Binz L. Les debuts de la chasse aux sorcieres dans le diocese de Geneve // Bibliotheque d’Humanisme et Renaissance. 1997. T. 59. № 3. P. 561-581.

13. Boureau 1992 – Boureau A. Un seul diable en plusieurs personnes / Houdard 1992: 5-25.

14. Boureau 2003 – Boureau A. Satan heretique: l’institution judiciaire de la demonologie sous Jean XX // Le Diable en proces 2003: 17-46.

15. Bylina 1991-1992 – Bylina S. Magie, sorcellerie et culture populaire en Pologne aux XVe et XVIe siecles // Acta Ethnographica Hungarica 1991-1992: 173-190.

16. Chauou 1995 – Chauou A. La religion souterraine a Saint-Malo en 1434 // Annales de Bretagne et des Pays de l’Ouest. 1995. T. 102/2. P. 107-112.

17. Chiffoleau 1990 – Chiffoleau J. Dire l’indicible. Remarques sur la cathegorie du nefandum du XIIe au XVe siecle // AESC. 1990. № 2. Р. 289-324.

18. Clark 1993 – Clark S. Le sabbat comme systeme symbolique: significations stables et instables // Le sabbat des sorciers 1993: 63-74.

19. Cohn 1976 – Cohn N. Europe’s Inner Demons. St.Albama, 1976.

20. Croix 1997 – Croix A. Sabbat et fest noz // Melanges Michel Vovelle. Societes, mentalite, culture, France (XVe-XXe siecles). Aix-en-Provence, 1997. P. 155-162.

21. Delumeau 1967 – Delumeau J. La mort des pays de Cocagne. P., 1967.

22. Le Diable en proces 2003 – Le Diable en proces. Demonologie et sorcellerie a la fin du Moyen Age // Medievales. 2003. N 44 special.

23. Dierkens 1995 – Dierkens A. Reflexions sur le miracle au haut Moyen Age / Miracles, prodiges et merveilles au Moyen Age. XXVe Congres de la S.H.M.E.S. (Orleans, juin 1994). P., 1995. P. 9-25.

24. Dubost 1993 – Dubost F. La pensee de l’impensable dans la fiction medievale / Ecriture et modes de pensee au Moyen Age (VIIIe-XVe siecles) / Etudes rassemblees par D.Boutet et L.Harf-Lancner. P., 1993. P. 47-68.

25. Duval 1999 – Duval F. Jean Tinctor, auteur et traducteur des “Invectives contre la secte de vauderie” // Romania. 1999. T. 117. P. 186-217.

26. Early Modern Europeen Witchcraft 1990 – Early Modern Europeen Witchcraft: Centres and Peripheries / B. Ankarloo, G. Henningsen ed. Oxford, 1990.

27. Ginzburg 1966 – Ginzburg C. I benandanti. Richerche sulla stregoneria e sui culti agrari tra Cinquecento e Seicento. Torino, 1966.

28. Ginzburg 1989 – Ginzburg C. Storia notturna. Una decifrazione del sabba. Torino, 1989.

29. Henningsen 1990 – Henningsen G. “The Ladies from Outside”: An Archaic Pattern of the Witches’ Sabbath / Early Modern Europeen Witchcraft 1990: 191-215.

30. Herzig 2003 – Herzig T. The Demons’ Reaction to Sodomy: Witchcraft and Homosexuality in Gianfrancesco Pico della Mirandola’s “Strix” // Sixteenth Century Journal. 2003. T. 34. N 1. P. 53-72.

31. Houdard 1992 – Houdard S. Les sciences du diable: 4 discours sur la sorcellerie, XV-XVII siecles. P., 1992.

32. Klaniczay 1990 – Klaniczay G. Hungary: The Accusations and the Universe of Popular Magic / Early Modern Europeen Witchcraft 1990: 219-255.

33. Klaniczay 1991-1992 – Klaniczay G. Witch-hunting in Hungary: Social or Cultural Tensions? // Acta Ethnographica Hungarica 1991-1992: 67-91.

