Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь
 

Яков Кротов. Богочеловеческая история.Вспомогательные материалы: XIV век.

Джефри Чосер

КЕНТЕРБЕРИЙСКИЕ РАССКАЗЫ

К оглавлению

Общий пролог

Здесь начинается книга Кентерберийских рассказов

Когда Апрель обильными дождями

Разрыхлил землю, взрытую ростками,

И, мартовскую жажду утоля,

От корня до зеленого стебля

Набухли жилки той весенней силой,

Что в каждой роще почки распустила,

А солнце юное в своем пути

Весь Овна знак успело обойти, [1]

И, ни на миг в ночи не засыпая,

Без умолку звенели птичьи стаи,

Так сердце им встревожил зов весны, -

Тогда со всех концов родной страны

Паломников бессчетных вереницы

Мощам заморским снова поклониться

Стремились истово; но многих влек

Фома Бекет, [2] святой, что им помог

В беде иль исцелил недуг старинный,

Сам смерть приняв, как мученик безвинный.


Случилось мне в ту пору завернуть

В харчевню «Табард» [3], в Соуерке, свой путь

Свершая в Кентербери по обету;

Здесь ненароком повстречал я эту

Компанию. Их двадцать девять было.

Цель общая в пути соединила

Их дружбою; они – пример всем нам -

Шли поклониться праведным мощам.

Конюшен, комнат в «Табарде» немало,

И никогда в нем тесно не бывало.

Едва обильный ужин отошел,

Как я уже со многими нашел

Знакомых общих или подружился

И путь их разделить уговорился.

И вот, покуда скромный мой рассказ

Еще не утомил ушей и глаз,

Мне кажется, что было бы уместно

Вам рассказать все то, что мне известно

О спутниках моих: каков их вид,

И звание, и чем кто знаменит

Иль почему в забвенье пребывает;

Мой перечень пусть Рыцарь открывает.


Тот рыцарь был достойный человек. [4]

С тех пор как в первый он ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Любил он честь, учтивость и свободу;

Усердный был и ревностный вассал.

И редко кто в стольких краях бывал.

Крещеные и даже басурмане

Признали доблести его во брани.

Он с королем Александрию брал, [5]

На орденских пирах он восседал

Вверху стола, был гостем в замках прусских,

Ходил он на Литву, ходил на русских,

А мало кто – тому свидетель бог -

Из рыцарей тем похвалиться мог.

Им в Андалузии взят Алжезир [6]

И от неверных огражден Алжир.

Был под Лайасом он и Саталией

И помогал сражаться с Бельмарией. [7]

Не раз терпел невзгоды он и горе

При трудных высадках в Великом море, [8]

Он был в пятнадцати больших боях;

В сердца язычников вселяя страх,

Он в Тремиссене трижды выходил

С неверным биться, – трижды победил.

Он помогал сирийским христианам

Давать отпор насильникам-османам,

И заслужил повсюду почесть он.

Хотя был знатен, все ж он был умен,

А в обхожденье мягок, как девица;

И во всю жизнь (тут есть чему дивиться)

Он бранью уст своих не осквернял -

Как истый рыцарь, скромность соблюдал.

А что сказать мне об его наряде?

Был конь хорош, но сам он не параден;

Потерт кольчугой был его камзол,

Пробит, залатан, в пятнах весь подол.

Он, возвратясь из дальнего похода,

Тотчас к мощам пошел со всем народом.


С собой повсюду сына брал отец.

Сквайр [9] был веселый, влюбчивый юнец

Лет двадцати, кудрявый и румяный.

Хоть молод был, он видел смерть и раны:

Высок и строен, ловок, крепок, смел,

Он уж не раз ходил в чужой предел;

Во Фландрии, Артуа и Пикардии [10]

Он, несмотря на годы молодые,

Оруженосцем был и там сражался,

Чем милостей любимой добивался.

Стараньями искусных дамских рук

Наряд его расшит был, словно луг,

И весь искрился дивными цветами,

Эмблемами, заморскими зверями.

Весь день играл на флейте он и пел,

Изрядно песни складывать умел,

Умел читать он, рисовать, писать,

На копьях биться, ловко танцевать.

Он ярок, свеж был, как листок весенний.

Был в талию камзол, и по колени

Висели рукава. [11] Скакал он смело

И гарцевал, красуясь, то и дело.

Всю ночь, томясь, он не смыкал очей

И меньше спал, чем в мае соловей.

Он был приятным, вежливым соседом:

Отцу жаркое резал за обедом.

Не взял с собою рыцарь лишних слуг,

Как и в походах, ехал он сам-друг.

С ним Йомен был [12], – в кафтане с капюшоном;

За кушаком, как и наряд, зеленым

Торчала связка длинных, острых стрел,

Чьи перья йомен сохранять умел -

И слушалась стрела проворных рук.

С ним был его большой могучий лук, [13]

Отполированный, как будто новый.

Был йомен кряжистый, бритоголовый,

Студеным ветром, солнцем опален,

Лесной охоты ведал он закон.

Наручень пышный стягивал запястье,

А на дорогу из военной снасти

Был меч и щит и на боку кинжал;

На шее еле серебром мерцал,

Зеленой перевязью скрыт от взора,

Истертый лик святого Христофора. [14]

Висел на перевязи турий рог -

Был лесником, должно быть, тот стрелок.


Была меж ними также Аббатиса -

Страж знатных послушниц и директриса. [15]

Смягчала хлад монашеского чина

Улыбкой робкою мать Эглантина.

В ее устах страшнейшая хула

Звучала так: «Клянусь святым Элуа». [16]

И, вслушиваясь в разговор соседний,

Все напевала в нос она обедню;

И по-французски говорила плавно, [17]

Как учат в Стратфорде, а не забавным

Парижским торопливым говорком.

Она держалась чинно за столом:

Не поперхнется крепкою наливкой,

Чуть окуная пальчики в подливку, [18]

Не оботрет их о рукав иль ворот.

Ни пятнышка вокруг ее прибора.

Она так часто обтирала губки,

Что жира не было следов на кубке.

С достоинством черед свой выжидала,

Без жадности кусочек выбирала.

Сидеть с ней рядом было всем приятно -

Так вежлива была и так опрятна.

Усвоив нрав придворных и манеры,

Она и в этом не теряла меры

И возбуждать стремилась уваженье,

Оказывая грешным снисхожденье.

Была так жалостлива, сердобольна,

Боялась даже мышке сделать больно

И за лесных зверей молила небо.

Кормила мясом, молоком и хлебом

Своих любимых маленьких собачек.

И все нет-нет – игуменья заплачет:

Тот песик околел, того прибили -

Не все собак игуменьи любили.

Искусно сплоенное покрывало

Высокий, чистый лоб ей облегало.

Точеный нос, приветливые губки

И в рамке алой крохотные зубки,

Глаза прозрачны, серы, как стекло, -

Все взор в ней радовало и влекло.

Был ладно скроен плащ ее короткий,

А на руке коралловые четки

Расцвечивал зеленый малахит.

На фермуаре золотой был щит

С короной над большою буквой «А»,

С девизом: «Amor vincit omnia». [19]

Была черница с нею для услуги

И трое Капелланов; на досуге

Они вели с Монахом важным спор.


Монах был монастырский ревизор.

Наездник страстный, он любил охоту

И богомолье – только не работу.

И хоть таких монахов и корят,

Но превосходный был бы он аббат:

Его конюшню вся округа знала,

Его уздечка пряжками бренчала,

Как колокольчики часовни той,

Доход с которой тратил он, как свой.

Он не дал бы и ломаной полушки

За жизнь без дам, без псарни, без пирушки.

Веселый нравом, он терпеть не мог

Монашеский томительный острог,

Устав Маврикия и Бенедикта [20]

И всякие прескрипты и эдикты.

А в самом деле, ведь монах-то прав,

И устарел суровый сей устав:

Охоту запрещает он к чему-то

И поучает нас не в меру круто:

Монах без кельи – рыба без воды.

А я большой не вижу в том беды.

В конце концов монах – не рак-отшельник,

Что на спине несет свою молельню.

Он устрицы не даст за весь тот вздор,

Который проповедует приор.

Зачем корпеть средь книг иль в огороде,

Зачем тощать наперекор природе?

Труды, посты, лишения, молитвы -

На что они, коль есть любовь и битвы?

Пусть Августин печется о спасенье,

А братии оставит прегрешенья.

Был наш монах лихой боец, охотник.

Держал борзых на псарне он две сотни:

Без травли псовой нету в жизни смысла.

Он лебедя любил с подливкой кислой. [21]

Был лучшей белкой плащ его подбит.

Богато вышит и отлично сшит.

Застежку он, как подобает франтам,

Украсил золотым «любовным бантом». [22]

Зеркальным шаром лоснилась тонзура,

Свисали щеки, и его фигура

Вся оплыла; проворные глаза

Запухли, и текла из них слеза.

Вокруг его раскормленного тела

Испарина, что облако, висела.

Ему завидовал и сам аббат -

Так представителен был наш прелат.

И сам лицом упитанный, румяный,

И сапожки из лучшего сафьяна,

И конь гнедой, артачливый на вид.


С ним рядом ехал прыткий Кармелит. [23]

Брат сборщик был он [24] – важная особа.

Такою лестью вкрадчивою кто бы

Из братьи столько в кружку мог добыть?

Он многим девушкам успел пробить

В замужество путь, приданым одаря;

Крепчайшим был столпом монастыря.

Дружил с франклинами [25] он по округе,

Втирался то в нахлебники, то в други

Ко многим из градских почтенных жен;

Был правом отпущенья наделен

Не меньшим, говорил он, чем священник -

Ведь папой скреплено то отпущенье.

С приятностью монах исповедал,

Охотно прегрешенья отпускал.

Епитимья его была легка,

Коль не скупилась грешника рука.

Ведь щедрые на церковь приношенья -

Знак, что замолены все прегрешенья,

И, покаянные дары приняв,

Поклялся б он, что грешник чист и прав.

«Иные, мол, не выдавят слезы

И не заставят каяться язык,

Хотя бы сердцем тайно изнывали

И прегрешений скверну сознавали.

Так, чтоб избегнуть плача и поста,

Давай щедрее – и душа чиста».

Он в капюшоне для своих подружек

Хранил булавок пачки, ниток, кружев.

Был влюбчив, говорлив и беззаботен.

Умел он петь и побренчать на роте.

Никто не пел тех песен веселей.

Был телом пухл он, лилии белей.

А впрочем, был силач, драчун изрядный,

Любил пиров церемониал парадный.

Трактирщиков веселых и служанок

И разбитных, дебелых содержанок.

Возиться с разной вшивой беднотою?

Того они ни капельки не стоят:

Заботы много, а доходов мало,

И норову монаха не пристало

Водиться с нищими и бедняками,

А не с торговцами да с богачами.

Коль человек мог быть ему полезен,

Он был услужлив, ласков и любезен,

На откуп отпущения он брал,

К стадам своим других не подпускал.

Хоть за патент платил в казну немало,

Но сборами расходы покрывал он.

Так сладко пел он «In principio» [26]

Вдове разутой, что рука ее

Последнюю полушку отдавала,

Хотя б она с семьею голодала.

Он, как щенок, вокруг нее резвился:

Такой, да своего бы не добился!

В судах любви охотно он судил,

И приговоры брат сей выносил

Так, словно был он некий кардинал.

Он рясою своею щеголял -

Не вытертой монашеской ряднины,

А лучшего сукна, и пелерина

Вокруг тверда, как колокол, торчала.

Чуть шепелявил он, чтобы звучала

Речь английская слаще для ушей.

Он пел под арфу, словно соловей,

Прищурившись умильно, и лучи

Из глаз его искрились, что в ночи

Морозной звезды. Звался он Губертом.


Купец с ним ехал, подбоченясь фертом,

Напялив много пестрого добра.

Носил он шапку фландрского бобра

И сапоги с наборным ремешком

Да бороду. Он толковал о том,

Как получать, как сберегать доходы.

Он требовал, чтоб охранялись воды [27]

В пути из Миддлбурга в Оруэлл. [28]

Он курс экю высчитывать умел

И знатно на размене наживался

И богател, а то и разорялся,

Но ото всех долги свои скрывал.

Охотно деньги в рост купец давал, [29]

Но так искусно вел свои расчеты,

Что пользовался ото всех почетом.

Не знаю, право, как его зовут.


Прервав над логикой усердный труд, [30]

Студент оксфордский с нами рядом плелся.

Едва ль беднее нищий бы нашелся:

Не конь под ним, а щипаная галка,

И самого студента было жалко -

Такой он был обтрепанный, убогий,

Худой, измученный плохой дорогой.

Он ни прихода не сумел добыть,

Ни службы канцелярской. Выносить

Нужду и голод приучился стойко.

Полено клал он в изголовье койки. [31]

Ему милее двадцать книг иметь, [32]

Чем платье дорогое, лютню, снедь.

Он негу презирал сокровищ тленных,

Но Аристотель – кладезь мыслей ценных -

Не мог прибавить денег ни гроша,

И клерк их клянчил, грешная душа, [33]

У всех друзей и тратил на ученье

И ревностно молился о спасенье

Тех, щедрости которых был обязан.

К науке он был горячо привязан.

Но философия не помогала

И золота ни унца не давала.

Он слова лишнего не говорил

И слог высокий мудрости любил -

Короткий, быстрый, искренний, правдивый;

Он сыт был жатвой с этой тучной нивы.

И, бедняком предпочитая жить,

Хотел учиться и других учить.


Был с ними важный, чопорный Юрист. [34]

Он, как искусный, тонкий казуист,

На паперти [35] был очень уважаем

И часто на объезды назначаем. [36]

Имел патент он на свои права.

И ширилась о нем в судах молва.

Наследство от казны он ограждал,

В руках семьи именье сохранял.

Клиенты с «мантией» к нему стекались; [37]

Его богатства быстро умножались.

Не видел свет стяжателя такого,

И все ж о нем не слышали дурного.

Ведь сколько б взяток ни дал виноватый -

Он оправдать умел любую плату.

Работник ревностный, пред светом целым,

Не столько был им, сколько слыть умел им.

Он знал законы со времен Вильяма [38]

И обходил – уловкой или прямо -

Любой из них, но были неоспорны

Его решенья. Он носил узорный

Камзол домашний с шитым пояском.

Пожалуй, хватит говорить о нем.


С ним разговаривал, шутя, Франклин.

Не знал он отроду, что значит сплин.

Не мог бы он на жизнь коситься хмуро -

Был в том достойным сыном Эпикура, [39]

Сказавшего, что счастлив только тот,

Кто, наслаждаясь, весело живет.

Белее маргаритки борода

Была холеная. И не вода -

Вино с утра седины обмывало,

Когда на завтрак в чашу хлеб макал он.

Франклин хозяином был хлебосольным,

Святым Юльяном [40] слыл он сердобольным:

Всегда его столы для всех накрыты,

А повара и вина знамениты.

Жара ль стоит, иль намело сугробы -

Он стол держал для всех погод особый.

Был у него в пруду садок отличный

И много каплунов и кур на птичне.

И горе повару, коль соус пресен,

И мажордому, если стол чуть тесен.

На сессиях [41] франклин держался лордом,

В парламенте отстаивал он гордо

Свои права, обиды не спускал,

Не раз в палате графство представлял. [42]

Он выделялся дорогим нарядом:

На белом поясе висели рядом

Богатый нож и шитый кошелек,

А в нем заморский шелковый платок.

Он был шериф [43] и пени собирал,

Ну, словом, образцовый был вассал.


Красильщик, Плотник, Шапочник и Ткач,

Обойщик с ними – не пускались вскачь,

Но с важностью, с сознанием богатства,

В одежде пышной цехового братства

Могучего, молясь все время богу,

Особняком держались всю дорогу.

Сукно добротное, ножи в оправе -

Не медной, а серебряной. Кто равен

Богатством, мудростью таким мужам

Совета и почтенным старшинам,

Привыкнувшим к труду, довольству, холе?

Они не тщетно заседать в Гилдхолле [44]

Надеялись – порукой был доход.

Заслуги, честность, возраст и почет.

И жены помогали в том мужьям,

Чтоб только величали их «мадам»,

Давали б в церкви место повидней

И разрешали б шлейф носить длинней. [45]


Они с собою Повара везли,

Чтоб он цыплят варил им, беф-буйи,

И запекал им в соусе румяном

С корицей пудинги иль с майораном.

Умел варить, тушить он, жарить, печь;

Умел огонь как следует разжечь; [46]

Похлебку он на славу заправлял;

Эль лондонский [47] тотчас же узнавал.

Но в нем болезнь лихая угнездилась -

Большая язва на ноге гноилась.

Жаль, вкусные изготовлял он яства.


Был Шкипер там из западного графства. [48]

На кляче тощей, как умел, верхом

Он восседал; и до колен на нем

Висел, запачканный дорожной глиной,

Кафтан просторный грубой парусины;

Он на шнурке под мышкою кинжал

На всякий случай при себе держал.

Был он поистине прекрасный малый

И грузов ценных захватил немало.

Лишь попадись ему купец в пути,

Так из Бордо [49] вина не довезти.

Он с совестью своею был сговорчив

И, праведника из себя не корча,

Всех пленников, едва кончался бой,

Вмиг по доске спроваживал домой. [50]

Уже весной он был покрыт загаром.

Он брался торговать любым товаром

И, в ремесле своем большой мастак,

Знал все течения, любой маяк

Мог различить, и отмель, и утес.

Еще ни разу с курса не отнес

Отлив его; он твердо в гавань правил

И лоцию сам для себя составил.

Корабль он вел без карт и без промера

От Готланда до мыса Финистера, [51]

Все камни знал Бретонских берегов,

Все входы бухт испанских и портов;

Немало бурь в пути его встречало

И выцветшую бороду трепало;

От Гулля и до самой Картахены [52]

Все знали капитана «Маделены».


Был с нами также Доктор медицины.