34. Klaniczay 1993 – Klaniczay G. Le sabbat raconte par les temoins des proces de sorcellerie en Hongrie / Le sabbat des sorciers 1993: 227-346.

35. Klibansky, Panofsky, Saxl 1989 – Klibansky R., Panofsky E., Saxl F. Saturne et la melancholie. Etudes historiques et philosophiques: nature, religion, medicine et art. P., 1989.

36. Kristof  1991-1992 – Kristof I. “Wise women”, Sinners, and the Poor: The Social Background of Witch-hunting in a 16th -18th century Calvinist City of Eastern Hungary // Acta Ethnographica Hungarica 1991—1992: 93-119.

37. Levack 1987 – Levack B.P. The Witch-hunt in Early Modern Europe. L.; N.-Y., 1987.

38. Maier 1996 – Maier E. Trente ans avec le diable. Une nouvelle chasse aux sorciers sur la Riviera lemanique (1477-1484). Lausanne, 1996.

39. Maier, Ostorero, Utz Tremp 1997 – Maier E., Ostorero M. Utz Tremp K. Le pouvoir de l’inquisition / Les pays romands au Moyen Age / Sous la dir. de A.Paravicini Bagliani, J.-P.Felber, J.-D.Morerod, V.Pasche. Lausanne, 1997. P. 247-258.

40. Max 1993 – Max F. Les premieres controverses sur la realite du sabbat dans l’Italie du XVIe siecle (Samuel de Cassini et Vincente Dodo (1505-1507), Gianfrancesco Ponzinibio et Bartolomeo Spina (1520-1525) / Le sabbat des sorciers 1993: 55-62.

41. Mercier 2003 – Mercier F. Un trompe-l’oeil malefique: L’image du sabbat dans les manuscrits enlumines de la cour de Bourgogne  (A propos du “Traite du crisme de Vauderie” de Jean Taincture, vers 1460-1470) /  Le Diable en proces 2003: 97-115.

42. Modestin 1999 – Modestin G. Le diable chez l’eveque. Chasse aux sorciers dans le diocese de Lausanne (vers 1460). Lausanne, 1999.

43. Muchembled 1979 – Muchembled R. La sorciere au village (XVe-XVIIIe siecles). P., 1979.

44. Muchembled 1987 – Muchembled R. Sorcieres, justice et societe aux XVIe et XVIIe siecles. P., 1987.

45. Muchembled 1990 – Muchembled R. Satanic Myths and Cultural Reality / Early Modern Europeen Witchcraft 1990: 139-160.

46. Ostorero 1995 – Ostorero M. “Folatrer avec les demons”. Sabbat et chasse aux sorciers a Vevey (1448). Lausanne, 1995.

47. Ostorero 2003 – Ostorero M. Un predicateur au cachot: Guillaume Adeline et le sabbat // Le Diable en proces 2003: 73-95.

48. Paravy 1981 – Paravy P. Faire croire. Quelques hypotheses de recherche basees sur l’etude des proces de sorcellerie du Dauphine au XVe siecle / Faire croire. Modalites de la diffusion et de la reception des messages religieux du XIIe au XVe siecle. Rome, 1981. P. 119-130.

49. Paravy 1993 – Paravy P. De la chretiente romaine a la reforme en Dauphine. Rome, 1993.

50. Pfister 1997 – Pfister L. L’enfer sur terre. Sorcellerie a Dommartin (1498). Lausanne, 1997.

51. Pocs 1991-1992 – Pocs E. The Popular Foundations of the Witches’ Sabbath and the Devil’s Pact in Central and Southeastern Europe // Acta Ethnographica Hungarica 1991—1992: 305-370.

52. Pocs 1998 – Pocs E. Between the Living and the Dead. A Perspective on Witches and Seers in the Early Modern Age. Budapest, 1998.

53. Rubin 1991 – Rubin M. Corpus Christi: The Eucharist in Late Medieval Culture. Cambridge, 1991.

54. Le sabbat des sorciers 1993 – Le sabbat des sorciers en Europe: XVe-XVIIIe siecles / Textes reunis par N.Jacques-Chaquin, M.Preaud. Grenoble, 1993.