С ним в ремесле врачебном ни единый

Врач лондонский соперничать не мог;

К тому ж он был искусный астролог;

Он, лишь когда звезда была в зените,

Лечил больного; и, связав все нити

Его судеб, что гороскоп дает,

Болезней он предсказывал исход, -

Выздоровления иль смерти сроки.

Прекрасно знал болезней он истоки:

Горяч иль холоден, мокр или сух

Больного нрав, [53] а значит, и недуг.

Как только он болезнь определял,

Он тотчас же лекарство назначал,

А друг аптекарь эту рецептуру

Вмиг обращал в пилюли и микстуру.

Они давно тем делом занимались

И с помощью взаимной наживались.

Ученостью и знаньем был богат он.

Он Эскулапа знал и Гиппократа,

Диоскорида, Цельса, Гильбертина,

Знал Руфа, Аверройса, Константина,

Дамаскина, Гали и Галиена.

Знал Авиценну, также Гатисдена. [54]

Был осмотрителен, во всем умерен,

Раз навсегда своей диете верен:

Питательный, но легкий рацион.

В писании не очень был силен.

Носил малиновый и синий цвет,

И шелковый был плащ на нем надет.

А впрочем, тратился он неохотно,

Со дней чумы [55] сберег мешочек плотный;

И золото – медикамент целебный [56] -

Хранил, должно быть, как припас лечебный.


А с ним болтала Батская ткачиха,

На иноходце восседая лихо;

Но и развязностью не скрыть греха -

Она была порядочно глуха.

В тканье была большая мастерица -

Ткачихам гентским в пору подивиться. [57]

Благотворить ей нравилось, но в храм

Пред ней протиснись кто-нибудь из дам,

Вмиг забывала, в яростной гордыне,

О благодушии и благостыне.

Платков на голову могла навесить,

К обедне снаряжаясь, сразу десять,

И все из шелка иль из полотна;

Чулки носила красные она

И башмачки из мягкого сафьяна.

Лицом бойка, пригожа и румяна,

Жена завидная она была

И пятерых мужей пережила,

Гурьбы дружков девичьих не считая

(Вокруг нее их увивалась стая).

В Булонь и в Бари, в Кельн, в Сантьяго, в Рим

И трижды в град святой – Иерусалим -

Ходила на поклон святым мощам,

Чтобы утешиться от горя там.

Она носила чистую косынку;

Большая шляпа, формой что корзинка,

Была парадна, как и весь наряд.

Дорожный плащ обтягивал ей зад.

На башмачках она носила шпоры,

Любила шутки, смех и разговоры

И знала все приманки и коварства

И от любви надежные лекарства.

Священник ехал с нами приходской, [58]

Он добр был, беден, изнурен нуждой.

Его богатство – мысли и дела,

Направленные против лжи и зла.

Он человек был умный и ученый,

Борьбой житейской, знаньем закаленный.

Он прихожан Евангелью учил

И праведной, простою жизнью жил.

Был добродушен, кроток и прилежен

И чистою душою безмятежен.

Он нехотя проклятью предавал

Того, кто десятину забывал

Внести на храм и на дела прихода.

Зато он сам из скудного дохода

Готов был неимущих наделять,

Хотя б пришлось при этом голодать.

Воздержан в пище был, неприхотлив,

В несчастье тверд и долготерпелив.

Пусть буря, град, любая непогода

Свирепствует, он в дальний край прихода

Пешком на ферму бедную идет,

Когда больной иль страждущий зовет.

Примером пастве жизнь его была:

В ней перед проповедью шли дела.

Ведь если золота коснулась ржа,

Как тут железо чистым удержать?

К чему вещать слова евангелиста,

Коль пастырь вшив, а овцы стада чисты?

Он не держал прихода на оброке,

Не мог овец, коснеющих в пороке,

Попу-стяжателю на откуп сдать,

А самому в храм лондонский сбежать:

Там панихиды петь, служить молебны,

Приход добыть себе гильдейский, хлебный.

Он оставался с паствою своей,

Чтоб не ворвался волк в овчарню к ней.

Был пастырь добрый, а не поп наемный;

Благочестивый, ласковый и скромный,

Он грешных прихожан не презирал

И наставленье им преподавал

Не жесткое, надменное, пустое,

А кроткое, понятное, простое.

Благим примером направлял их в небо

И не давал им камня вместо хлеба.

Но коль лукавил грешник закоснелый,

Он обличал его в глаза и смело

Епитимью на лордов налагал.

Я лучшего священника не знал.

Не ждал он почестей с наградой купно

И совестью не хвастал неподкупной;

Он слову божью и святым делам

Учил, но прежде следовал им сам.


С ним ехал Пахарь – был ему он брат. [59]

Терпеньем, трудолюбием богат,

За век свой вывез в поле он навоза

Телег немало; зноя иль мороза

Он не боялся, скромен был и тих

И заповедей слушался святых,

Будь от того хоть прибыль, хоть убыток,

Был рад соседа накормить досыта,

Вдовице брался землю запахать:

Он ближнему старался помогать.

И десятину нес трудом иль платой,

Хотя имел достаток небогатый.

Его штаны кругом в заплатах были.

На заморенной ехал он кобыле. [60]


И Мельник ехал с ними – ражий малый,

Костистый, узловатый и бывалый.

В кулачных схватках всех он побеждал

И приз всегда – барана – получал. [61]

Был крепок он и коренаст, плечом

Мог ставню высадить, вломиться в дом.

Лишь подзадорь – и, разъярясь, как зверь,

Сшибить он с петель мог любую дверь.

Лопатой борода его росла

И рыжая, что лисий мех, была.

А на носу, из самой середины,

На бородавке вырос пук щетины

Такого цвета, как в ушах свиньи;

Чернели ноздри, будто полыньи;

Дыханьем грудь натужно раздувалась,

И пасть, как устье печки, разевалась.

Он бабник, балагур был и вояка,

Кощун, охальник, яростный гуляка.

Он слыл отчаянным лгуном и вором:

В мешок муки умел подсыпать сора

И за помол тройную плату взять.

Но мельник честный – где его сыскать?

Взял в путь он меч и щит для обороны;

В плаще был белом с синим капюшоном.

Он на волынке громко заиграл,

Когда поутру город покидал.


Был рядом с ним, удачливый во всем,

Судейского подворья Эконом. [62]

На всех базарах был он знаменит:

Наличными берет он иль в кредит -

Всегда так ловко бирки он сочтет, [63]

Что сливки снимет и свое возьмет.

Не знак ли это благости господней,

Что сей невежда богу был угодней

Ученых тех, которых опекал

И за чей счет карман свой набивал?

В его подворье тридцать клерков жили,

И хоть меж них законоведы были,

И даже было среди них с десяток

Голов, достойных ограждать достаток

Знатнейшего во всей стране вельможи,

Который без долгов свой век бы прожил

Под их опекой вкрадчивой, бесшумной

(Будь только он не вовсе полоумный), -

Мог эконом любого околпачить,

Хоть научились люд они дурачить.


Тщедушный ехал рядом Мажордом. [64]

Он щеки брил, а волосы кругом

Лежали скобкою, был лоб подстрижен,

Как у священника, лишь чуть пониже.

Он желт, и сух, и сморщен был, как мощи,

А ноги длинные, что палки, тощи.

Так овцам счет умел вести он, акрам

И так подчистить свой амбар иль закром,

Что сборщики все оставались с носом.

Он мог решать сложнейшие вопросы:

Какой погоды ждать? И в дождь иль в зной

С земли возможен урожай какой?

Хозяйский скот, коровни и овчарни,

Конюшни, птичник, огород, свинарни

У мажордома под началом были.

Вилланов [65] сотни у него служили.

Он никогда не попадал впросак.

Пастух ли, староста, слуга ль, батрак -

Всех видел он насквозь, любые плутни

Мог разгадать, лентяи все и трутни

Его страшились пуще злой чумы:

За недоимки не избыть тюрьмы,

В уплату ж все имущество возьмет,

В своем отчете дыры тем заткнет.

Он сад развел и двор обнес свой тыном,

В усадьбе пышной жил он господином.

Милорда своего он был богаче.

Да и могло ли быть оно иначе?

Умел украсть, умел и поживиться,

К хозяину умильно подольститься,

И лорда деньги лорду он ссужал.

За что подарки тут же получал.

А впрочем, ревностный он был работник

И в молодости преизрядный плотник.

Коня он взял за стать и резвый ход,

Конь серый в яблоках, а кличка: «Скотт». [66]

Жил в Норфолке почтенный мажордом,

Под Болдсуэллом, коль слышали о нем.

Хоть ржав был меч, но, как пристало тану, [67]

Его носил он; синюю сутану,

Как рясу, подобрал, в седле согнулся

И до конца в хвосте у нас тянулся.


Церковного суда был Пристав с нами. [68]

Как старый Вакх, обилен телесами,

Он угреват был, глазки – словно щелки.

И валик жиру на багровой холке.

Распутен и драчлив, как воробей,

Пугал он красной рожею детей.

И весь в парше был, весь был шелудивый;

А с бороды его, с косматой гривы

Ни ртуть, ни щелок, ни бура, ни сера

Не выжгли бы налета грязи серой,

Не скрыли бы чесночную отрыжку

И не свели бы из-под носа шишку.

Чеснок и лук он заливал вином

И пьяным басом грохотал, как гром.

Напившись, он ревел в своей гордыне,

Что изъясняется-де по-латыни.

А фраз латинских разве три иль две

В его тупой застряли голове

Из формул тех, что много лет подряд

В суде при нем твердили и твердят

(Так имя Вальтер повторяет бойко

Хозяином обученная сойка).

А вот спроси его и, кроме дури,

Одно услышишь: «Questio quid juris?» [69]

Прожженный был игрок он и гуляка,

Лихой добытчик, дерзкий забияка.

За кварту эля он бы разрешил

Блудить пройдохе, хоть бы тот грешил

Напропалую, с простака ж он шкуру

Сдирал, чтоб рот не разевал тот сдуру.

Найдя себе приятеля по нраву,

Его учил церковному он праву:

Как отлучением пренебрегать,

Коль в кошельке не думаешь скрывать

Свои деньжонки. «Каждому понятно.

Что рай никто не обретет бесплатно.

И ты себя напрасно, друг, не мучь.

Скрыт от викариева [70] рая ключ

В твоей мошне». Он в этом ошибался:

Насколько б человек ни заблуждался,

Но хоть кого на верный путь направит

Викарьев посох иль «Significavit». [71]

Знал молодежь во всем он диоцезе [72]

И грешникам бывал не раз полезен:

Им в затруднениях давал совет.

Был на челе его венок надет

Огромный, – словно с вывески пивной. [73]

В руках не щит был – каравай ржаной.


С ним Продавец был индульгенций папских,

Он приставу давно был предан рабски.

Чтобы его получше принимали,

Он взял патент от братства Ронсеваля. [74]

Теперь, с товаром воротясь из Рима,

Он, нежной страстью к приставу томимый,

Все распевал: «Как сладко нам вдвоем!» -

Своим козлиным, жидким тенорком,

И друг его могучим вторил басом,

Мог голос зычный спорить с трубным гласом.

Льняных волос безжизненные пряди

Ложились плоско на плечи, а сзади

Косичками казались, капюшон

Из щегольства давно припрятал он

И ехал то совсем простоволосый,

То шапкой плешь прикрыв, развеяв косы

По новой моде – встречным напоказ.

В тулью был вшит Нерукотворный Спас.

Он индульгенций короб, с пылу с жару,

Из Рима вез по шиллингу за пару.

Глаза его, как заячьи, блестели.

Растительности не было на теле,

А щеки гладкие желты, как мыло.

Казалось, мерин он или кобыла,

И хоть как будто хвастать тут и нечем -

Об этом сам он блеял по-овечьи.

Но что касается святого дела -

Соперников не знал, скажу я смело.

Такой искусник был, такой был хват!

В своем мешке хранил чудесный плат

Пречистой девы и клочок холстины

От савана преславныя кончины.

Еще был крест в цветных камнях-стекляшках,

Была в мешке и поросячья ляжка, [75]

С их помощью, обманщик и нахал,

В три дня он денег больше собирал,

Чем пастырь деревенский за полгода

Мог наскрести с голодного прихода;

И, если должное ему воздать, -

Умел с амвона петь он, поучать.

Умел и речь держать пред бедным людом,

Когда по церкви с кружкой шел иль с блюдом.

Он знал, что проповедью, поученьем

Народ склонить нетрудно к приношеньям.

И на амвоне, не жалея сил,

Он во всю мочь акафист голосил.


Теперь, когда я рассказал вам кратко,

Не соблюдая должного порядка,

Про их наряд, и званье, и причину

Того, что мы смешались не по чину,

Расположась просторно и привольно

В таверне, возле старой колокольни, -

Пора сказать, как время провели

Мы в этот вечер, как мы в путь пошли

И чем досуг в дороге заполняли.

Чтоб в озорстве меня не упрекали,

Вас попрошу я не винить меня

За то, что в точности припомню я

Все речи вольные и прибаутки.

Я это делаю не ради шутки:

Ведь знаю я, что, взявшись рассказать

Чужой рассказ, не надо выпускать

Ни слова из того, что ты запомнил,

Будь те слова пространны иль нескромны,

Иначе все неправдой извратишь,

Быль в небылицу тотчас обратишь,

И брату не давай при том пощады:

Рассказывай о всех поступках кряду.

Спаситель путь указывал нам верный:

Он прямо обличал, и нет в том скверны.

Кто сомневается, пускай прочтет,

Как говорил Платон на этот счет:

Велел он слову действиям быть братом.

Коль не сумел в сем сборище богатом,

Где знать и чернь, и господа и слуги,

Всем должное воздать я по заслуге, -

Что ж, видно, было это не под силу, Ума, уменья, значит, не хватило.


Трактирщик наш, приветливо их встретив,

За ужин усадил и, чтоб согреть их,

Сготовил снедь и доброе вино

На стол поставил, и текло оно

Весь вечер за веселым разговором,

Шутливой песней, дружелюбным спором.

Хозяин наш [76] – осанкой молодецкой

С ним не сравнялся б виндзорский дворецкий -

Был статен, вежлив и во всяком деле

Сноровист, весел и речист. Блестели

Его глаза и речь была смела.

И только что мы все из-за стола

Успели встать и заплатить за ужин,

Как он сказал, смеясь, что хоть не нужен

Наш тост ответный, но он даст совет,

Который помогал от многих бед,

Первей всего от скуки: «Вас всегда,

Друзья почтенные и господа, -

Так молвил он, – я видеть рад сердечно:

Такой веселой и такой беспечной

Беседы я давно уж не слыхал,

И целый год мой дом не принимал

Таких веселых и простых гостей,

У радости я не хочу в хвосте

Плестись и ваши милости делить -

Я мысль одну хочу вам подарить.

Идете в Кентербери вы к мощам,

И благость божия воздастся вам.

Но вижу, что – на отдыхе ль, в дороге ль -

Не будете вы чопорны и строги:

Свой дух рассказом будете бодрить,

Кому веселость может повредить?

Коль с рожей постной едет путник бедный,

Вот это плохо, это даже вредно.

Но вы, друзья, послушавши меня,

По вечерам, слезаючи с коня,

Свежи и веселы и не усталы

Пребудете, – тоски как не бывало.

Так соглашайтесь! Если ж не удастся

Мой замысел, пусть гром с небес раздастся

И прах отца из гроба пусть встает,

Меня ж земля пусть тотчас же пожрет».

Недолго мы и в этот раз чинились,

И выслушать его все согласились.

«Друзья, – сказал он, – мой совет примите,

Меня ж не очень рьяно вы хулите,

Хоть он, быть может, незамысловат,

Я думаю, что каждый был бы рад

В пути соседей сказкой позабавить,

Иль вспомнить быль, иль доблести прославить.

Пусть два рассказа каждый подберет,

А два других вдобавок припасет,

Чтоб рассказать их нам в пути обратном.

Кто лучше всех полезное с приятным

Соединит – того мы угостим,

Когда, воздав хвалу мощам святым,

Ко мне воротимся. На общий счет

Устроим пир мы. Я же в свой черед

Свою веселость с вашей разделить

Готов охотно, чтобы рассудить,

Кому из вас награда подобает.

Не надо платы мне. Кто ж не признает

Решенья моего, расходы тот

Поездки всей пусть на себя берет.

Коль подчиниться моему приказу

Согласны вы, так говорите сразу,

И к утру я в дорогу соберусь».

Мы рады были всей затеи груз

Ему доверить, принесли присягу,

Что без него не сделаем ни шагу.

Его же обязали быть судьей

И предоставить дом просторный свой,

Чтоб победителя в нем угостить,

А плату самому определить.

Без возражений это порешив,

Опять мы выпили и, отложив

На утро сборы, улеглися спать.

А поутру, чуть стало рассветать,

Хозяин встал, и, поддавая пару,

Нас кукареканьем он сбил в отару.

Гурьбой, верхом, с волынкой вместо флага,

Мы поплелись чуть побыстрей, чем шагом.

Но вот хозяин придержал коня.

«Друзья, – вскричал, – послушайте меня:

Когда согласна утреня с вечерней,

Тому из вас, кто слово держит верно,

Пора начать и нам служить примером,

А увильнет – тогда приму я меры.

И пусть не пить мне эля и вина,

Коль не заплатит он за все сполна!

Потянем жребий, на кого падет

Рассказывать, тот первый пусть начнет.

Почтенный рыцарь, тянете вы первый;

Мать аббатиса, бросьте четок перлы;

Вам, господин студент, пора забыть

Застенчивость и перестать зубрить.

Сюда, ко мне, пусть каждый тянет жребий».

И, видно, было суждено на небе

Иль тут судьею нашим решено,

Но только все мы дружно, заодно

Судьбы разумной встретили решенье,

Чтоб рыцарь выдумку иль приключенье

По жребью первым тут же рассказал.