55. Salvat 1982 – Salvat M. Amazonia: Le Royaume de Femmenie / La representation de l’Antiquite au Moyen Age. Actes du Colloque des 26, 27 et 28 mars 1981 / Publies par D.Buschinger et A.Crepin. Wien, 1982. P. 229-241.

56. Sansy 2000 – Sansy D. Bestiaire des juifs, bestiaire du Diable // Micrologus. Natura, scienze e societa medievali. 2000. T. 8: Il mondo animale. P. 561-579.

57. Schweizerische Zeitschrift fur Geschichte 2002 – Schweizerische Zeitschrift fur Geschichte. 2002. Vol. 52. N 2: Hexen, Herren und Richter.

58. Strobino 1996 – Strobino S. Francoise sauvee des flammes? Une valaisane accusee de sorcellerie au XVe siecle. Lausanne, 1996.

59. Tarayre 1999 – Tarayre M. Miracula et mirabilia chez Vincent de Beauvais. Etude de concepts // Moyen Age. 1999. № 2. P. 367-413.

60. Togoeva 2007 – Togoeva O. Lieux du memoire. Le pouvoir judiciaire a Reims en 1431 / Bilder der Macht in Mittelalter und Neuzeit. Byzanz – Okzident – Russland / Hg. von O.G.Oexle, M.Boitsov (Veroffentlichungen des Max-Planck-Instituts fur Geschichte, Bd. 226). Gottingen, 2007. S. 461-474.

61. Ullmann 1988 – Ullmann W. Law and Juridiction in the Middle Ages. L., 1988.

62. Utz Tremp 2000b – Utz Tremp K. Les vaudois de Fribourg (1399-1430): etat de recherche // Revue de l’histoire des religions. 2000. T. 217. N 1. P. 121-138.

63. Utz Tremp 2000c – Utz Tremp K. Die Waldenserinnen von Freiburg im Uchtland (1399-1430). Quellenkritische Beobachtungen zum Anteil der Frauen an den spatmittelalterlichen Haresien // Freiburger Geschichtsblatter. 2000. Bd. 77. S. 7-26.

64. Vaultier 1965 – Vaultier R. Le folklore pendant la guerre de Cent ans d’apres les lettres de remission du Tresor des Chartes. P., 1965.

65. Zika 1993 – Zika C. Les parties du corps, Saturne et le cannibalisme: representations visuelles des assemblees des sorcieres au XVIe siecle / Le sabbat des sorciers 1993 : 389-418.

 


[1] Подробнее о процессе Жиля де Ре: [Тогоева 2006: 182-221].

[2] «Cum iste testis eidem Egidio refferret qualiter, eundo et redeundo per Burgondie et Sabaudie ad curiam romanam, quod plures hereses erant in illis partibus pululate, unde iste testis viderat et audierat plures vetulas fuisse suspensas propter hujusmodi yereses, et presertim quia invocationes demonum faciebant» [L’imaginaire du sabbat 1999: 7].

[3] Самый, пожалуй, известный демонологический трактат «Молот ведьм» был опубликован в Страсбурге в 1486 г. Практически сразу он был переиздан в Лионе, Венеции и Париже, а также почти во всех городах Рейнской области. См.: [Houdard 1992: 27]. Один из наиболее важных французских трактатов – «Демономания ведьм» Жана Бодена – появился только в 1580 г. [Ibidem: 57]. Что же касается стран Центральной и Восточной Европы, то, например, в Польше идеи демонологов получили развитие только в XVII в. (когда здесь был переведен и издан «Молот ведьм») [Bylina 1991-1992]. А в Венгрии даже в XVII-XVIII вв. отсутствовали какие бы то ни было сочинения демонологов [Kristof 1991-1992].

[4] [Aux sources du sabbat 2002: 155-156].

[5] Подробнее о различиях между двумя еретическими учениями: [Audisio 1989: 77-80; Duval 1999].

[6] Материалы этих последних еретических (или самых ранних ведовских) процессов были в полном объеме опубликованы совсем недавно: [Utz Tremp 2000a]. О постепенной трансформации этих процессов в ведовские см.: [Andennmatten, Utz Tremp 1992; Utz Tremp 2000b; Utz Tremp 2000c].

[7] Ведовские процессы XV в., имевшие место в романской Швейцарии, хорошо изучены. Публикацию материалов и их анализ см.: [Ostorero 1995; Maier 1996; Strobino 1996; Binz 1997; Pfister 1997; Modestin 1999].  

[8] Cм., например: [Ostorero 1995: 169-182; Strobino 1996: 73-90; Maier, Ostorero, Utz Tremp 1997].

[9] Таким образом, современные исследователи ведовских процессов опираются в своем анализе на идеи, сформулированные уже весьма давно Робером Мушамбле, Норманом Коном и Брайаном Леваком: [Cohn 1976; Muchembled 1979; Muchembled 1987; Levack 1987].

[10] Такой подход свойственен не только швейцарской историографии, но и, к примеру, работам по французскому Дофине [Paravy 1981; Paravy 1993]. См. также статьи, опубликованные в специальном выпуске журнала: [Schweizerische Zeitschrift fur Geschichte 2002].

[11] Подробнее о таком принципе анализа судебных материалов: [Тогоева 2006: 9-13].

[12] См., например: «Между вопросами обвинителей и ответами обвиняемых все время наблюдалась какая-то нестыковка, которую никак нельзя было объяснить ни обстоятельствами дознания, ни даже пыткой: и именно через эту трещину открывался подход к глубинному слою ничем не потревоженных народных верований» [Гинзбург 2000: 37]. См. также: [Гинзбург 2004; Ginzburg 1966; Ginzburg 1989]. Развитие этих идей на материалах ведовских процессов, имевших место в самых разных регионах Европы, см.: [Acta Ethnographica Hungarica 1991-1992; Klaniczay 1990; Klaniczay 1993; Henningsen 1990; Pocs 1998].

[13] Иллюстрацией здесь может служить история некоего Эймоне Можета из Эпесса, арестованного по подозрению в колдовстве в 1438 г. На допросе он поведал своим судьям, что на шабаш попал совершенно случайно, вернее, по настоянию своего отца, давнего и верного члена секты. Сам Эймоне полностью раскаивался в содеянном, особенно упирая на то, что действовал по принуждению. Этим раскаянием, в частности, объясняется относительно мягкий приговор (пожизненное тюремное заключение вместо смертной казни), а также – крайне негативный образ шабаша, созданный Эймоне. Материалы процесса см.: [Aymonet Maugetaz].

[14] Как пишет в своем «Защитнике дам», созданном в 1441-1442 гг., Мартин Ле Франк, на шабаше Дьявол исполняет все желания своих адептов: «Mais a tous ceulx qui consentir / Vouloient a tous ses plaisirs, / Il promettoit sans riens mentir / Le comble de tous leurs desirs» [Le Franc: 17485-17488]. 

[15] «Et fuerunt presentes in comestione…» [Jaquet Durier: 224].

[16] «Nos erimus bene recepti isto sero» [Jaquet Durier: 208].

[17] «Und kamen denn zesamen in der luten kellre, da der beste win inne waz; da lepten sy dann wol und furen aber dann, dar sy wolten» [Frund: 34].

[18] См., например: «Sed tamen ipsam non vidit in dicta synagoga, sed solum perpendit ex verbis, que dicta Marguereta sibi dixerat» [Utz Tremp 2000a: 372 (процесс Ангиллы Перроте, 1430 г.)]; «Et ultra dixit, debite interrogata, quod antiquitus synagoga seu conventicula eorum tenebatur in domo illius de Murten» [Ibidem: 341  (допрос Бруны, супруги Хенсли фон Праромана, 1430 г.)].

[19] «Confessa que a leur sabbat venoit aucunes foiz un gros homme noir a gros yeux estinceles». – [AN: X 2a 24, f. 114-115 (avril 1446)].

[20] [Aux sources du sabbat 2002: 161].

[21] [Ibidem].

[22] Дискуссию по этому вопросу см.: [Chauou 1995; Croix 1997].

[23] Подробнее см.: [Klaniczay 1993: 229, 234, 236, 238, 242].