Когда тот жребий рыцарь увидал,

Решению судьбы он покорился

И рассказать нам повесть согласился:

«Коль рок велит мне, – он сказал, – начать,

То помоги мне, пресвятая мать.

Не будем прерывать, друзья, дорогу.

Держитесь ближе, я же понемногу

Рассказывать вам буду той порой».

Мы тронулись, и вот рассказ он свой

Неторопливо начал и смиренно,

С веселостью и важностью почтенной.

Тут конец пролога в книге и начало первого рассказа, а именно рассказа Рыцаря

Рассказ Рыцаря Здесь начинается рассказ рыцаря


Предания давно минувших дней

Нам говорят, что некогда Тезей

Афинами единовластно правил,

Что он себя победами прославил,

Которым равных не было дотоле,

И подчинил своей могучей воле

Немало крупных и богатых стран.

Он покорил и славный женский стан, [77]

Что Скифией когда-то назывался,

С отважной королевой обвенчался,

Прекрасной Ипполитой, и с сестрой

Эмилией повез ее домой.

Под музыку и радостные клики

В Афины герцог двинулся великий;

Делило с ним победы торжество

Все воинство блестящее его.

Когда б я мог без счета тратить время,

Я б рассказал с подробностями всеми,

Как амазонок победил Тезей

Коварством и отвагою своей,

Как разыгралось главное сраженье,

Приведшее наездниц к пораженью,

Как осажден был Ипполитин град

Афинским храбрым воинством и взят,

Как свадьбу их отпраздновали в храме,

Украшенном огнями и цветами.

Но это все оставлю в стороне:

Идти за плугом долго нужно мне,

А он волами тощими влечется;

Вам рассказать мне много остается,

Я не хотел бы помешать другим

Успеть с рассказом выступить своим.

Посмотрим, ужин ждет кого из нас!

Итак, продолжу прерванный рассказ.

Когда мной упомянутый герой

Стоял почти под городской стеной

В слепящем блеске торжества и славы,

Он увидал, что перед ним заставой

Вдруг вырос ряд одетых в траур дам,

Склонивших головы к его стопам.

Все, на коленях стоя, к паре пара,

Рыдали так отчаянно и яро,

Что можно утверждать: никто на свете

Не слышал воплей горестней, чем эти.

Рыдая и судьбу свою кляня,

Они схватили под уздцы коня.

«Что означает в праздничный сей миг, -

Спросил Тезей, – ваш исступленный крик?

Ужель из зависти внести отраву

В мою победную хотите славу?

Иль кто-нибудь нанес обиду вам?

Скажите мне, и я ему воздам.

Зачем вы в платье черное одеты?»

Тут старшая в толпе несчастной этой,

Издав предсмертному подобный стон,

Которым каждый был бы поражен,

Сказала: «Господин, себе по праву

Победой ты стяжал и честь и славу,

И нам нельзя завидовать тебе;

Но нашей горестной внемли мольбе

И смилуйся над жалкой долей нашей,

Хоть капля сострадания из чаши

Твоих щедрот на нас пусть упадет,

Ведь каждая из нас ведет свой род

От княжеской иль королевской крови, -

Меж тем в пыли влачим мы век свой вдовий,

Коварный рок, увы, неумолим:

Всех давит злобным колесом своим.

О господин, мы ждем тебя с войсками

Уж целую неделю в этом храме

Богини милосердья. Помоги нам,

Яви себя всесильным властелином.

Я, что сдержать рыданий не умею,

Была женой владыки Капанея,

Который в Фивах пал в проклятый час.

Проклятие да ляжет и на нас,

Рыдающих теперь перед тобою.

Мужей лишились мы во время боя,

Когда был город Фивы осажден.

Теперь же – горе нам! – старик Креон,

Что ныне царствует в пределах Фив,

Исполнен гнева и несправедлив,

Тиранства ради и из жажды зла,

Чтоб обесчестить мертвые тела

Фиванцев, павших в лютой битве той,

Велел сложить из трупов холм большой,

И ни за что не допускает он,

Чтобы сожжен был кто иль погребен:

Всех псам обрек он мерзостным приказом».

И с этими словами дамы разом

Все пали ниц, издав плачевный стон:

«О, пожалей нас, безутешных жен,

Чтоб горесть наша в грудь твою вошла».

Тут знатный герцог вмиг сошел с седла,

Скорбя об их несчастье и позоре.

Он думал, сердце надорвется с горя,

Узнав о том, что довелось снести

Недавно жившим в славе и в чести.

Фиванок он в объятья заключил,

Стал тихо утешать по мере сил

И в том им дал торжественное слово,

Что всей своею мощью так сурово

Мучителю Креону отомстит,

Что в Греции народ заговорит

О том, как поступил Тезей с Креоном,

Достойным казни по любым законам.

И в тот же час, не мешкая ничуть,

Он, распустив свой стяг, помчался в путь -

К твердыне Фивам во главе дружины.

Не въехал он и не вошел в Афины,

Не отдыхал и половины дня,

Всю ночь в походе не слезал с коня,

Царицу ж Ипполиту той порой

С красой Эмилией, ее сестрой,

Послал в Афины жить в чести и в холе,

А сам на бранное помчался поле.

С копьем и со щитом, багряно ал,

Бог Марс на белом знамени сиял,

По складкам стяга всюду блеск свой сея,

А рядом трепетал флажок Тезея,

Весь златом тканный: там набит, глядите,

Тот Минотавр, что им сражен на Крите.

Так ехал герцог, славный сын побед,

А с ним и рыцарства блестящий цвет,

Пока у Фив не стал он на лугу,

Где дать решил сражение врагу.

Но сокращу я повести объем.

Креона он, что в Фивах был царем,

В бою открытом поразил геройски,

Посеял страх и бегство в фивском войске

И приступом их град завоевал,

Разбивши стены крепкие и вал.

Несчастным вдовам возвратил он прах

Супругов их, поверженных в боях,

Чтоб, по обряду древних, трупы сжечь.

Но чересчур бы затянулась речь

Про скорбный плач, про вопли без числа,

Про горе дам, покуда жгли тела,

Про почести, что в милости своей

Сей победитель доблестный, Тезей,

При расставанье оказал тем вдовам…

Прослыть я не желаю многословом.

Победоносный вождь Тезей, сразив

В бою Креона, стал владыкой Фив.

Проночевал он ночь в открытом поле,

И край перед его смирился волей.

Чтоб обобрать тела убитых всех,

Чтоб с них совлечь одежду и доспех,

Трудились тати рьяно и исправно

На утро той победы достославной

И вот нашли средь груды бездыханной

Покрытых не одной кровавой раной

Двух рыцарей младых, лежавших рядом,

В доспехах сходных, с дорогим окладом,

Из коих звали одного Арситой,

Другой же Паламон был знаменитый.

Смерть овладела ими не вполне,

И тотчас в них герольды по броне

Признали августейших двух господ,

Ведущих от владыки Фив свой род -

Двух сыновей от царственных сестер.

К Тезею братьев отнесли в шатер,

Отрывши из-под кучи мертвых тел.

А он тотчас отправить их велел

В Афины век в неволе коротать

(За них он отказался выкуп взять).

Великий вождь, отдав приказ такой,

Со всею ратью поспешил домой,

Чело победным лавром увенчав,

И там со славой и среди забав

До смерти жил. (Что говорить нам доле?)

Но в тесной башне в страхе и неволе

Томился Паламон с Арситой-братом…

Не откупить их ни сребром, ни златом…

Так день за днем идет и год за годом,

Когда однажды в мае пред восходом

Эмилия, чей образ был милее,

Чем на стебле зеленом цвет лилеи,

Свежей, чем мая ранние цветы

(Ланиты с розами сравнил бы ты:

Не знаю я, которые алей),

Покорствуя привычке юных дней,

Оделась, встав до света на востоке:

Не по душе ведь маю лежебоки.

Все нежные сердца тревожит май,

От сна их будит и кричит: «Вставай

И верно мне служи, расставшись с ленью».

Эмилия, исполненная рвенья

Приветить май, на луч рассвета глядя,

Предстала свежей в утреннем наряде.

Златые кудри, в косу сплетены,

На добрый ярд свисали вдоль спины.

Она по саду, чуть взошло светило,

Меж распускавшихся дерев бродила.

Срывая цвет, то розовый, то белый,

Для головы венок плела умело

И пела, словно ангел неземной.

Большая башня с толстою стеной,

Главнейшая темница в той твердыне

(Где рыцари в плену томились ныне,

О коих был и дале будет сказ),

Над садом этим высилась как раз,

Где весело Эмилия бродила.

Над морем воссияло дня светило,

И бедный узник Паламон тогда же,

Как ежедневно, с разрешенья стражи,

Шагал по верхней горнице темницы,

Преславный город видя сквозь бойницы

И садик, где под зеленью ветвей

Во всей красе и свежести своей

Эмилия гуляла по дорожкам.

Так грустный Паламон перед окошком

Своей тюрьмы шагает взад-вперед

И сам с собой печально речь ведет.

«Зачем рожден я?» – молвит в скорби жгучей.

И вышло так, – судьба ли то иль случай? -

Что сквозь литые прутья на окне,

Подобные бревну по толщине,

Он вдруг узрел Эмилию в саду.

«Ах!» – крикнул он, качнувшись на ходу,

Как бы стрелой жестокою пробитый.

Проснувшийся от возгласа Арсита

Спросил его: «Что у тебя болит?

Твой лик смертельной бледностью облит!

Как? Плачешь ты? Кто оскорбил тебя?

Сноси в смиренье, господа любя,

Плененья гнет мучительный: ведь он

Самой Фортуной, видно, нам сужден;

Сатурна ли враждебным положеньем

Иль прочих звезд злосчастнейшим стеченьем

Ниспослан он, – таков, как ни борись,

Был вид небес, когда мы родились.

Итак, терпи: вот краткий мой совет».

Тут Паламон промолвил так в ответ:

«Мой милый брат, оставь такое мненье,

Тебе его внушило заблужденье.

Нет, не тюрьма исторгла этот стон:

Я сквозь глаза был в сердце поражен

До глубины, и в этом – смерть моя.

Да, прелесть дамы, что, как вижу я,

По саду там гуляет взад-вперед, -

Причина слез моих и всех невзгод.

Богиня ль то иль смертная жена?

Самой Венерой мнится мне она».

И, в увлечении не зная меры,

Он, ниц упав, воскликнул: «О Венера,

Коль ты явилась в вертограде том

Передо мной, презренным существом,

То помоги нам выйти из тюрьмы.

Но если повеленьем рока мы

До смерти здесь обречены невзгодам,

То смилуйся хотя б над нашим родом,

Низверженным по прихоти злодея».

Меж тем Арсита, обозрев аллеи,

Где дама та бродила взад-вперед,

Ее красою дивной в свой черед

Не менее был ранен и пленен,

А может быть, сильней, чем Паламон,

И, жалостно вздохнув, он говорит:

«Увы, я дивной прелестью убит

Красавицы, гуляющей по саду!

И если я не вымолю отраду

Лик созерцать ее хотя порою,

Ждет смерть меня – я от тебя не скрою».

Когда услышал эти речи брат,

Он молвил, злобный обративши взгляд:

«Ты говоришь, должно быть, для забавы?»

А тот в ответ: «Мне не до шуток, право:

Свидетель бог, тебе я не солгал».

Тут Паламон, нахмурив бровь, сказал:

«Не много чести обретешь ты в том,

Что станешь предо мною подлецом.

Я брат тебе по крови и обету.

Мы крепкой клятвой подтвердили это, -

Мы поклялись, что коль нас не замучат

И смерть сама навек нас не разлучит,

В делах любви не будешь мне врагом,

Мой милый брат, как и ни в чем другом,

Меня во всем поддержишь ты, любя,

Как и во всем я поддержу тебя.

Так ты клялся, и так клялся я тоже.

От клятвы отрекаться нам негоже.

Ты, спора нет, советник мой и друг,

Но, как изменник, возмечтал ты вдруг

О той, кому служу я, полюбив,

И буду так служить, покуда жив.

Нет, злой Арсита, не бывать тому!

Я первый полюбил и своему

Наперснику и брату по обету

От всей души доверил тайну эту.

И ты, что клятвой рыцарскою связан,

По мере сил мне помогать обязан.

Иль ты – изменник, в том сомненья нет».

На то Арсита гордый дал ответ:

«О нет, изменник здесь не я, а ты;

Ты изменил, скажу без клеветы.

К ней par amour [78]я первый воспылал.

А ты где был? Ведь ты тогда не знал,

Назвать ее женой или богиней!

Ведь у тебя – почтенье пред святыней,

А здесь – любовь к живому существу.

И сей любви в свидетели зову

Я кровного и названого брата.

Пусть первый ты, – ужели это свято?

Ты знаешь, древний вопрошал мудрец:

«Кто даст закон для любящих сердец?»

Любовь сама – закон; она сильней,

Клянусь, чем все права земных людей.

Любое право и любой указ

Перед любовью ведь ничто для нас.

Помимо воли человек влюблен;

Под страхом смерти все же служит он

Вдове ль, девице ль, мужней ли жене…

Но нет надежды ни тебе, ни мне

При жизни милость дамы обрести.

Ты знаешь сам: сидим мы взаперти;

Обречены мы жить в темнице сей

Без выкупа до окончанья дней.

Так спорили два пса за кость большую,

Дрались весь день, а вышло все впустую:

Явился коршун вдруг, у драчунов

Под носом кость стащил и был таков.

В палатах царских правило такое:

Всяк за себя, других оставь в покое!

Люби, коль хочешь. Я люблю ее

И буду впредь ей верен. Вот и все,

Мы здесь в тюрьме должны страдать жестоко.

Так пусть же каждый ждет веленья рока!»

В сердцах и долго спорили друзья.

Но повесть мне затягивать нельзя.

Вернемся к сути. Приключилось раз

(Путем кратчайшим поведу рассказ),

Что знатный герцог, славный Перитой

(Который был Тезею друг большой

С младенчества и в детские года)

В Афины прибыл, чтобы, как всегда,

С приятелем покоротать досуг, -

Милее всех ему был этот друг;

А тот его любил с таким же жаром,

И даже (если верить книгам старым),

Когда один изведал смертный хлад,

Другой его искать спустился в ад.

Рассказывать о том охоты нет.

Тот Перитой с Арситой много лет

Был связан в Фивах дружбою святой.

И, по мольбам и просьбам Перитоя,

Тезей Арсите разрешил свободна

Вон из тюрьмы уйти куда угодно,

Без выкупа, с условием одним,

Рассказ о коем следует за сим.

Тезей с Арситой ясно меж собой

Установили уговор такой,

Что если бы Арситу кто застиг

В Тезеевой земле хотя б на миг,

Иль днем, иль ночью, иль в любую пору,

То пойманный герой, по уговору,

Главы своей лишится под мечом,

И нет ему спасенья нипочем.

Вот он простился и спешит домой…

Эй, берегись, ответишь головой!

Какую же Арсита терпит муку!

Он в сердце чует хладной смерти руку.

Он плачет, стонет, жалостно рыдает,

С собой покончить втайне помышляет.

«Зачем, – он думает, – родился я?

Теперь еще тесней тюрьма моя.

Я из нее вовеки не уйду:

Я не в чистилище – уже в аду.

Узнал меня на горе Перитой:

Мне у Тезея в башне запертой

Остаться бы в оковах, на запоре!

Там в радости текла бы жизнь, не в горе.

Лишь видом той, которой я служу

(Хоть милости вовек не заслужу),

Уже вполне я был бы услажден».

«Мой милый брат, – он молвит, – Паламон!

Победа – ах! – осталась за тобой!

В тюрьме сидишь ты, взысканный судьбой…

В тюрьме? О нет! Верней сказать – в раю.

Судьба на счастье мечет зернь твою.

Ее ты видишь, я же так далек;

А раз ты с ней и так изменчив рок

(Ведь рыцарь ты, отважен и удал),

То, может быть, и то, чего ты ждал,

Тебе пошлет судьба когда-нибудь.

А я изгнанник, и к блаженству путь

Мне без надежд отрезан навсегда.

Земля, огонь, и воздух, и вода,

И существа, что сделаны из них,

Не утолят ужасных мук моих.

Погибну я, истерзанный тоской.

Прощайте, жизнь, и радость, и покой!

Увы, напрасно от людей так много

Поклепов слышим на судьбу и бога,

Что жалуют нас лучшими благами,

Чем можем мы порой придумать сами.

Иной богатство вымолит, – оно ж

Недуг накличет иль убийцы нож.

А тот покинул, помолясь, тюрьму,

Но челядью убит в своем дому.

Нас караулят беды что ни шаг.

Не знаем мы, каких мы просим благ.

Мы все – как тот, кто опьянен вином.

Пьянчуга знает – есть, мол, где-то дом,

Не знает только, как пройти домой,

И склизок путь под пьяною ногой.

Вот так же мы блуждаем в сей юдоли:

Мы жадно ищем путь к счастливой доле,

Но без конца плутаем, как на грех,

Все таковы, и сам я хуже всех.

Не я ли мнил и тешился мечтой,

Что, чуть я выйду из темницы той,

И ждут меня веселье и услады.

А ныне лучшей я лишен отрады.

Эмилия! Нельзя мне видеть вас!

Спасенья нет, настал мой смертный час».

Тем временем несчастный Паламон,

Узнав, что он с Арситой разлучен,

Так возрыдал, что стены бастиона

Тряслись от причитания и стона

И кандалы, что на ногах он нес,

Намокли от соленых горьких слез.

Он восклицал: «Арсита, брат, о горе!

Ты плод сорвешь, бог видит, в нашем споре!

Свободно ты по Фивам ходишь ныне

И мало тужишь о моей кручине.

С твоим умом и мужеством, я мню,

Собрать ты можешь войско и родню

И край весь этот разорить войной.