[24] Габор Кланицай относит праздничную природу шабаша к «морфологическим элементам» его описания: [Klaniczay 1993: 234].

[25] [Biesel 1993; Vaultier 1965: 9, 23-27].

[26] [Biesel 1993].

[27] [Klaniczay 1991-1992].

[28] [Clark 1993; Muchembled 1990; Aux sources du sabbat 2002: 162, 167-175].

[29] [Pfister 1997: 156].

[30] Уже на самых ранних процессах «вальденсов» во Фрайбурге подчеркивается таинственность и секретность их сборищ: «Tunc revelavit sibi secreta dicte secte»  [Utz Tremp 2000a: 321 (процесс Ангиллы фон Кристансберг, 1430 г.)]; «Adonques preiast ly dicte Anguille a la Surera que elle lo volist tenir secreit» [Ibidem: 327 (допрос Берты Сурер, 1430 г.)]. Та же ситуация наблюдается и на более поздних, уже ведовских процессах. Об этом прямо говорит в 1484 г. Антуан де Вернекс, который подробно описывает способ передвижения на шабаш, но заявляет, что само место его проведения ему неизвестно [Maier 1996: 145-146, 148]. А Пьер Менетрей в 1498 г. просто сообщает, что собирались его сообщники «подальше от человеческих глаз» [Pfister 1997: 109-129].

[31] Так, на процессах, имевших место в Вевё в 1448 г., только одна обвиняемая дает показания о том, где именно происходили встречи членов «секты». Все остальные обходят этот вопрос молчанием [Ostorero 1995]. Та же история повторяется на процессах 1477-1484 гг. [Maier 1996]. Из трех человек, осужденных за колдовство в 1498 г. в Во, ни один не называет точного места их встреч [Pfister 1997].

[32] Об особенностях восприятия городской и не-городской территории, присущего представителям средневековой судебной власти, подробнее см.: [Togoeva 2007].

[33] «Sed vere nesciret dicere locum ad quem iverunt, nisi quod dicebant illi qui ibi aderant quod erant prope Basileam» [Aymonet Maugetaz: 346].

[34] [Strobino 1996: 123-135].

[35] «Item in quodam loco vocato En laz Mollyt» [Jordana de Baulmes: 361].

[36] «Eandem Johannetam delatam eundem demon in quodam loco vocato Apud Escubly» [Jeannette Barattier: 230].

[37] [Strobino 1996: 77, 125].

[38] Об особенностях инквизиционного процесса см.: [Ullmann 1988].

[39] Подробнее об этих процессах см.: [Chiffoleau 1990].  Как сказано в преамбуле к приговору по делу Жанетт Баратье: «Ты совершила еще многие ужасные преступления, о которых страшно слушать и которые лучше обойти молчанием (et auditu aborrenda crimina que pro meliori subticentur)…»[Jeannette Barattier: 248].

[40] Подробнее см.: [Тогоева 2006: 93-121].

[41] Как представляется, принцип неназванности характерен не только для письменных документов по истории средневекового колдовства, но и для иконографических свидетельств. В XV в. изображения шабаша практически отсутствуют, что, по мнению Ф. Мерсье, также связано с таинственностью, окружавшей в сознании современников это действо [Mercier 2003].

[42] Как, впрочем, и жилища самих «ведьм», которые очень часто расположены на окраине селения или за его пределами.

[43] О неясном, непостижимом для человека характере чудесного см., например: [Dubost 1993; Dierkens 1995; Tarayre 1999].

[44] [Крылов 2001].

[45] О восприятии шабаша как чуда еще в начале XVI в. свидетельствует, в частности, трактат Самюэля Кассини (1505 г.). Итальянский автор доказывает несостоятельность демонологической концепции «от противного»: поскольку Дьявол, пишет он, не способен совершать чудеса и переносить людей на шабаш, рассказы о нем – не более чем выдумка, иллюзия, в которую верят лишь старики, сумасшедшие, слабоумные и необразованные люди. Подробнее о трактате Кассини см.: [Max 1993].

[46] Это время называют, к примеру, Катерина Кика в 1448 г. [Catherine Quicquat: 251], Клод Боше и Джордана де Болм в 1477 г. [Maier 1996: 41-57; Jordana de Baulmes: 357], Пьер Менетрей в 1498 г. [Pfister 1997: 155-172].

[47] О пении петуха как о сигнале к окончанию сборища упоминает, к примеру, Антуан де Вернекс [Maier 1996: 101].

[48] Клод Боше рассказывает, что обычно добирался на шабаш на черной лошади [Maier 1996: 41]. Джордана де Болм подробно описывает использование в тех же целях метлы, на которую была надета табуретка [Jordana de Baulmes: 357]. На трехногой табуретке (но уже без метлы) путешествуют, согласно их показаниям в 1467 г., Пьер Шедаль, Франсуаза Барра и Пьеретт Тротта [Strobino 1996: 75]. А вот Антуан де Вернекс заявляет, что для прибытия на шабаш никакими подручными средствами он не пользовался, зато произносил магическую формулу «Vaz, de part de diable, vaz» – и сразу же оказывался на месте [Maier 1996: 89]. 

[49] [Тогоева 2006: 18-19].

[50] Об этом говорит, к примеру, Жаке Дюрье: «Item interrogatus quantis vicibus et quibus diebus ibant ad synagogam, qui delatus respondit quod ipsi ibant bis in septimana, videlicet die lune et die iovis» [Jaquet Durier: 228]. Та же ситуация наблюдается и на французских ведовских процессах, где судьи уверены, что «такие люди обычно летают на метлах по четвергам»: «Telz gens avoient acoutusme de chevaucher le balay le jeudi». – [AN: X 2a 22. F. 171v].

[51] О бестиарии Дьявола см.: [Sansy 2000].

[52] «Item de et super eo quod ipse Jaquetus inquisitus in ipsa sinagoga et congregatione hereticorum pluries more lupino comedit et devoravit carnem humanam» [Jaquet Durier: 219] (курсив мойО.Т.). Согласно признаниям Антуана де Вернекса, Дьявол и сам является своим адептам в виде волка [Maier 1996: 100]. Интересно, что в Центральной и Восточной Европе Дьявола называли «пастухом волков», т.е. хозяином дикого мира [Pocs 1991-1992].

[53] Недаром в булле Иоанна XXII Super illius Saecula (1326/1327 г.), посвященной преследованию ведьм и колдунов представителями Инквизиции, говорится о том, что виновные в колдовстве «вступают в отношения со смертью и заключают договор с адом»: «Quod cum morte fedus ineunt et pactum faciunt cum inferno» [Boureau 2003: 19]. Шабаш связан с миром мертвецов и в показаниях обвиняемых в странах Центральной Европы [Pocs 1991-1992: 342].    

[54] По мнению Клода Толозана, судьи инквизиции в Дофине, ведьмы и колдуны могут общаться с мертвецами и получать от них ответы на свои вопросы: «Se ab hominibus vocari divinos et a mortuis recipere responsa» [Tolosan: 401].

[55] «Demone sibi apparente in specie hominis, qui dicit: “Tu habes nescio quid et magnam melenconiam de tuis liberis qui deffuncti sunt. Si tu velis michi credere, ego tibi monstrabo liberos tuos”» [Jeannette Barattier: 234].

[56] «Que Johanneta delata respondit: “Quid vis, ut faciam?” Qui demon respondit: “Quod tu credas michi et quod tu negas Deum creatorem tuum, beatam Virginem Mariam…, sanctum baptisma, sanctos et sanctas Dei et omnia que Dei sunt”. Que delata contenta fuit abnegate omnia preter beatam Virginem Mariam et sanctum baptisma» [Ibidem: 234-236].

[57] На процессах против швейцарских «вальденсов» Дьявола называют проповедником для членов секты: «Quis est ille predicator, qui ista predicat? Deberet esse aliquis diabolus» [Utz Tremp 2000a: 563 (допрос Греды, супруги Томаса Лопера, 1430 г.)]. Сами же «вальденсы» являются уже проповедниками Дьявола: «Possunt esse predicatores diaboli» [Ibidem: 565 (допрос Катарины, супруги Роле Бюлена, 1430 г.)].