По договору ль, хитростью ль иной,

Ты женишься на той прекрасной даме,

По коей здесь я изойду слезами,

Ведь если все возможности учесть, -

С тех пор как ты свободу смог обресть,

Ты – государь, соперник слишком сильный,

А я погибну в клетке сей могильной,

Вопя и воя до скончанья дней

От всех тягот и мук тюрьмы моей.

К тому ж любви терзанье роковое

Скорбь и кручину умножает вдвое».

Тут дико ревность разгорелась в нем,

Проникла в сердце, грудь сожгла огнем.

И стал похож наш узник безотрадный

На букс засохший иль на пепел хладный.

Он говорил: «Богиня, злой кумир,

Что вечным словом сковываешь мир

И на плите из твердого алмаза

Навек законы пишешь и указы,

Мы все, твоей подвластные короне, -

Толпа овец, толкущихся в загоне.

Ведь человека бьют, как скот рогатый,

Сажают в тюрьмы, башни, казематы;

Он терпит боль, несчастье и тревогу,

И часто незаслуженно, ей-богу.

Скажите, где же мудрость провиденья,

Когда невинность терпит зря мученья?

Ведь человек страдает тем сильней,

Что должен по религии своей

Во имя бога страсти побороть,

А скот творит, чего желает плоть.

Подохнет скот – и нет ему забот,

А человека наказанье ждет,

Хоть он и в жизни зло и скорбь терпел.

Поистине, таков его удел.

Пусть богослов на это даст ответ,

Одно я знаю: полон муки свет.

Увы, я вижу, вор и подлый змей,

Изведший многих праведных людей,

Свободно ходит и живет прекрасно,

А я – в узилище томясь всечасно,

Гоним Юноной бешеной, ревнивой,

Почти что обескровившею Фивы

(Хоть крепки были стены и брустверы),

Терплю к тому еще и от Венеры,

Боясь Арситы и к нему ревнуя».

Но тут о Паламоне речь прерву я,

Его в тюрьме оставлю и в плену

И об Арсите вновь рассказ начну.

Проходит лето, удлинились ночи,

Страдают вдвое горше и жесточе

И узник и влюбленный, и, ей-ей,

Не знаю я, чей жребий тяжелей.

Сказать короче: бедный Паламон

Пожизненно в темницу заключен,

Чтоб в ней томиться до скончанья дней;

Арсита ж изгнан из державы сей,

И никогда под страхом смерти впредь

Возлюбленной ему не лицезреть.

Кому ж теперь – влюбленные, решите! -

Тяжеле? Паламону иль Арсите?

Ведь этот даму видит день за днем,

Но сам он скрыт в узилище своем,

А тот повсюду ходит без труда,

Но дамы не увидит никогда.

Судите сами: вам оно видней,

Я ж возвращаюсь к повести своей.

Арсита в Фивах жил и сокрушался,

Твердил: «Увы!» – и часто чувств лишался:

Он с дамою своей навек в разлуке.

Я вкратце вам скажу об этой муке,

Что не был и не будет так убит

Тоской никто – с тех пор как свет стоит.

Еда, питье и сон на ум нейдут,

И стал он тощ и высох, словно прут.

Глаза ввалились, смотрит мертвецом,

Как хладный пепел, бледен, желт лицом.

Он, как отшельник, вечно одинок,

Всю ночь рыдает, сетуя на рок,

А чуть услышит песнь иль струнный звон,

Безудержно и долго плачет он.

Так пал в нем дух и вместе естество

Так изменилось, что узнать его

По голосу и речи невозможно,

А вид изобличает непреложно

Не тот недуг, что бог Эрот дарит,

А манию, которую родит

Сок черной желчи в чаше головной,

Седалище фантазии шальной.

Ну, словом, повернулось все вверх дном

В Арсите, воздыхателе больном, -

Обличье, обхождение и стать…

Что мне о том весь день повествовать?

Претерпевал бедняжка год-другой

Всю эту муку, скорбь и непокой,

Как сказано, в стенах родимых Фив.

Вот раз лежал он, крепко опочив;

Меркурий, бог крылатый, над постелью

Явился вдруг, зовя его к веселью.

Волшебный жезл в руке его подъят,

А из-под шляпы волосы блестят.

Так он одет (Арсита видит сон),

Как в час, когда был Аргус усыплен. [79]

И молвил бог: «Направь стопы в Афины:

Там ждет тебя конец твоей кручины».

При сих словах Арсита встал от сна.

«Поистине, сколь мука ни сильна, -

Он молвил, – я тотчас помчусь в Афины,

Меня не сдержит страх лихой кончины.

Увижу ту, кому, любя, служу.

И голову к ее ногам сложу».

Сказавши так, он в руки взял зерцало

И видит, что с лица вся краска спала,

Что стал его неузнаваем лик.

Тут помысел в уме его возник,

Что если так сменилось естество

От злой болезни, мучившей его,

То он, назвав себя простолюдином,

Ходить неузнан мог бы по Афинам

И дамой тешить день за днем свой взор.

Не медля, он переменил убор

И, нарядившись скромным бедняком,

С одним лишь сквайром, что уж был знаком

С его делами всеми без изъятья,

Одетым, как и он, в простое платье,

Вошел в Афины по прямой дороге

И, появившись в герцогском чертоге,

Там предложил услуги у ворот

По части всяческих ручных работ.

Чтоб повесть вам моя не докучала,

Скажу тотчас: попал он под начало

К дворецкому Эмилии самой.

Хитро пред тем узнал он стороной

О каждом, кто служил любимой даме,

К тому ж он был могуч и юн годами,

Был костью крепок, преисполнен сил.

Дрова рубил он, воду приносил,

Все делал, словом, что ни повелят.

Так прослужил он года два подряд

И вот пажом приставлен был к палатам

Эмилии, назвавшись Филостратом.

Никто из всех людей такого чина

Так не был чтим, и даже вполовину.

Так был учтив Арситы разговор,

Что весть о нем весь облетела двор:

Все говорили, что по благостыне

Тезей его повысить должен в чине

И на такой его поставить путь,

Где доблестями может он блеснуть.

Так слава Филострата процвела,

Хваля и речь его, и все дела,

Что милостью его взыскал Тезей

И сделал сквайром в горнице своей,

Дав золота, чтоб жил он, процветая,

К тому ж вассалы из родного края

Из года в год несли ему добро.

Но тратил он так скромно и хитро,

Что не дивил людей его доход.

Так прожил он в Афинах третий год

Во дни войны, в годины мира тоже,

Тезею ж был он всех других дороже.

Его оставлю я в такой чести,

Чтоб речь о Паламоне повести.

В ужасной, мрачной башне заключен,

Семь долгих лет страдает Паламон,

Надежд лишенный, от любви больной.

Кто злой кручиной отягчен двойной?

То – Паламон: боль от любовных дум

Ему едва не помутила ум;

К тому ж он узник, под ярмом невзгод

Стенящий век, а не один лишь год.

О, кто бы спеть в стихах английских мог

Про муки те? Не я, свидетель бог!

Итак, рассказ я быстро поведу…

Раз, в третье мая на седьмом году

(Как говорят нам книги старых дней,

Что этот сказ передают полней)

Так учинил благоприятный рок

(Что суждено, свершится в должный срок),

Что Паламон, среди полночной тьмы,

Друзьями вызволенный из тюрьмы,

Из города бежал что было сил;

Тюремщика же так он напоил,

В вино, помимо пряностей, вложив

Снотворных трав и опия из Фив, [80]

Что до утра, не чуя ничего,

Тот крепко спал, как ни трясли его.

Бежал он, под собой не слыша ног.

Ночь коротка, и день уж недалек,

И надобно прибежище найти.

Вот в рощицу, в сторонке от пути,

Вступает робким шагом Паламон.

Сказать вам вкратце, собирался он

Весь день скрываться в роще как-нибудь,

А ночью снова продолжать свой путь

До града Фив и там просить свой род

Против Тезея двинуться в поход.

Он был намерен честно пасть в бою

Иль в жены взять Эмилию свою.

Вот – мысль его, ее легко понять…

Но я к Арсите возвращусь опять…

Не знал Арсита, как близка забота,

Пока к Фортуне не попал в тенета.

Вот жаворонок, шустрый вестник дня,

Зарю встречает, трелями звеня.

И так прекрасно всходит бог на небо,

Что весь восток ликует, видя Феба,

И сушит пламенем красы своей

Серебряные капли меж ветвей.

Как я сказал, тем временем Арсита,

Что первым сквайром был придворной свиты,

Проснулся; светлый день его влечет;

Он хочет маю оказать почет.

И, вспомнив о своей любимой даме,

На скакуна вскочил он, что, как пламя,

Был резв, и поскакал по мураве

Прочь от двора на милю или две.

К дубраве той, о коей шел рассказ,

Случайно он направился как раз,

Чтоб, если ива, жимолость там есть,

Из них гирлянду в честь любимой сплесть.

Он встретил солнце песнею живой:

«О светлый май с цветами и листвой!

Привет тебе, прекрасный, свежий май!

Мне свежих листьев для гирлянды дай!»

С веселою душой с коня он слез

И быстрым шагом углубился в лес.

Бродя по чаще, он пришел на тропку,

Где бедный Паламон скрывался робко

От глаз людских, таясь в густых кустах:

Силен был в нем безвинной смерти страх.

Он про Арситу знать всего не мог,

А знал бы, не поверил – видит бог.

Но поговорку старую послушай:

У поля есть глаза, у леса – уши.

Порой себя полезно поберечь:

Немало может быть нежданных встреч.

Что друг его оттуда недалек

И слышит все, Арсите невдомек:

Тихонько тот сидит в кустах ракиты.

Когда довольно погулял Арсита

И спел рондель [81] на превеселый лад,

Он вдруг замолк, мечтаньями объят.

Чудно порой ведет себя любовник:

То на деревья лезет, то в терновник,

То вверх, то вниз, как на колодце ведра,

Как пятница – то сильный дождь, то вёдро

Поистине, изменчива без меры,

Сердца людей всегда мутит Венера:

Как пятница, любимый день ее,

Меняет вмиг обличив свое.

Да, у нее семь пятниц на неделе.

Едва Арситы песни отзвенели,

Он наземь сел, издав протяжный стон.

«Зачем, – сказал он, – я на свет рожден?

Доколь от всех жестокостей Юноны

У града Фив не будет обороны?

Увы! Уже повержен, посрамлен

Ваш царский род, о Кадм и Амфион!

Да, Кадм! Увы, он первый строить стал

Фиванский град, воздвиг вкруг града вал

И первый принял царскую корону.

Я – внук его, наследник по закону.

Природный отпрыск племени царей, -

Кто я теперь? Невольник у дверей

Смертельного жестокого врага.

Как бедный сквайр, служу я, как слуга.

Мне горшее велит Юнона злая:

Свое прозванье всюду я скрываю.

Арситой был я в оны времена, -

Теперь я – Филострат: мне грош цена.

Увы, Юнона! Лютый Марс, увы!

Все наше семя истребили вы.

Остались я и Паламон-бедняжка.

Его Тезей в тюрьме терзает тяжко.

А чтоб меня кончине неминучей

Предать, любовь стрелой пронзила жгучей

Мне сердце. Ах, навылет ранен я.

Меня подстерегает смерть моя.

Увы, сражен я вашими глазами,

Эмилия! И смерть моя – вы сами.

Все, все, что прежде душу занимало,

Поистине, я не ценю нимало,

Лишь только б мог я быть угоден вам».

Без чувств упав, лежал он долго там.

Придя ж в себя, шагов услышал звук:

То Паламон, почувствовавший вдруг,

Как меч холодный в грудь его проник,

Дрожа от гнева, бросил свой тайник;

Едва он брата речь уразумел,

Как, обезумев, бледный словно мел,

Он поднялся из-за густых ветвей:

«Арсита подлый! Подлый лиходей!

Ты пойман. Даму любишь ты мою,

Из-за которой муку я терплю.

Ты кровь моя, ты названый мой брат, -

Уже корил тебя я в том стократ, -

Оплел ты ложью герцога Тезея,

Чужое имя принял, не краснея,

Иль сам умру я, иль тебя убью.

Тебе ль любить Эмилию мою?

Один люблю я, и никто другой.

Я – Паламон, смертельный ворог твой.

Хоть чудом я избавился от пут

И хоть со мною нет оружья тут,

Я не боюсь тебя! Погибнешь ты

Иль бросишь об Эмилии мечты.

Так выбирай. Ты не уйдешь, злодей».

Арсита в грозной ярости своей,

Его узнав и слыша эту речь,

Свиреп, как лев, из ножен вынул меч.

«Клянусь, – он молвил, – господом всевластным!

Не будь ты одержим безумьем страстным

И будь ты тут с оружием своим,

Из рощи ты бы не ушел живым,

А здесь погиб бы от руки моей.

Я отрекаюсь ото всех цепей,

Которыми сковали наш союз.

О нет, глупец, любовь не знает уз!

Ее люблю тебе наперекор,

Но так как ты ведь рыцарь, а не вор

И даму порешил добыть в бою,

То завтра же – я слово в том даю -

Тайком от всех я буду в этом месте,

Как рыцарской моей пристойно чести.

И лучшую тебе доставлю сбрую,

А для себя похуже отберу я.

Тебе дам на ночь пищу и питье

И для ночлега принесу белье,

И если даму ты добудешь с бою

И буду я в лесу убит тобою,

Она – твоя, коль нет других препон».

«Согласен я», – ответил Паламон.

И разошлись, друг другу давши слово

Сойтись в дубраве той же завтра снова.

О Купидон, чьи беспощадны стрелы!

О царство, где не признают раздела!

Недаром говорят: в любви и власти

Никто охотно не уступит части,

Познал Арсита это с Паламоном.

Арсита мчится в город быстрым гоном.

А поутру, в передрассветный час,

Две ратных сбруи тайно он припас,

Достаточных, чтобы в честном бою

На поле распрю разрешить свою.

Он, на коне скача тайком от всех,

Перед собой везет двойной доспех,

И скоро он на месте сговоренном.

Сошлись в лесу Арсита с Паламоном.

Вся краска вмиг сошла у них с лица,

Как у того фракийского ловца,

Что у теснины сторожит с копьем

И встречи ждет с медведем или львом;

Он слышит, как сквозь чащу зверь спешит,

Ломает сучья и листву крушит,

И думает: «Вот страшный супостат,

Один из нас уж не уйдет назад:

В теснине здесь в него всажу я дрот,

А промахнусь, так он меня убьет».

Так оба побледнели от испуга,

Когда в лесу увидели друг друга.

Не молвя «добрый день» иль «будь здоров»,

Тотчас же безо всяких дальних слов

Один другого одевает в латы,

Услужливо, как бы родного брата.

Они друг друга копьями ретиво

Спешат разить, и длится бой на диво.

Сказал бы ты, что юный Паламон

В бою, как лев, свиреп и разъярен.

Арсита ж, словно тигр, жесток и лют;

Как кабаны, они друг друга бьют,

Покрывшись белой пеною от злобы.

Уже в крови по щиколотку оба.

Но я в бою оставлю их сейчас

И о Тезее поведу рассказ.

Судьбина – управитель неизменный,

Что волю провиденья во вселенной

Творит, как нам заране бог присудит,

И хоть весь свет клянись, что так не будет, -

Нет, нет и нет, – судьбина так сильна,

Что в некий день нам вдруг пошлет она

То, что затем в сто лет не повторится.

По правде, всем, к чему наш дух стремится, -

К любви иль мести, к миру иль войне, -

Всем этим Око правит в вышине.

Пример тому Тезей могучий даст нам:

К охоте он влеком желаньем страстным;

Так лаком в мае матерой олень,

Что вождь, с зарей вставая каждый день,

Уж вмиг одет и выехать готов

С ловцами, рогом и со сворой псов.

Так сладостен звериный лов ему;

Вся страсть и радость в том, чтоб самому

Оленя сбить ударом мощной длани;

Как к Марсу, он привержен и к Диане.

Был ясный день, как я вам говорил,

И вот Тезей, веселый, полный сил,

С Эмилией, с прекрасной Ипполитой,

В зеленое одетой, и со свитой

На лов звериный выехал с утра.

Он к роще, недалекой от двора,

Где был олень, как молвили Тезею,

Дорогой ближней мчит со свитой всею

И на поляну едет напрямик,

Где тот олень искать приют привык;

Там – чрез ручей и дальше до леска…

Желает герцог поскакать слегка

Со сЕорою, что под его началом,

Но, поравнявшись с тем лесочком малым,

Взглянул он против солнышка – и вот

Арситу с Паламоном застает.

Как два быка, ярятся в рукопашной

Противники, мечи сверкают страшно.

И мнится: бой их так свиреп и яр,

Что свалит дуб слабейший их удар.

Но кто они – Тезею невдомек.

Коня пришпорив, он в один скачок

Пред разъяренною возник четой

И, вынув меч свой, грозно крикнул: «Стой!

Под страхом смерти прекратить сейчас!

Клянусь я Марсом: если кто из вас

Ударит вновь – лишится головы.

Теперь скажите, кто такие вы.

Что бьетесь здесь, по дерзости своей,

Без маршалов, герольдов и судей,

Как будто выйдя на турнир придворный?»

И Паламон ответствовал покорно:

«О государь, скажу без долгих слов:

Лишиться оба мы должны голов.

Мы здесь два пленника, два бедняка,

Которым жизнь несносна и тяжка.

Как от сеньора и судьи, не надо

Нам от тебя приюта и пощады:

Сперва меня из милости убей,

Но и его потом не пожалей.

Хоть от тебя его прозванье скрыто,

Но он – твой злейший ворог, он – Арсита,

Под страхом смерти изгнанный тобой.

Погибели он заслужил лихой.

Он к воротам твоим пришел когда-то

И ложно принял имя Филострата;

Немало лет обманывал он вас

И главным щитоносцем стал сейчас.

Знай, что в Эмилью тайно он влюблен.

Но так как близок мой предсмертный стон,

Тебе во всем покаюсь откровенно.

Я – Паламон, пожизненный твой пленный,

Расстался самовольно я с темницей.

Я – твой смертельный враг и к светлолицей

Эмилии давно питаю страсть.

У ног ее готов я мертвым пасть.

Суда и смерти жду я без боязни,

Но ты его подвергни той же казни:

Мы оба стоим смерти, спора нет».

Достойный герцог тотчас дал ответ,

Сказавши так: «Задача тут проста.

Признаньем вашим ваши же уста

Вас осудили. Это памятуя,

От строгой пытки вас освобожу я.

Но Марсом вам клянусь, что ждет вас плаха».

От состраданья нежного и страха

Рыдает королева Ипполита,

И плачут с ней Эмилия и свита.

Казалось, им безмерно тяжело,

Что без вины постигло это зло

Двух юношей владетельного рода,

И лишь любовь – причина их невзгоды.

Заметив раны, что зияли дико,

Вскричали все от мала до велика:

«О, ради дам не будь неумолим», -

И на колени пали перед ним,

Готовые припасть к его стопам.

Но наконец Тезей смягчился сам

(В высоких душах жалость – частый гость),

Хотя сперва в нем бушевала злость,

Но после обозрел он в миг единый

Проступки их, а также их причину,

Хоть гнев его обоих осудил,

Но разум вмиг обоих их простил.

Он знал, что всякий человек не прочь

По мере сил себе в любви помочь,

А также жаждет выйти из неволи.

К тому ж Тезей не мог смотреть без боли

На дам, рыдавших в горе безысходном.

Приняв решенье в сердце благородном,

Он так подумал: «Стыд тому владыке,

Что жалости не знает к горемыке

И одинаково, как грозный лев,

Рычит на тех, что плачут, оробев,

И на упорного душой злодея,

Который зло свершает, не краснея.

Да, неразумен всякий властелин,

Который мерит на один аршин

Гордыню и смирение людей».

Когда от гнева отошел Тезей,

Взглянул на все он светлым оком снова

И громко молвил всем такое слово:

«О бог любви! о benedicite! [82]

Какую власть несешь в деснице ты!

Препоны нет, что б ты сломать не мог,

Поистине ты – чудотворный бог!

Ведь можешь ты по прихоти своей

Как хочешь изменять сердца людей.

Вот Паламон с Арситой перед нами,

Что, распростясь с тюремными стенами,

Могли бы в Фивах жить средь всяких благ

И знали, что я им смертельный враг

И что убить их я имею власть,

И все же поневоле эта страсть

Сюда на смерть их привела обоих.

Не дивное ль безумье увлекло их,

Которым лишь влюбленный заражен?

Взгляните же на них со всех сторон:

Прелестный вид, не правда ль? Все – в крови

Так им воздал сеньор их, бог любви.

Вот им достойная за службу плата,

А оба мнят, что разумом богаты,

Служа любви все жарче и бойчей.

Смешней всего, что та, для чьих очей

И начато все это шутовство,

Ничуть не благодарна за него

И ведает о распре их не боле,

Чем та кукушка или заяц в поле.

Но в жизни всё мы испытать хотим,

Не в юности, так в старости дурим.

Я признаюсь, что много лет назад

Служить любви и сам бывал я рад.

И знаю я, как зло любовь нас ранит

И как жестоко род людской тиранит.

И, бывши сам не раз в тенетах тех,

Я вам обоим отпускаю грех

Из-за горячих слез как королевы,

Так и Эмилии, прекрасной девы.

А вы теперь же поклянитесь мне

Впредь не чинить вреда моей стране.

Не нападать ни ночью и ни днем,

Но быть друзьями мне всегда во всем,

Я ж вам прощаю все бесповоротно».

Тут братья поклялись ему охотно,

Прося прощенья и вассальных прав.

И молвил он, прощенье даровав:

«Ваш род высок и велика казна,

Вам полюбись царица иль княжна,

Достойны оба вы такого брака,

Когда настанет время. И, однако

(Я говорю вам о своей сестре,

Подавшей повод к ревности и пре),

Вы знаете, что, спорьте хоть до гроба,

Венчаться с ней не могут сразу оба,

А лишь один, и, прав он иль не прав,

Другой уйдет, не солоно хлебав.

Двоих мужей возьмет она едва ли,

Как вы б ни злились и ни ревновали.

И вот я вам даю такой урок,

Чтоб всяк из вас узнал в кратчайший срок,

Что рок судил. Услышьте ж уговор,

Которым я хочу решить ваш спор.

Конечную вам объявляю волю,

Чтоб возражений мне не слышать боле

(Угодно ль это вам иль неугодно).

Отсель пойдете оба вы свободно,

Без утесненья, выкупа иль дани.

А через год (не позже и не ране)

Возьмите по сто рыцарей оружных

Во всех доспехах, для турнира нужных,

Чтоб этот спор навек покончить боем.

А я ручаюсь честью вам обоим

И в том даю вам рыцарское слово,

Что, коль осилит здесь один другого, -

Сказать иначе, если ты иль он

С дружиною возьмет врага в полон,

Убьет его иль сгонит за межу, -

Эмилией его я награжу,

Раз он так щедро одарен судьбою.

Ристалище же здесь я вам устрою.

Как верно то, что бог мне судия,

Так вам судьей бесстрастным буду я.

И спор тогда лишь будет завершен,

Коль кто падет иль будет взят в полон.

Скажите «да», коль этот мой приказ

Вам по сердцу. Теперь довольно с вас:

На том конец, и ваш вопрос решен».

Кто просветлел тут ликом? Паламон.

А кто от счастья подскочил? Арсита.

Все лица были радостью залиты

За двух соперников, когда Тезей

Их осчастливил милостью своей.

Все, без различья звания и пола,

В признательности сердца пали долу,

Фиванцы ж много раз и особливо.

И вот с надеждою в душе счастливой

Они, простясь, отправились назад

В свой крепкостенный и старинный град.

Меня, пожалуй, люди упрекнут,

Коль щедрости Тезеевой я тут

Не помяну. Он тщился всей душой

По-царски пышным сделать этот бой,

И не было подобного турнира,

Могу сказать, от сотворенья мира.

Округой в милю там была стена -

Из камня вся и рвом обнесена.

Амфитеатр из многих ступеней

Был вышиною в шестьдесят пядей.

Кто на одной ступени восседал,

Уже другому видеть не мешал.

Врата из мрамора вели к востоку,

Такие ж – к западу, с другого боку.

И не найти нигде, скажу по чести,

Сокровищ столько на столь малом месте.

Обрыскан был весь край и вдоль и вширь;

Кто геометром был, кто знал цифирь,

Кто был создателем картин иль статуй -

Им всем Тезей давал и стол и плату,.

Стремясь арену выстроить, как надо.

Чтоб совершались жертвы и обряды,

Велел он на вратах восточных в честь

Венеры, божества любви, возвесть

Молельню и алтарь, а богу битвы

На западе для жертв и для молитвы

Другой алтарь украсил он богато,

Потребовавший целой груды злата;

А с севера на башенке настенной

Из глыбы алебастра белопенной

С пурпуровым кораллом пополам

Диане чистой драгоценный храм

Возвел Тезей, как лишь царю под стать.

Но я забыл еще вам описать

Красу резьбы, и фресок, и скульптур,

Обличье и значенье тех фигур,

Что дивно украшали каждый храм.

В Венериной божнице по стенам

Ты увидал бы жалостные лики:

Разбитый Сон, и хладный Вздох, и Крики,

Святые слезы, скорбный вопль Тоски

И огненных Желаний языки,

Что слуг любви до смерти опаляют,

И Клятвы те, что их союз скрепляют.

Тут Мощь и Прелесть, Лесть и Хвастовство,

И Хлопотливость тут и Мотовство,

Безудержная Роскошь и Богатство,

Надежда, Страсть, Предерзость и Приятство,

И Ревность в гелиантовом венке,

С кукушкою, сидящей на руке,

Пиры и Песни, Пляски и Наряды,

Улыбки, Похоть – словом, все услады

Любви, которых не исчислить мне,

Написаны все кряду на стене;

Их больше, чем сумею передать я:

Весь Киферон [83], пожалуй, без изъятья

(Где водружен Венерин главный трон)

В картинах на стене изображен

И сад ее во всем своем веселье.

Не позабыты тут: вратарь-Безделье,

Нарцисс, красавец тех былых времен,

Безумствующий в страсти Соломон,

Все подвиги Геракла самого,

Медеи и Цирцеи волшебство,

Свирепый Турн, [84] столь храбрый в ратном поле

Богатый Крез, томящийся в неволе, -

Все учит нас, что ум и горы блага,

Краса и хитрость, сила и отвага

Не могут разделить с Венерой трон.

Венера правит миром без препон.

Весь этот люд в ее сетях увяз.

«Увы, увы!» – твердят они не раз.

Два-три примера вдосталь говорят,

Но я б набрал и тысячу подряд.

Там статуя Венеры, вся сверкая,

В обширном море плавала нагая;

Ее до чресел море облегло

Волной зеленой, ясной, как стекло.

В ее деснице – лютня золотая,

Над головой голубок реет стая,

А на кудрях, являя вид приятный,

Лежит из роз веночек ароматный.

Пред ней стоит малютка Купидон,

Два крылышка на спинке носит он,

К тому ж он слеп (как всякий часто зрел),

В руке же лук для светлых острых стрел.

А почему мне не поведать вам

О живописи, украшавшей храм,

Что герцог Марсу ярому обрек?

Расписан был он вдоль и поперек.

Подобно недрам страшного чертога,

Большой божницы яростного бога

В краю фракийском, хладном, ледяном,

Где, как известно, Марсов главный дом.

Там на одной стене была дубрава,

Где все деревья стары и корявы,

Где остры пни, ужасные на вид,

Откуда зверь и человек бежит.

Шел по лесу немолчный гул и стук,

Как будто буря ломит каждый сук.

А под холмом, прижат к стене откосной,

Был храм, где чтился Марс Оруженосный,

Из вороненой стали весь отлит;

А длинный вход являл ужасный вид.

Там слышен был столь дикий вой и рев,

Что ворота дрожали до основ.

Лишь с севера сквозь дверь струился свет:

Отсутствовал окошка всякий след,

Откуда б свет мог доходить до глаза,

А дверь была из вечного алмаза,

Обита крепко вдоль, и вширь, и вкось

Железом; и чтоб зданье не тряслось,

Столп каждый изумительных палат,

Сверкавший сталью, с бочку был в обхват.

Там мне предстал Измены лик ужасный,

Все Происки и Гнев багряно-красный,

Как угли раскаленные в кострах,

Карманная Татьба и бледный Страх,

С ножом под епанчою Льстец проворный,

И хлев горящий, весь от дыма черный,

И подлое убийство на постели,

Открытый бой, раненья, кровь на теле,

Раздор с угрозой и с кровавой сталью…

Весь храм был полон воплем и печалью.

Самоубийцу я увидел там:

Живая кровь течет по волосам

И гвоздь высоко меж волос торчит;

Там настежь хладной Смерти зев раскрыт;

Средь храма там стоит Недоли трон,

Чей лик унылой скорбью омрачен;

Там слышал я Безумья хохот дикий,

Лихую Ругань, Жалобы и Крики;

Там искаженный труп лежит в кустах;

Там тьма поверженных кинжалом в прах;

Добычу там тиран подъял на щит;

Там град, который до основы срыт;

Там флот сожженный пляшет средь зыбей;

Хрипит охотник в лапах медведей;

Младенца в зыбке пожирает хряк;

Ошпарен повар, в чьих руках черпак.

Марс не забыл во злобе ни о ком:

Раздавлен возчик собственным возком,

Под колесом лежит он на земле.

Клевреты Марса там – в большом числе:

Там оружейник, лучник и коваль,

Что в кузне для мечей готовит сталь.

А выше всех – Победа в бастионе

Сидит с великой почестью на троне;

Преострый меч у ней над головой

Висит на тонкой ниточке одной.

Как пал Антоний, как Нерон великий,

Как Юлий пал, изображали лики.

Их не было еще в те времена,

Но их судьба там наперед видна,

Как Марсова угроза. Те фигуры

Все отражали точно, как с натуры.

Ведь в вышних сферах Судьбы начертали,

Кто от любви умрет, а кто от стали.

Довольно сих примеров. Много есть

Их в старых книгах, всех не перечесть.

На колеснице – Марсов грозный лик;

Он весь в оружье, взор безумен, дик.

И две звезды над ним горят, сверкая,

Одна – Пуэлла, Рубеус – другая:

Им в книгах эти имена даны.

Так был написан грозный бог войны:

Кровавоглазый волк у ног лежал

И человечье мясо пожирал.

Все тонкой кистью выведено строго

С почтеньем к славе ратоборца-бога.

Теперь Дианы-девственницы храм

Как можно кратче опишу я вам.

Как по стенам от пола до вершины

Написаны различные картины

Лесной охоты девственницы чистой.

Я видел там, как бедная Калисто

Под тяжестью Дианиного гнева

Медведицею сделалась из девы,

А вслед за тем – Полярною звездой

(Так понято все это было мной),

А сын ее был превращен в светило.

Там Дану страсть во древо обратила

(Здесь мыслится не божество Диана,

А дочь Пенея, по прозванью Дана [85]).

Вот Актеон, в оленя превращенный

За то, что зрел Диану обнаженной.

Там псы его (так видел я воочью),

Не опознавши, растерзали в клочья.

А поодаль картина там видна,

Где Аталанта гонит кабана,

И Мелеагр, и множество других,

За что Диана поразила их.

И не одно еще я видел чудо,

О коем вам рассказывать не буду.

Богиня, на олене восседая,

У ног своих щенят держала стаю,

А под ногами – полная луна

Взошла и скоро побледнеть должна.

Хоть весел плащ зеленый на Диане,

И лук в руке, и туча стрел в колчане,

Но взор богини долу обращен,

Где в мрачном царстве властвует Плутон.

Пред ней лежала женщина, стеная:

Ее терзала схватка родовая,

И так взывала бедная к Люцине: [86]

«О помоги! Ты всех сильней, богиня!»

Был мастером создатель сих картин,

Извел на краски не один флорин.

Построили арену, и Тезей,

С большим расходом для казны своей

Воздвигший и ристалище и храм,

Доволен делом был по всем статьям.

Но про Тезея слушать подождите:

Вернусь я к Паламону и Арсите.

Уже подходит близко день возврата,

Чтоб, с сотнями явившись, оба брата,

Как я сказал, свой разрешили спор.

И вот к Афинам, помня уговор,

Противники ведут по сто бойцов:

В оружье – все, и каждый в бой готов.

Поклясться мог бы всякий человек.

Что с той поры, как создан мир, вовек

(Поскольку дело доблести касалось)

На море иль на суше не сбиралось

Героев столько на столь малом месте:

Всяк, кто привержен был к военной чести

И кто себя хотел прославить в мире,

Просился быть участником в турнире.

И рад был тот, кто избран был в тот час:

Случись хоть завтра это все у нас,

То ль в Англии, то ли в стране иной, -

Как вам известно, паладин любой,

Что любит par amour и полон сил,

С охотою бы в этот бой вступил.

За даму биться каждый рыцарь рад:

Такой турнир – отрада из отрад.

Не менее удачлив Паламон:

Бойцы к нему идут со всех сторон.

Один приехал на лихом коне,

В кафтане боевом или в броне;

Другой в двойной кирасе в бой спешит,

Держа иль круглый, или прусский щит;

Гордится третий поножей красою;

Секирою иль палицей стальною:

Все то, что ново, старина знавала.

Так всякий был, как я сказал сначала,

По вкусу своему вооружен.

Смотрите: вот с Ликургом Паламон.

Ликург, кого фракийский чтит народ, -

Воинственен лицом, чернобород,

Горят во лбу очей его орбиты,

Багряно-желтым пламенем залиты.

Глядит он, грифа грозного страшней.

Из-под густых расчесанных бровей.

Он крупен телом, крепок и высок,

Отменно длиннорук, в плечах широк.

Он, по обычаю своей земли,

Стоял на колеснице, что везли

Волы четверкой, все белее мела.

Взамен камзола сверх брони висела

Медвежья шкура, угольев черней,

Горя, как златом, желтизной когтей.

Его власы спадают вдоль спины;

Как ворона крыло, они черны.

Венец тяжелый, в руку толщиной,

На волосах горит, весь золотой,

Алмазами, рубинами блистая,

Вкруг колесницы – белых гончих стая,

Бычков по росту, двадцать штук – не мене,

Чтоб натравить на льва их иль оленя.

На псах, что все в наморднике тугом,

Златой ошейник с кольцами кругом.

Вассалов сотню царь ведет с собой

Свирепых, ярых, снаряженных в бой.

С Арситой ехал (книги говорят)

Индийский царь Эметрий в стольный град.

Гнедой скакун, весь в стали вороненой,

Покрыт расшитой золотом попоной.

Сам царь подобен богу воинств Марсу.

Камзол с гербом – чистейший шелк из Тарса, [87]

На нем же – жемчуг белый, крупный, скатный.

Седло обито золотом презнатно.

А с плеч его свисает епанча,

Горя в рубинах, алых, как свеча,

И волосы, все в кольца завитые,

Блестят на солнце, словно золотые;

Глаза – лимонно-желты, нос – высок,

Округлы губы, свеж румянец щек.

Слегка веснушки лик его пестрят,

Как исчерна-шафранных пятен ряд.

Взор, как у льва свирепого, горит;

Лет двадцать пять царю ты дашь на вид.

Уж в бороде его густеет волос,

Как трубный грохот, громыхает голос,

Венок лавровый вкруг его главы

Пленяет свежей зеленью листвы.

А на деснице держит он для лова

Орла лилейно-белого ручного.

Сто рыцарей владыке служат свитой;

Все – в латах, но с главою непокрытой.

Все пышностью похвастаться могли:

Ведь графы, герцоги и короли

Сошлись, чтоб защищать любовь и честь

И рыцарство на высоту вознесть.

Ручные львы и барсы там и тут

Во множестве вслед за царем бегут.

Так весь синклит владетельных господ

В воскресный день сошелся у ворот

И на заре вступает в город сей.

Достойный герцог и герой Тезей,

Введя их всех в свой стольный град Афины

И посадивши каждого по чину,

Всех угощал и не жалел хлопот,

Чтоб всем достойный оказать почет.

И было мненье общее гостей,

Что мир не знал хозяина щедрей.

О музыке, об услуженье в залах,

О всех подарках для больших и малых,

О пышности Тезеевых хором,

О том, как разместились за столом,

Какая дама всех красой затмила

Иль пеньем, пляской, или говорила

Про жар любви чувствительнее всех,

И сколько было соколиных вех,

И сколько псов лежало под столом, -

Ни слова вам я не скажу о том.

Я к самой сути перейти спешу

И вашего внимания прошу.

Под воскресенье ночью Паламон

Услышал ранний жаворонка звон;

Хоть до зари еще был час-другой,

Но жаворонок пел, и наш герой

С благоговеньем в сердце, духом бодр,

Для богомолия покинув одр,

Пошел к богине, что царит в Кифере,

Сказать иначе, к благостной Венере.

В час, посвященный ей, герой пошел

К арене, где стоял ее престол,

И, в скорби сердца ставши на колени,

Излил поток смиреннейших молений:

«Краса красот, владычица всех стран,

Юпитерова дщерь, чей муж – Вулкан!

Ты радуешь вершины Киферона!

О, ради давней нежности к Адону, [88]

На горький плач мой с жалостью взгляни,

К смиренной просьбе слух свой преклони.

Увы! я слов достойных не найду,

Чтоб описать тебе свою беду.

Ах, сердце мук моих не выдает,

Я так смятен, что слов недостает.

Пресветлая, меня ты пожалей!

Ты знаешь злую скорбь души моей.

Все мудро взвесь и помоги, богиня!

Тебе клянусь, что я готов отныне

Всей силою служить одной тебе

И с девственностью в вечной жить борьбе,

Я в том клянусь, но помоги сперва.

Я взял оружье не для хвастовства

И не прошу на завтра ни победы,

Ни почестей, ни славы-непоседы,

Что вверх и вниз колеблется волной, -

Владеть хочу Эмилией одной,

До самой смерти только ей служа.

К ней путь мне укажи, о госпожа!

Мне все равно, как мы закончим прю:

Они меня иль я их поборю,

Лишь деву мне бы сжать в тисках объятий!

Ведь сколь ни властен Марс, водитель ратей,

Но в небе ты владеешь большей силой:

Коль ты захочешь – завладею милой,

Век буду чтить я храм твой за победу;

Куда я ни пойду и ни поеду,

Тебя не поминать я не смогу.

Но если ты благоволишь к врагу,

Молю, чтоб завтра погрузил копье

Арсита в сердце бедное мое.

Мне все равно, пусть я паду убитый,

Раз под венец она пойдет с Арситой.

Не отвергай моленья моего,

Дай мне Эмилию, о божество!»

Свою молитву кончил Паламон,

И вслед за тем богине жертву он

Принес, прежалостно верша обряды,

О коих мне повествовать не надо.

И вдруг… качнулась статуя богини

И знак дала, что в силу благостыни

Услышан голос был его в сей раз.

Хоть знак отсрочивал блаженства час,

Но знал он: вняло божество мольбе,

И радостный вернулся он к себе.

Неравных три часа минуло там

С тех пор, как он пошел в Венерин храм.

Тут встало солнце, и Эмилья встала

И дев своих с собою в путь собрала.

Во храм Дианы шествуют девицы,

Неся огонь зажженный для божницы

И разные куренья и покров

Для принесенья жертвенных даров,

И мед в рогах – и все, что только надо

По правилам старинного обряда.

Дымится убранный роскошно храм…

Благочестивая Эмилья там

В воде проточной тело искупала…

Не смея выдать тайну ритуала,

О нем лишь краткий сделаю отчет,

Хотя подробностей тут каждый ждет;

В них нет для благомыслящих вреда,

Но сдержанным быть лучше иногда.

Волос блестящих расчесав поток,

Дубовый зеленеющий венок

На них она надела, а потом

Два пламени зажгла над алтарем

И все обряды в том свершила виде,

Как описал их Стаций [89] в «Фиваиде».

Смиренья бесконечного полна,

Диане так промолвила она:

«О ты, богиня зелени лесной,

Ты видишь море, твердь и круг земной,

С Плутоном правишь в мрачной глубине.

Все мысли, все желания во мне

Ты знаешь уж давно, богиня дев!

Не дай познать мне месть твою и гнев,

Которыми, богиня, Актеона

Ты покарала зло во время оно.

Хочу я девой круг свершить земной,

Не быть ничьей любезной иль женой:

В твоей я свите (знаешь хорошо ты)

Люблю свершать веселую охоту;

Меня влечет бродить в лесной чащобе,

А не детей вынашивать в утробе,

И не ищу я близости к мужчине.

Ведь ты сильна, так помоги ж мне ныне

Во имя сущности твоей трехликой! [90]

Вот Паламон, что полн любви великой,

И вот Арсита, что зачах любя.

По милости им дай, молю тебя,

Покой и дружбу снова обрести,

Сердца их от меня ты отврати.

Неугомонность мук и пыл страстей,

Желанье их и жар, как дым, рассей

Иль обрати их на другой предмет.

Но коль в тебе благоволенья нет

И неугодный рок меня принудит

Взять одного из них, пусть это будет

Тот, кто меня желает горячей.

Взгляни, богиня чистоты: ручей

Горючих слез бежит с моих ланит!

Ты – чистая, ты – страж, что нас хранит!

Ты честь мою спаси и сохрани!

Служа тебе, да кончу девой дни».

Сияли два огня на алтаре,

Пока молилась дева на заре,

И вдруг узрел ее смущенный глаз

Чудесный знак: один огонь погас

И ожил вновь; затем другой из двух

Затрепетал и вдруг совсем потух.

Но, угасая, прошипел сперва,

Как в очаге намокшие дрова,

А из концов поленьев вновь и вновь,

За каплей капля, засочилась кровь.

Эмилию объял столь грозный страх,

Что, чуть не помешавшись, вся в слезах

Она глядела на чудесный знак

И от испуга растерялась так,

Что страшным воплем огласила храм.

И вдруг Диана появилась там:

Охотницей она предстала с луком

И молвила: «Не предавайся мукам!

Среди богов небесных решено,

Записано и клятвой скреплено:

Ты одному из тех дана в удел,

Кто зло и муку за тебя терпел.

Которому из двух, я не скажу.

Теперь прощай. Отселе ухожу.

Огни, что мне ты засветила в храме,

Перед твоим уходом скажут сами.

Что уготовлено тебе отныне».

При сих словах в колчане у богини

Издали стрелы громкий звон и стук…

И вот она из глаз исчезла вдруг.

Эмилия, в смятении лихом,

Воскликнула: «Увы, что пользы в том?

Вверяю я себя твоей охране;

Во всем теперь подвластна я Диане».

Затем она пошла к себе домой,

А я рассказ сейчас продолжу мой.

В ближайший час, что Марсу посвящен,

Пришел Арсита к богу на поклон,

К свирепому, чтоб принести, как надо,

Ему дары по отчему обряду,

И с тяжким сердцем к Марсу, богу битвы.

Благочестивые восслал молитвы:

«О мощный бог, что средь студеных стран

Фракийских и возвышен и венчан,

В любом краю, в любой земной державе

Ты ведаешь войной, ведущей к славе,

По прихоти даря успех в бою!

Прими ты жертву скромную мою.

И если я, хотя и юный воин,

Величью твоему служить достоин

И числиться подвижником твоим,

Не будь к моей тоске неумолим.

О, вспомни муки, вспомни те огни,

Что жгли тебя желаньем в оны дни,

Когда Венерой услаждался ты,

Во цвете свежей, светлой красоты

Твоим объятьям отданной в неволю.

Ведь сам тогда познал ты злую долю,

Когда, застав с женой своей, Вулкан

Тебя поймал в тенета, как в капкан.

Во имя этих мук души твоей

Меня в страданьях тяжких пожалей.

Ты ведаешь: я юн и несмышлен

И, мню, сильней любовью уязвлен,

Чем все живые существа на свете.

Той, для кого терплю я муки эти,

И горя нет, тону я иль плыву.

Я знаю: тщетно к ней я воззову,

Покуда силой не добуду в поле.

Я знаю: от твоей зависит воли,

Добуду ль я любимую мою.

Так помоги же завтра мне в бою,

Огонь, тебя сжигавший, памятуя

И тот огонь, в котором здесь горю я.

О, дай мне завтра над врагом управу.

Мой будет труд, твоя да будет слава.

Твой главный храм сильнее чтить я буду,

Чем храмы все; тебе в угоду всюду,

Всегда блистая в мастерстве твоем, -

Повешу у тебя пред алтарем

Свой стяг и все оружие дружины,

И никогда до дня моей кончины

Перед тобою не угаснет свет.

А на себя я наложу обет:

И бороду и кудри, что доселе

Еще вовек обиды не терпели

От бритв и ножниц, я тебе отдам,

Твоим слугой до гроба буду сам.

Услышь молитву твоего раба,

В твоих руках теперь моя судьба».

Умолкла речь могучего Арситы.

Тут кольца те, что в двери были вбиты,

И сами двери загремели вдруг.

На миг Арситу обуял испуг.

Огни, что он на алтаре возжег,

Сияньем озаряли весь чертог,

И сладкий аромат струился там.

Арсита поднял длань и, фимиам

В огонь подбросив, всех обрядов круг

До самого конца свершил. И вдруг

Кольчугой идол загремел, и глухо

Сквозь гул, как шепот, донеслось до слуха;

«Победа», – и Арсита воздал честь

Владыке сеч за радостную весть.

Надежды полон, с радостной душой

Арсита полетел на свой постой,

Как птах, что свету солнечному рад.

Но в небесах пошел такой разлад,

Так за своих боролись подопечных

Венера, божество страстей сердечных,

И грозный Марс, оруженосный бог,

Что сам Юпитер их унять не мог.

Но вот Сатурн, холодный, бледный царь,

Что много знал случившегося встарь,

Сноровкою и опытом силен,

Нашел исход для спорящих сторон.

Недаром старость, говорят, сильней,

Чем юность, зрелой мудростью своей:

Юнца всегда перемудрит старик.

Сатурн, чтобы утишить шум и крик

(Хоть мир противен был его натуре),

Нашел благое средство против бури.

«О дочь моя, – промолвил он Венере, -

Мой бег, вращаясь по обширной сфере,

Мощней, чем мыслит слабый ум людской:

Я корабли топлю в волне морской,

Я в темной келье узника сушу,

Я вешаю за шею и душу.

Мне служат распря, грубая расправа,

Крамола, ропот, тайная отрава;

Я мщу, казню, нещадно кровь лия,

Когда в созвездье Льва вступаю я.

Я – разрушитель царственных палат;

Мигну, и трупы плотников лежат

Под башней иль стеною сокрушенной.

Я схоронил Самсона под колонной.

Я – повелитель недугов холодных,

Предательств темных, козней подколодных,

Я насылаю взором злым чуму.

Итак, не плачь! Все меры я приму,

И будет твой ревнитель Паламон,

Как ты сказала, девой награжден.

Хоть Марсом защищен второй боец,

Но все же мир наступит наконец,

Хоть столь у вас двоих различен норов,

Что не проходит дня без свар и споров,

Но я, твой дед, готов тебе помочь,

Твое желанье я исполню, дочь».

Теперь оставлю я богов верховных,

И Марса, и богиню мук любовных,

И изложу – сколь можно, без прикрас -

Конец того, о чем я начал сказ.

Великий праздник зашумел по граду,

К тому же месяц май дарил отраду

Сердцам людей, и вот за часом час

Шли в понедельник игрища и пляс,

И там Венере все служили рьяно.

Но так как все же надлежало рано

Заутра встать, чтоб видеть грозный бой,

Все к ночи удалились на покой.

А поутру, едва лишь день блеснул,

От скакунов и сбруи громкий гул

Загромыхал по всем дворам подряд,

К дворцу помчалось много кавалькад

Из знатных лиц на скакунах проворных.

Там много сбруй сверкало – светлых, черных,

Сработанных роскошно и богато,

Стальных, расшитых, кованных из злата.

Сверкают щит, кольчуга, пышный стяг,

С златой насечкой шлем, камзол, чепрак.

На скакунах – нарядные вельможи.

Здесь ратный муж (с ним щитоносец тоже)

Вбивает гвоздь в копье иль чистит щит,

Подвязывает шлем, копье крепит,

У всех работа, все про лень забыли:

Грызет узду златую конь, весь в мыле;

Проворный мастер оружейных дел

С напилком, с молотком везде поспел;

Все граждане и йомены пешком

Валят толпой, и каждый с посошком.

Гудки, литавры, трубы и рожки,

Чей клич кровавый так бодрит полки.

Дворец набит народом до отказа;

Здесь трое, десять там, гадают сразу.

Кто выйдет победителем из боя.

Один твердит одно, другой – другое

Одним чернобородый витязь мил,

Других кудрявый юноша пленил:

Он, молвят, лют и сильный даст отпор:

Ведь в двадцать фунтов у него топор.

Толпа шумела громко и гадала,

А между тем давно уж солнце встало,

И пробудился сам Тезей великий

Под этот говор, музыку и клики.

Но не расстался он с дворцом богатым,

Пока соперников к его палатам

Не проводили с почестью большой.

Вот у окна сидит Тезей-герой,

Как бог на троне, пышно разодет;

Внизу ж – народ, собравшийся чуть свет

Владыке своему воздать почет

И выслушать, что им он изречет.

Герольд с помоста возгласил: «Молчанье!»

И все утихли сразу в ожиданье.

Когда в толпе угомонились крики,

Он огласил желание владыки:

«Наш государь по мудрости державной

Решил, что было б тратой крови славной

Рубиться тут с повадкою такой,

С какой бойцы вступают в смертный бей.

И вот, чтоб им не дать погибнуть в поле,

Он прежнюю свою меняет волю.

Под страхом смертной казни па турнир

Да не возьмет никто пращей, секир,

Ни самострела, лука иль ножа;

Пусть колющего малого меча

Никто из них не носит на боку;

Противникам лишь раз на всем скаку

С копьем наточенным сойтись обоим

И, защищаясь, биться пешим боем.

Пусть побежденный будет взят в полон,

Но не убит, а к вехам отведен

И по взаимному пусть уговору

Он там стоит до окончанья спора.

Но если вождь ваш (этот или тот)

Сам будет взят иль ворога сшибет,

Немедленно закрыто будет поле.

Бог в помощь вам! Вперед! Сражайтесь вволю.

Оружье – длинный меч и с ним дубина.

Начните ж бой по воле властелина».

Тут глас народа до небес достиг,

Все радостно вскричали в тот же миг:

«Благословен наш добрый воевода:

Он не желает истребленья рода».

Всем возвещает струн и труб игра,

Что поспешить к ристалищу пора.

Широких улиц проезжают ряд;

Роскошною парчой увешан град.

Величественно едет герцог сам,

А два фиванца рядом по бокам;

Вослед за ним с сестрою Ипполита,

А позади – вся остальная свита:

Все по двое по должности и чину.

И так они спешат через Афины

И на арену прибывают к сроку:

Светило не ушло еще с востока.

Высоко, пышно восседал Тезей,

Супруга же его с сестрой своей

И с дамами уселись все по сходам.

А скамьи все кишмя кишат народом.

С закатных врат под Марсовой защитой

Въезжает сотня, что пришла с Арситой.

Под алым стягом выступает он.

И в тот же миг с востока Паламон

Вступает в круг с лицом и видом смелым -

Венерин паладин под стягом белым.

Хоть обыщи весь мир и вдоль и вкось,

Тебе бы отыскать не удалось

Других дружин, столь сходных меж собой

Признал бы, думаю, знаток любой,

Что были в них все качества равны:

И доблести, и возраст, и чины -

Подобраны все были так, как надо.

Их всех построили тотчас в два ряда

И имена прочли, чтоб знать по чести

И без обмана, что их ровно двести.

Закрыли круг, и клич пошел вдоль строя:

«Свой долг свершите, юные герои!»

Герольды уж не ездят взад-вперед,

Гремит труба, и в бой рожок зовет.

Вот в западной дружине и в восточной

Втыкаются древки в упоры прочно,

Вонзился шип преострый в конский бок,

Тут видно, кто боец и кто ездок.

О толстый щит ломается копье.

Боец под грудью чует острие.

На двадцать футов бьют обломки ввысь…

Вот, серебра светлей, мечи взвились,

Шишак в куски раздроблен и расшит,

Потоком красным грозно кровь бежит.

Здесь кость разбита тяжкой булавою,

А там ворвался витязь в гущу боя.

Споткнулся дюжий конь, что несся вскачь.

Тот под ноги другим летит, как мяч,

А этот на врага идет с древком.

Вот рухнул конь на землю с седоком.

Один пронзен насквозь и взят в полон

И, горемыка, к вехам отведен,

Чтоб ждать конца, как правила гласят;

Другой противной стороною взят.

Бой прерывал владыка не однажды

Для отдыха и утоленья жажды.

Фиванцы оба в этот день нередко

Встречались там, разя друг друга метко;

С коней друг друга сбросили на поле.

Такой тигрицы нет в Галадском доле

(Хоть у нее тигренка отнимите),

Что лютостью равнялась бы Арсите,

Чье сердце распалил ревнивый гнев.

Найдется вряд ли в Бельмарии лев,

Что, голодом иль псами разъярен,

Так крови жаждал бы, как Паламон

Убить врага Арситу жаждал яро.

На шлемы злые рушились удары,

Струею алой кровь текла с бойцов.

Но есть всему предел в конце концов.