[58] «Insuper imponit sibi nomen ad votum, cognominando se dyabolus, ipsisque presignifficando quod est dyabolus Inferni et omnipotens et deus» [Tolosan: 366]. «Ipsum adorando, tamquam deum infernalem» [Ibidem: 400].

[59] [Boureau 1992: 14-15]. О средневековой интерпретации таинства причастия как присутствия тела Христова повсеместно см.: [Rubin 1991].

[60] Главенство Дьявола на шабаше подтверждается, в частности, тем, что он первым совокупляется с понравившимися ему адептами, а уже затем к сексуальным играм допускаются все прочие: «Et postmodum habitabant, primo magister sinagoge habitabat cum ipsa, antequam alii et post eum alii homines» [Catherine Quicquat: 252].

[61] «Et ibidem est maior dyabolus et princeps provincie cui, sedenti in cathedra» [Tolosan: 368].

[62] «Et fuerunt presentes in comestione Alexia de Lestra que erat regina» [Jaquet Durier: 225].

[63] «Und wz ir als worden, das sy meintent, mochtten sy noch ein jare gerichssnet han, so woltten sy einen kung haben uffgeworffen under inen selben» [Frund: 43].

[64] См., например: [Salvat 1982].

[65] См., к примеру: [Реутин 1996; Колязин 2002].

[66] Поэтому, например, в показаниях Эймоне Можета упоминается, что на шабаше собиралось больше ста человек [Aymonet Maugetaz: 347]. А Гийом Аделин, чей процесс проходил в 1453 г. в Эвро (Франция), говорит и вовсе об 1 миллиарде участников [Ostorero 2003: 73]. 

[67] О мести как о побудительном мотиве вступления в секту упоминается в показаниях Клода Боше [Maier 1996: 41], Изабель Пера, Пьера Менетрея [Pfister 1997: 69, 109], Жаке Дюрье [Jaquet Durier: 199].

[68] О жажде богатства говорят Жан Пезиу, Антуан де Вернекс [Maier 1996:61, 89], Маргарит Дизерен [Pfister 1997: 89]. Любопытно, что ту же причину – «получить навечно аллод в раю» – называет один из членов секты «вальденсов» в 1430 г.: «Et quod sibi volebat mediantibus istis et aliis bonis per eum factis sibi acquirere unum perpetuum allodium in paradiso» [Utz Tremp 2000a: 365 (допрос Берты, супруги Ричарда фон Маггенберга)]. Те же причины – желание обладать богатством, могуществом и иметь возможность заставить страдать своих врагов – называет в своей хронике Ганс Фрюнд [Frund: 33].  

[69] Наиболее подробные описания встречи с Дьяволом на шабаше см. в материалах процессов Клода Боше, Антуана де Вернекса [Maier 1996: 41-57, 89-101], Катерины Кика [Catherine Quicquat: 237-257].

[70] Анонимный автор трактата «Errores gazariorum», созданного в 30-е гг. XV в., с негодованием замечает, что вступление новичков в секту «празднуется на самом что ни на есть непотребном банкете»: «Hiis peractis, omnes illius secte pestifere festinantes letantur de adventu novi heretici, commedentes que apud illos suntconvivioque sceleratissimo sic peracto…» [Errores: 290] (курсив мой – О.Т.).

[71] Джордана де Болм, в частности, упоминает о достаточном для всех количестве еды и питья: «Item interrogata si comedebant satis, dixit quod satis comedebant et bibebant» [Jordana de Baulmes: 356]. Гийом Аделин вообще считает, что желание до отвала наесться и напиться для многих является единственной причиной вступления в секту [Ostorero 2003: 73]. Образ изобилия на шабаше присутствует также у Клода Толозана: «Oppinantur eciam tales infideles ibidem comedere et bibere sine diminuncione aliquando» [Tolosan: 368]. И у Мартина Ле Франка: «Aulx aultres les danses plaisoient / Et aux pluiseurs mengier et boire. / La en habondance trouvoient / De tout plus qu’on ne porroit croire» [Le Franc: 17477-17480].