Еще не село солнце на покой,

Как царь Эметрий налетел стрелой

На Паламона, что с Арситой бился, -

И в тело глубоко клинок вонзился.

Вмиг двадцатью был схвачен Паламон

И силою за вехи отведен.

На выручку ему Ликург спешит,

Могучий царь, но тут же наземь сбит.

Эметрий сам, хоть слыл за силача,

С коня слетает на длину меча:

То сшиб его до плена Паламон.

Но все напрасно: взят герой в полон.

Ему отвага тут не пособила;

Он должен плен снести: ведь держит сила,

А также уговор первоначальный…

Страдает тяжко Паламон печальный!

Уже не в силах он продолжить спор…

Едва Тезей на поле бросил взор,

Дружинам, что сражались меж собой,

Он крикнул: «Эй! Довольно! Кончен бой!

Я – беспристрастен, суд мой – справедлив.

Эмилию Арсита, князь из Фив,

Получит; честно выиграл он бой».

Тут поднялся в толпе восторг такой,

Так загудел широкий круг арены,

Что вот, казалось, сокрушатся стены.

А что владычица любви Венера

На это скажет? В горести без меры,

Она теперь рыдает так со зла,

Что даже цирк слезами залила.

«Посрамлена я, в том сомненья нет!»

«Дочь, успокойся, – ей Сатурн в ответ. -

Марс победил, и рад его боец,

Но ты, клянусь, осилишь под конец».

Тут подняли герольды кверху трубы

И музыкой, торжественной сугубо,

Хвалу воздали славному Арсите…

Но будьте-ка потише и внемлите:

Вот что внезапно там стряслось затем.

Арсита лютый отвязал свой шлем

И на коне, чтоб всем явить свой лик,

Чрез всю арену скачет напрямик,

Подняв глаза к Эмилииной ложе.

Та нежным взором отвечает тоже

(Ведь вообще благоволенье дам

Всегда идет за счастьем по пятам),

Уж льнет она к нему душой и взглядом…

Вдруг фурия, извергнутая адом,

Из-под земли явилась от Плутона

По проискам Сатурна. Конь с разгона

Шарахнулся и рухнул на песок.

Арсита и одуматься не мог,

Как вдруг был оземь сброшен головой,

Вот на песке лежит он чуть живой:

Лукой седельной грудь его разбита.

Кровь бросилась в лицо, и стал Арсита

Вороньих перьев, угольев черней.

С арены с плачем горестным скорей

Несут его в Тезеевы палаты.

Чтоб с тела снять, пришлось разрезать латы;

Уложен он на мягкую постель -

Он жив еще и в памяти досель.

Свою Эмилию зовет все время.

Тезей со свитой и гостями всеми

Немедленно отправился назад

С великой пышностью в свой стольный град.

Хотя беда случилась, как на грех,

Но не желал он опечалить всех;

К тому ж все полагали, что жених

Излечится от страшных ран своих.

Еще и то им сердце веселит,

Что не был там никто из них убит.

Все ранены; один лишь тяжело,

Сквозь кость грудную острие прошло.

От прочих ран, поломов рук и ног

Кому бальзам, кому колдун помог.

Пьют зелия, настойки и шалфей.

Ведь жизнью кто не дорожит своей,

А знатный герцог всем им воздает

По мере сил и помощь и почет.

Всю эту ночь пропировал Тезей

В кругу приехавших к нему князей,

И, кроме игр военных и турнира,

Меж них ничто не нарушало мира,

Ничто обиды не рождало жгучей:

Упасть с коня – ведь это только случай,

И случай – к вехам удалиться с поля,

Когда хватают двадцать или боле

Вас одного, и нет у вас подмоги,

И держат вас за руки и за ноги,

И палкой лупят вашего коня,

С арены прочь его в обоз гоня;

Для рыцаря нет посрамленья в том;

Никто его не назовет трусом.

Итак, Тезей велел кричать по граду,

Чтоб все забыли зависть и досаду,

Что отличились обе стороны

И, словно сестры, в доблести равны.

Когда он роздал по чинам дары,

Три полных дня шли игры и пиры.

Царей сопроводил он за ворота

На день пути для вящего почета.

И все вернулись по прямым дорогам,

Звучало только: «Добрый путь» и «С богом».

Теперь от боя мне вы разрешите

Вернуться к Паламону и Арсите.

Все больше пухнет у Арситы грудь,

И язва к сердцу пролагает путь,

Свернулась кровь, всем лекарям назло,

И отравленье в глубину пошло.

Не помогают банки и ланцет,

И от целебных зелий пользы нет.

Животной силы, названной природной

За свойство вытеснять весь груз негодный,

Не стало в нем, чтоб вон извергнуть гной.

Раздулись бронхи, на груди больной

Уже не может мышечная сеть

Гниения и яда одолеть.

Слабительных и рвотных средств уж нет,

Чтоб уничтожить гноя страшный вред;

Раздроблены все раненые части.

Природа тут своей лишилась власти.

А раз природа потеряла силу -

Прощай, наука! Надо рыть могилу.

Итак, Арсита должен ждать конца.

И шлет он за Эмилией гонца,

А также и за братом дорогим.

Послушайте, что он промолвил им:

«Не в силах жалкий дух в груди моей

Пересказать и доли всех скорбей

Вам, госпоже над всеми дорогой;

Но дух свой завещаю вам одной,

Рассказ рыцаря

Из всех людей владейте им одна,

Раз жизнь моя закончиться должна.

Увы, о скорбь! Увы, о мука злая!

Я из-за вас давно терплю, страдая.

Увы, о смерть! Эмилия, увы!

Со мной навеки расстаетесь вы!

Рок не судил нам общего удела,

Царица сердца и убийца тела!

Что жизнь? И почему к ней люди жадны?

Сегодня с милой, завтра в бездне хладной!

Один как перст схожу в могилу я,

Прощай, прощай, Эмилия моя!

Сожми меня в объятьях горячо

И выслушай, что я скажу еще.



Мы с Паламоном-братом с давних пор

Вели борьбу великую и спор

Из-за любви и ревности своей.

Юпитер пусть научит, как верней

Мне все поведать о служенье даме

Со всеми надлежащими чертами,

А это – верность, честь и знатность рода,

Смиренье, ум и доблесть и свобода,

И сан, и все, что нужно в ратном поле.

Пускай Юпитер не получит доли

В душе моей, коль есть на свете воин,

Что так, как Паламон, любви достоин.

Тебе служить он мнит венцом всех благ,

И если ты вступить захочешь в брак,

О Паламоне вспомни, честном муже…»

Тут речь Арситы стала течь все хуже.

Смертельный холод поднялся от ног

К его груди, и бедный изнемог.

В его руках ослабла вслед за тем

Живая мощь и скрылась вдруг совсем.

Сознание, что направляло тело

Из горестного сердца, онемело,

Когда для сердца пробил смертный час.

Потом дыханье сперлось, взор угас.

От дамы глаз не мог он отвести.

Последний вздох: «Эмилия, прости!» -

И дух, сменив свой дом, помчался к краю,

Где не был я; где этот край – не знаю.

Итак, молчу; ведь я не иерей,

Которому уделы душ ясней.

И не хочу я излагать все мненья

Писавших про загробные селенья.

Арситы нет. Марс, душу упокой!

К Эмилии рассказ вернется мой.

Эмилия вскричала, скорбный глас

Возвысил Паламон. Тезей тотчас

Сестру без чувств унес от тела прочь.

Описывать ли мне, как день и ночь

Она скорбит, встречая плачем зори?

Ведь все супруги предаются горю,

Когда мужья от них уходят вдаль:

Их всех томит великая печаль,

А многие, не выдержавши мук,

Венчают смертью тяжкий свой недуг.

Безмерна скорбь, и слез поток безбрежен

У тех, кто стар, и тех, чей возраст нежен,

В Афинах всюду: все – и стар и млад -

О павшем юном рыцаре скорбят.

Ручаюсь вам, не так был страшен стон,

Когда убитый Гектор был внесен

В троянский град. В Афинах скорбь царит.

Терзанье кос, царапанье ланит.

«Зачем ты умер, – жены голосят, -

Эмилией любим, казной богат!»

Никто не мог унять тоску Тезея,

Опричь отца, маститого Эгея.

Он знал всех дел земных круговорот

И видел их падение и взлет -

Грусть после смеха, после горя смех.

И притчи знал для обстоятельств всех.

Он молвил так: «Из жителей могил

Любой на свете хоть немного жил,

И так же всякий, кто на свет рожден,

В свой срок покинуть мир сей принужден.

Что этот мир, как не долина тьмы,

Где, словно странники, блуждаем мы?

Для отдыха нам смерть дана от бога».

Об этом говорил еще он много, -

Все для того, чтоб вразумить людей,

Заставить их утешиться скорей.

Тезея между тем томит забота,

Где сделать, для воздания почета,

Последнее Арсите торжество,

Согласное со званием его.

И наконец решенье принял он,

Что в месте, где с Арситой Паламон

Из-за любви затеял бой нещадный,

В той рощице, зеленой и отрадной,

Где юноша мечты свои укрыл,

Где сетовал и охлаждал свой пыл,

Свершиться должен горестный обряд:

Пусть там останки на костре сгорят.

Повелевает герцог бить-рубить

Столетние дубы и в ряд сложить

Шпалерами, чтоб их огонь зажег.

Клевреты скачут иль не слыша ног

Бегут, куда послал их господин.

А он велел доставить паланкин

И весь устлать парчою золотой,

Ценнейшею из тех, что в кладовой.

Арситу обрядили в те же ткани,

Надев перчатки белые на длани,

Зеленым лавром увенчав чело.

В деснице острый меч горит светло,

А лик открыт под сенью катафалка,

Тезей рыдает так, что слушать жалко.

Чтоб весь народ Арситу видеть мог,

При свете дня его внесли в чертог,

Где слышен неумолчный крик и стон.

И вот фиванец скорбный Паламон,

С брадой косматой, с пеплом в волосах,

Вошел туда весь в черном и в слезах.

Коль не считать Эмилии печальной,

Он всех несчастней в свите погребальной.

Чтоб был обряд богаче и пышней,

Как для вельможи высших степеней,

Тезей велел трех скакунов богатых

Вести вослед в стальных блестящих латах,

Украшенных Арситиным гербом.

На белых крупных скакунах верхом -

Три всадника. Один копье держал,

Другой Арситин щит в десницу взял,

А третий вез турецкий лук героя

(Колчан при луке – золото литое).

Послушайте, как все происходило.

Все едут к роще тихо и уныло.

Знатнейшие всей греческой земли

Носилки с телом на плечах несли.

Нетверд их шаг, суров и влажен взгляд.

Идут по главной улице чрез град,

Что в черном весь до самых крыш домов,

И улицу такой же скрыл покров.

У тела справа шел старик Эгей,

А по другую руку – вождь Тезей,

Неся златые чаши пред народом

С вином и кровью, молоком и медом.

Шел Паламон среди большой дружины,

За ним Эмилия, полна кручины,

Несла огонь: обычаем тех дней

Обряд сожженья был поручен ей.

С большим трудом, при пышном ритуале

Священный одр Арсите воздвигали.

Главой зеленой в твердь ушел костер,

На двадцать сажен руки он простер -

Столь, значит, были ветки широки.

Соломы клали целые вьюки.

Ни как костер уложен был сполна;

и как деревьям были имена

(Дуб, ель, береза, тополь, терн, платан,

Лавенда, ива, явор, букс, каштан,

Вяз, бук, орех, тис, ясень, липа, клен);

Ни как рубили их для похорон;

Ни как засуетились божества,

Когда пришлось покинуть дерева,

Где жизнь текла их, полная отрады, -

Все нимфы, фавны и гамадриады;

Ни как бежали в страхе зверь и птица,

Когда деревья начали валиться;

Ни как объял испуг чащобу эту,

Что не привыкла к солнечному свету;

Ни как солому клали, слой на слой;

Ни как раскалывали лес сухой,

Затем бросали пряности и хвою

И самоцветы с тканью парчевою;

Ни как повис венков душистых ряд;

Ни как струился мирры аромат;

Ни как среди костра лежал Арсита,

Блестящим светом роскоши залитый;

Ни как, по чину древних похорон,

Рукой Эмильи был костер зажжен;

Ни как она, поднесши трут, сомлела

И что-то молвила, взглянув на тело;

Ни как бросали в пламя вещи в дар,

Когда огня распламенился жар;

Ни как одни кидали щит, копье,

Другие – одеяние свое,

Мед, молоко или вино из чаши

В костер, что полыхал все выше, краше;

Ни как большой толпой во весь опор

Три раза слева обскакав костер,

Три раза греки вскрикнули в печали,

Три раза копья с грохотом подъяли

И трижды жены подымали вой;

И как везли Эмилию домой,

И хладным пеплом стал Арситы прах,

Ни как всю ночь стояли на часах,

А после к играм обратились снова, -

Об этом всем я не скажу ни слова,

Как и о том, кто там, борясь нагим

И намащенным, был непобедим,

И как затем, окончивши игру,

Вернулись все в Афины поутру…

Я к самой сути возвращусь сейчас,

Чтобы закончить длинный свой рассказ.

Когда прошло довольно много лет,

Стал грекам вновь желанен солнца свет.

По общему меж ними уговору,

В Афинах, мнится, был совет в ту пору,

Что обсуждал различные дела,

И, между прочим, речь о том зашла,

Чтоб, разные союзы заключив,

Добиться полной верности от Фив.

И вот великий властелин Тезей

За славным Паламоном шлет людей,

И тот, не зная цели и причины,

Весь в черном платье, полон злой кручины,

На зов вождя великого спешит,

А тот призвать Эмилию велит.

Уселись все, и стих гудевший зал;

Тезей сперва немного переждал,

Не в силах слово из груди извлечь,

Потом повел к собранью тихо речь.

Вздохнув слегка, со взором, полным боли,

Он августейшую поведал волю:

«Великий Перводвигатель небесный,

Создав впервые цепь любви прелестной

С высокой целью, с действием благим,

Причину знал и смысл делам своим:

Любви прелестной цепью он сковал

Персть, воздух и огонь и моря вал,

Чтобы вовек не разошлись они.

И тот же Двигатель в седые дни

Установил своей святою волей

Известный срок – вот столько и не боле, -

Для всякого, кто женщиной рожден,

И этот срок не может быть прейден;

Порою может он лишь сокращаться.

Ни на кого не буду я ссылаться:

То опытом доказано давно.

Мной будет только следствие дано.

Поняв порядок сей, мы заключим,

Что Двигатель вовек несокрушим.

Часть целым обусловлена: кому

Неведомо об этом, враг уму.

Вселенная, быв хаосом сперва,

Не из обломков вышла вещества,

А из основы вечной, совершенной

И, только вниз спустившись, стала бренной.

А провиденье в мудрости благой

Столь благолепный учредило строй,

Что виды и движенья всех вещей

Должны всегда сменяться в жизни сей;

Они не вечны – это непреложно,

Увидеть это даже глазом можно.

Дуб, например: растет он долгий срок,

С тех пор как из земли пустил росток;

Вы видите, как долго он живет;

Но все же ствол в конце концов сгниет.

Взгляните вы на камень при дороге,

Который трут и топчут наши ноги:

И он когда-нибудь свой кончит век.

Как часто сохнут русла мощных рек!

Как пышные мертвеют города!

Всему предел имеется всегда.

Мы то же зрим у женщин и мужчин:

Из двух житейских возрастов в один

(Иль в старости, иль в цвете юных лет)

Король и паж – все покидают свет.

Кто на кровати, кто на дне морском,

Кто в поле (сами знаете о том).

Спасенья нет: всех ждет последний путь.

Всяк должен умереть когда-нибудь.

Кто всем вершит? Юпитер-властелин;

Он царь всего, причина всех причин.

Юпитеровой воле все подвластно,

Что из него рождается всечасно,

И ни одно живое существо

В борьбе не может одолеть его.

Не в том ли вся премудрость, бог свидетель,

Чтоб из нужды нам сделать добродетель,

Приемля неизбежную беду,

Как рок, что всем написан на роду?

А тот, кто ропщет, – разуменьем слаб

И супротив творца мятежный раб.

Поистине, прекрасней чести нет,

Чем доблестно скончаться в цвете лет.

Уверенным, что оказал услугу

Ты славою своей себе и другу.

Приятней вдвое для твоих друзей,

Коль испустил ты дух во славе всей,

Чем если ты поблек от дряхлых лет

И всеми позабыт покинул свет.

Всего почетней пред молвой людской

В расцвете славы обрести покой.

Упрямец только будет спорить с этим.

Чего ж мы ропщем? С гордостью отмстим,

Что наш Арсита, ратоборцев цвет,

Исполнив долг, покинул с честью свет

И этой жизни грязный каземат.

Зачем, любя его, жена и брат

Его счастливую судьбу хулят?

Он благодарен им? О нет, навряд.

И душу друга и себя позоря,

Они досель унять не могут горя.

Из длинной речи что же извлеку?

Одно: пусть радость сменит им тоску.

За милость мы Юпитера восславим

И, прежде чем сии места оставим,

Мгновенно сделаем из двух скорбей

Одно блаженство до скончанья дней.

Смотрите же: где всего сильней страданье

Оттуда и начну я врачеванье.

Сестра, мое решенье таково:

С согласия совета моего,

Пусть Паламон, ваш рыцарь, что примерно

Вам сердцем всем и силой служит верно

И так служил с тех пор, как знает вас,

Любовью вашей взыщется в сей час.

Отныне муж вам юноша прекрасный.

Мне дайте руку в том, что вы согласны.

По-женски будьте кротки, а не строги:

Ведь он – племянник царский, видят боги,

Но если бы простой вассал он был,

Ведь то, что столько лет он вам служил

И столько ради вас терпел тягот,

Вы, верьте мне, должны принять в расчет.

Не знает милость никаких препон».

А рыцарю он молвил: «Паламон,

Вам увещанья надобны едва ли,

Чтобы на это вы согласье дали,

Приблизьтесь и подайте руку даме.

Согласие моих баронов с вами».

Тут узами, которым имя брак,

Связали их; для жизни, полной благ,

С веселием под нежных лютней звон

С Эмильей повенчался Паламон.

О, если б бог-зиждитель так дарил

Любовь всем тем, кто так ее купил!

Наш Паламон, блажен своей любовью,

Живет в богатстве, радости, здоровье.

Эмилией любим он столь же нежно

И служит ей по-рыцарски прилежно,

И нет меж ними ни худого слова,

Ни ревности, ни спора никакого.

О Паламоне кончен мой рассказ,

И да хранит господь всевышний нас!

Здесь кончается рассказ рыцаря

Пролог Мельника Следуют слова, которыми обменялись трактирщик и мельник


Когда закончил рыцарь свой рассказ,

И юные и старые средь нас

Одобрили все выдумку его

За благородство и за мастерство.

Рассказ его, мол, каждому занятен,

А особливо тем из нас, кто знатен.

Но тут трактирщик всех прервал божбой:

«Ах, черт! А ведь пошло! Очаг я свой

Разжег на славу! Вертел знай крути!

Теперь историей нас угости

Ты, сэр монах. Начни и тут же, разом,

Его ты переплюнь своим рассказом».

Но мельник яростно разбушевался,

Он пьян был вдрызг: как он в седле держался,

В толк не возьму. Да и вообще нахал

Он был, буян и шапки не ломал

Ни перед кем, а тут как разорался -

Без удержу клялся он и ругался.

«Мне слово дай, и слов я наскребу

И рыцарев рассказ перешибу.

Ты не гляди, что я мужлан негодный, -

Я вам припас рассказец благородный».

Трактирщик молвил, видя, что он пьян:

«Послушай, Робин, ты хоть и буян,

А все держись-ка, знаешь, поскромнее,

Не то получишь тумака по шее».

«А! В крест и в душу! – мельник завопил.

Ты хочешь, чтоб тебя я проучил?»

«Идет, рассказывай, будь ты неладен.

Ты думаешь, что мы с тобой не сладим?»

«Так слушайте же, – мельник заорал, -

Готов брехать, лишь бы монах не врал.

Не дуйтесь так. Хоть я, конечно, пьян,

Но пьяница все лучше, чем болван.

Коль ляпну что, – виной тому не хмель,

А твой, хозяин, препаршивый эль,

И если слов я всех не позабуду,

Про плотника и про жену здесь буду

Рассказывать и как ее студент

Увел и обольстил в один момент».

«Ну, ну, не очень-то ты чертыхайся

И сквернословием не увлекайся, -

Его одернул желчный мажордом. -

Ведь этот пьяница, когда захочет,

Он каждого ругнет иль опорочит.

Ну, что тебе марать всех женщин честь?

Ведь, право ж, и другие темы есть».

На это мельник возопил в ответ:

«Дражайший брат мой Освальд, нет и нет

Ты прав лишь в том, что тот, кто не женат,

Тот, следственно, не может быть рогат.

Но ведь женат ты, – значит, кто же прав?

А я уж знаю женский слабый нрав.

Из жен верна на тысячу одна.

Но на кой бес такая мне жена?

Ты знаешь сам, на что уж ты святоша,

Как тяжела такого брака ноша.

Чего ты взъелся так на мой рассказ?

Я сам женат и был женат не раз.

Да ведь как будто бы и ты женат?

Так вот. Быть может, трижды я рогат

И ты рогат не раз. Беда какая!

В таких делах – покуда мы не знаем

Всего наверно – нечего спешить:

Рога всегда успеешь нацепить.

Попы твердят, что велика, мол, тайна, -

Так без нужды не испытуй без крайней

Господню тайну и тайник жены,

Беды в том нет, что утечет избыток

Воды из пруда, – это не корыто,

И он опять с краями натечет.

А как? Уж это как господь пошлет».

И тут плотину мельника размыло,

И нас потоком буйным захватило,

И удержать его никто не мог.

Едва ли мне удастся сей поток

В русло ввести пристойными словами, -

Я в том винюсь смиренно перед вами.

Но что мне делать: правду передать

Иль все с начала лживо сочинять?

Поэтому кого из вас коробит

Скоромное, пусть важной той особе

Не кажется, что озорству я рад.

Переверни страницу, – дивный сад

Откроется, и в нем, как будто в вазах,

Старинных былей, благородных сказок,

Святых преданий драгоценный клад.

Сам выбирай, а я не виноват,

Что мельник мелет вздор, что мажордом,

Ему назло, не уступает в том.

Не ступит шагу без божбы и брани.

Я вас хочу предупредить заране:

Добра скоромного здесь целый воз;

Но шуток тех не принимай всерьез.

Рассказ Мельника Здесь начинает Мельник свой рассказ

Однажды жил в Оксфорде некий плотник,

По дереву он знатный был работник,

Но, хоть достаток был его не мал,

Он в дом к себе нахлебников пускал.

Жил у него один школяр смышленый,

Ученьем неустанным изможденный.

Бывало, сутки он не пьет, не ест,

До дыр читает ветхий Альмагест. [91]

Он всем семи искусствам обучился [92]

И в астрономию весь погрузился.

Посредством уравнений, теорем

Он уйму всяких разрешал проблем:

И засуху предсказывал, и ливни.

Поистине, его познанья дивны

Казалися в ту пору для всех нас.

А звали клерка – Душка Николас.

Он знал ловушки всякие, секреты

Любви сокрытой, знал ее приметы,

Но, все ее уловки изучив,

Как девушка, был скромен и стыдлив.

Он поселился в горнице особой.

Следил прилежно за своей особой.

Душился крепко и благоухал,

Как с корнем валерьяновым фиал.

И горница, сияя чистотою

Пропахла вся душистою травою.

Он полки примостил у изголовья,

И там, расставленные им с любовью,

В ряду с деяньями святых отцов

Стояли книги древних мудрецов.

Необходимы для его работы,

Там были астролябия и счеты.

Комод был красным полотном покрыт,

И лютня – друг, что сердце веселит, -

Над ним в чехле на гвоздике висела.

И «Angеlus ad virginem» [93] с ней пел он,

И песни светские. Так проводил

Школяр тот время и беспечно жил.

Когда же денег из дому не слали,

Провизией друзья его снабжали.

А вдовый плотник сызнова женился.

Как никогда в жену свою влюбился,

Когда ей восемнадцать лет минуло.

При сватовстве он щедр был на посулы,

Теперь ее он страстно ревновал

И в комнатах безвыходно держал.

Она была юна и своенравна,

А он старик, и этот брак неравный

Ему сулил, он знал и сам, рога.

Не допустить старался он врага

К жене своей. Простак не знал Катона,

Который написал во время оно:

«Жениться следует ровне с ровней,

И однолеткам в паре быть одной».

Попав, однако, в старую ловушку,

Он не пролить старался счастья кружку.

Она была стройна, гибка, красива,

Бойка, что белка, и, что вьюн, игрива.

На ней был пояс, вышитый шелками,

И фартук стан ей облегал волнами

Как кипень белыми. А безрукавка

В узорах пестрых. На сорочке вставки

Нарядные и спереди и сзади.

Коса черна, что ворон на ограде.

Завязка чепчика того же цвета;

И лента шелковая, в нем продета,

На лбу придерживала волоса;

Волной кудрявою вилась коса.

Глаза ее живым огнем сияли;

Чтоб брови глаз дугою огибали,

Она выщипывала волоски,

И вот, как ниточки, они узки

И круты стали. Так была нарядна,

Что было на нее смотреть отрадно.

Нежна, что пух, прозрачна на свету,

Что яблоня весенняя в цвету.

У пояса, украшена кругом

Шелками и точеным янтарем,

Висела сумка. Не было другой

Во всем Оксфорде девушки такой.

Монетой новой чистого металла

Она, смеясь, искрилась и блистала.

Был голосок ее так свеж и звонок,

Что ей из клетки отвечал щегленок.

Дыханье сладко было, словно мед

Иль запах яблок редкостных пород.

Как необъезженная кобылица,

Шалить она любила и резвиться.

Пряма, что мачта, и гибка, что трость,

Была она. Не щит – резная кость

Огромной брошки ей была защита.

Была высоко, туго перевита

Завязками нарядных башмачков

Лодыжка тонкая. Для знатоков

Она прелакомый была кусочек,

Могла б затмить легко баронских дочек,

Позора ложе с лордом разделить,

Могла б она женой примерной быть

Какого-нибудь йомена, который

По возрасту пришелся бы ей впору.

И вот, друзья, случилось как-то раз,

Завел возню с ней Душка Николас

(Весь день тот был супруг ее в отлучке).

Сначала приложился Душка к ручке,

Но дальше – больше, волю дал рукам

(Умел он ублажать девиц и дам):

«О, утоли любви моей томленье,

Непереносны от тебя мученья!»

Вздохнул и обнял клерк ее за талью;

«О милая, я изойду печалью!»

Но, как кобыла, что, ярмо почуя,

Брыкнет, взовьется разом, негодуя,

И, отбежав, оцепенеет вдруг,

Она рванулась у него из рук.

«Нет, нет, тебе не дам я поцелуя.

Пусти меня сейчас же! Закричу я!

Прочь руки, говорю тебе, и встань!»

Тут Николас свою отдернул длань,

Но так умильно начал он ласкаться

И убеждать, просить и извиняться,

Что под конец, склонясь к его мольбам,

Стенаниям, и смеху, и слезам,

Она любую милость обещала,

Но не сейчас. «Супруг мой, – объясняла

Она при этом, – бешено ревнив,

И надо, нетерпенье победив,

Ждать случая, не то меня убьет,

Коль ненароком вместе нас найдет!»

А он в ответ: «На что школяр годится,

Коль плотника надуть не изловчится?»

Но все-таки на том и порешили,

Что надо ждать, немного поостыли,

И на прощанье снова Николас,

Обняв ее за талью, много раз

В уста поцеловал, потом, взяв лютню,

Стал воспевать вино, любовь и плутни.

Вот снова наступило воскресенье,

И, получив от мужа позволенье,

Пошла она, нарядна и чиста,

К обедне – славить господа Христа,

Ведь каждый раз, как хлопоты кончала,

Она до блеска шею оттирала

И в церковь шла, сияя, словно день.

Стряхнув забот и огорчений тень.

А там с амвона возглашал псалом

Причетник молодой, Авессалом.

Кудрей льняных сияющая грива

Ему ложилась на плечи красиво,

И чист был ровный и прямой пробор,

А серых глаз неотразим был взор,

И рядом с ними меркли свечи, тухли.

Носил всегда он вырезные туфли,

Что так нарядны были и мягки;

Предпочитал он красные чулки.

Любил наряд изысканный и чистый:

Подрясник синевато-серебристый

И густо изукрашенный шнуром,

Стихарь с нашитым на него крестом,

Весь белоснежный, как бутон на ветке.

Он весельчак был и красавец редкий,

Умел он кровь пустить, постричь, побрить,

Составить просьбу, опись учинить,

Знал он всех танцев сложные фигуры,

Поклоны, выверты и позитуры,

Как их в Оксфорде принято плясать;

На скрипке мог он песенку сыграть,

Пел дискантом, пуская громко трели,

И посещал таверны и бордели.

Он, не смутясь, входил в веселый дом,

Но был конфузлив кое в чем ином:

Не выпускал он ветра на простор,

Не ввязывался в вольный разговор.

С кадилом шел он в церкви по рядам,

Испепеляя взором многих дам,

Но видел он лишь плотника жену,

Любил ее, хотел ее одну.

Глядеть, и то какая сердцу радость,

Побыть же с ней – немыслимая сладость!

Ему она казалася Венерой;

Будь он котом, она же мышью серой, -

Расправился бы с нею он тотчас,

Но превосходство укрощает нас.

Носил он в сердце к ней любовь такую,

Что и взглянуть не мог бы на другую:

Хотя б сама ему навстречу шла,

Она б одно презренье в нем нашла.

Лишь поднялась на небосвод луна, -

Не находя ни отдыха, ни сна,

С гитарой вышел он, в надежде смутной

Расшевелить в красавице минутный

Порыв сочувствия, коль не любви;

И, подавляя полымя в крови,

Приблизился он к Плотникову дому,

Он всю любовь и всю свою истому,

Все обожание и тягу к ней

Вложил в куплеты песенки своей.

Лишь только замолчали петухи,

Как голосом, от робости глухим,

Запел он первые свои куплеты.

Подобные слагали все поэты:

«К моей любви, миледи, снизойдите

И жалостью своею подарите».

И струны он слегка перебирал,

Проснулся плотник, песню услыхал

И прошептал жене: «Эй, Алисон!

Ты слышишь, как мяучит Абсолон, [94]

И, кажется, у нашего забора?»

«Ну, этакого не страшусь я вора», -

Так, не смущаясь, не боясь нимало,

Ему жена сердито отвечала.

И вот пошло день ото дня все хуже,

Авессалом увяз, как боров в луже.

Так рьяно он любимой домогался,

Что все забыл, бедняк, всего чуждался.

Не спал ни часа он ни днем, ни ночью,

Волос вычесывал гребенкой клочья,

А все чесал их, все-то наряжался,

Он через своден к милой обращался,

Он трели выводил, как соловей;

Быть скромным пажем обещался ей;

Он посылал ей пряное вино,

Чтоб кровь ей будоражило оно,

И пряники, и вафли, и конфеты,

И золотые звонкие монеты -

Приманку для ее ушей и ока.

Он знал, чтобы увлечь на путь порока,

Пригодны разнородные пути:

Любого можно лестью обойти,

Смирить ударами, склонить смиреньем.

И он старался с неослабным рвеньем

Всем угождать красавице своей.

Роль Ирода не раз он перед ней

Играл в мираклях, – все не помогало

И отклика у милой не встречало:

Так нравился ей Душка Николас.

Авессалом остался в этот раз

С предлинным носом. Так ему и надо.

На все старания – в ответ досада;

Все рвение – одна забава ей.

Его игрушкою считать своей

Она привыкла. Говорит присловье:

«Далекому не одолеть в любови,

Когда сосед-искусник завелся».

И как псаломщик к милой ни рвался,

А Николас был ей стократ милее.

Что ж, Николас, гляди же веселее!

И вот однажды, в самую субботу.

Когда супруг отправился работать,

Договорилась милая с дружком,

И порешили, наконец, на том,

Что Николас супруга одурачит

И что тогда же, в случае удачи,

Они в постели вечер проведут.

И стал готовиться к проделке плут:

Отнес тайком к себе наверх в светлицу

Запас еды, которым прокормиться

Дня два он мог, и Алисон сказал,

Чтобы никто решительно не знал

Об этом в доме, что недуг, мол, гложет

Его жестокий, что никто не может

Докликаться его, все нет ответа,

И что становится ей странно это;

Весь день в субботу он не выходил

И в воскресенье дверь не отворил,

Лежал в своей постели, пил и ел

И про себя тихонько песни пел.

И растревожился миляга плотник:

«Как, он не выходил весь день субботний?

Наверняка, клянусь святым Томасом,

Недоброе случилось с Николасом!

А вдруг пожрал его огонь геенны?

Во всем, глядишь, такие перемены.

Гроб отнесли сегодня на погост.

А мы с покойником рубили мост

Еще в четверг. – И приказал мальчишке: -

Иди, пострел, к светлице, там, на вышке,

Кричи, стучи, хоть камнем, хоть ногою,

Тогда жилец, наверное, откроет,

Коль жив еще, ну, а коль умер он…»

И тут такой раздался стук и звон,

Что и в гробу проснулся бы покойный.

А в горнице все тихо и спокойно,

И все сильней дубасил озорник:

«Да напились вы, что ли, мистер Ник?

Ну можно ль спать без перерыва сутки?

Хозяин сердится на эти шутки».

Опять молчание, ну как в гробу.

Он приналег, тряхнул рукой скобу, -

Не поддается. Тут нашел лазейку

Кошачью он. Но поглядеть посмей-ка!

Все ж, наконец, мальчишка осмелел,

Прилег на брюхо, в дырку поглядел

И видит: Николас сидит в кровати,

Он в колпаке и в вышитом халате,

И вверх глазеет он, разиня рот,

На гребень крыши, где мяучит кот

И месяц новый рогом зацепился

За край трубы и набок покосился.

Все рассказать сбежал мальчишка вниз,

И плотник с горя тут совсем раскис

И принялся и ахать, и дивиться,

И уверять: он знал, что так случится.

«Спаси его, святая Фридесвида! [95]

Такой был скромный и пригожий с вида,

Вот астроломия [96] к чему приводит:

Всегда с ума она безумцев сводит.

Нет доступа нам к божиим секретам.

Благословен, кто не мечтал об этом,

Кто входит с верою в господень дом.

Вот и другой когда-то астролом [97]

Ходил вот этак ночью, в небо пялясь,

И хвастал, что, мол, тайны раскрывались

Ему небесные. Ходил, ходил,

Да в темноте в овраг и угодил.

Туда же, тайны раскрывать хотел он,

А ямы-то как раз недоглядел он!

Но видит бог и пресвятой Томас,

Меня печалит бедный Николас.

Пойду скажу, что это лжеученье

Его лишит надежды на спасенье.

Скорее, Робин, и тащи-ка шест,

Ведь он, бедняга, там не пьет, не ест».

И Николас им снова не ответил;

Шестом подперли дверь они, и с петель

Дверь сорвалась и рухнула в покой.

А Николас в кровати, как немой,

Сидел недвижно и глядел на небо.

Его напрасно пичкал мясом, хлебом

Добряга плотник: нем и недвижим

Студент сидел, как статуя, пред ним.

И за плечи старик его схватил,

Затряс его и в ухо завопил:

«Очнись! Меня послушай, Николас!

Не пяль ты в небо неразумных глаз,

И что это тебе, бедняк, заметило?

Чур, чур тебя, и сгинь