[72] Подробнее о стране Кокань: [Delumeau 1967].

[73] О «сладком» мясе сваренных младенцев упоминают не все, но многие из швейцарских обвиняемых: Клод Боше, Жан Пезиу, Антуан де Вернекс [Maier 1996: 57, 68, 90], Пьер Менетрей [Pfister 1997: 129], Жаке Дюрье [Jaquet Durier: 219, 223].

[74] О танцах на шабаше рассказывает, например, Катерина Кика: «Item magis dixit et sponte confessa fuit quod quando ipsi fuerunt cenati tripudiaverunt, et quod erant ibidem tum plures vurpes et cati» [Catherine Quicquat: 252]. О танцах пишет и Мартин Ле Франк: «Aulx aultres les danses plaisoient» [Le Franc: 17477].

[75] «Dixit et sponte confessa fuit quod se videbant mediantibus quibusdam parvis candelis lumen emictentibus obscurum ad modum aque que exit de fimo, et sunt ille candele ad modum stercoris canis» [Catherine Quicquat: 250].

[76] «Postquam satis ad libitum tripudiaverunt, diabolus qui tunc presidet, clamat, lumen extinguendo: “Mestlet, mestlet”» [Errores: 290]. Тот же призыв фигурирует в показаниях Пьера Менетрея [Pfister 1997: 112].

[77] Имена своих любовников называют на допросах Антуан де Вернекс и Жанетт Баратье [Maier 1996: 91, 326].

[78] О нем упоминают Пьер Менетрей [Pfister 1997: 109-129], Катерина Кика [Catherine Quicquat: 253], Жанетт Баратье [Jeannette Barattier: 232], Перрисон Гаппи [Modestin 1999: 110]  и многие другие.

[79] Несколько таких дел конца XIV в. см.: [Registre criminel: I, 93-112, 184-189, 225-231, 555-567; II, 264-274].

[80] О «женщине замужем за Дьяволом» пишет Мартин Ле Франк: «…O Dieu, quel horreur! / Vray Dieu, que la couple est notable! / O vray Dieu, Jhesus, quel erreur! / La femme est mariee au dyable!» [Le Franc: 17533-17536].

[81] Например, Джордана де Болм говорит: «Et hoc facto, homines habitant cum mulieribus more brutorum, videlicet per ultra naturam» [Jordana de Baulmes: 356] (курсив мойО.Т.). См. также: «…prout animalia faciebant, videlicet per retro» [Jeannette Barattier: 236] (курсив мойО.Т.).

[82] О гомосексуальных контактах на шабаше говорят, к примеру, Эймоне Можета [Aymonet Maugetaz: 349] и Гийом Аделин [Ostorero 2003: 73]. Интересно, что в специальной литературе полностью отрицается существование описаний гомосексуальных контактов в материалах ведовских процессов вплоть до XVI в. [Herzig 2003].

[83] «Cuius vocem postquam audiunt, simul carnaliter coniuguntur solus cum sola vel solus cum solo, et aliquando pater cum filia, filius cum matre, frater cum sorore et equo, ordine nature minime observato» [Errores: 290].

[84] [Klaniczay 1990: 253].

[85] «Et dicit quod ipsa delata habebat amasium suum in dicta synagoga vocatum Johannem Boyt, non recordatur de loco sue habitationis» [Jeannette Barattier: 236].

[86] [Maier 1996: 68].

[87] [Strobino 1996: 127]. Похожий образ встречается и в покаянных признаниях Эймоне Можета. Его Дьявол из черного человека сначала превращается в большую лампу, наполненную черным маслом, а затем – в черного же кота [Aymonet Maugetaz: 347].

[88] [Ibidem: 82-90].

[89] О теме Сатурна см. подробнее: [Klibansky, Panofsky, Saxl 1989].

[90] В «детях Сатурна» уже в XV в. видели «детей Дьявола» и относили к ним преступников, маргиналов, алхимиков, ведьм и колдунов: [Тогоева 2006: 205-206].

[91] Подробнее о теме Сатурна применительно к шабашу ведьм см.: [Zika 1993].

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова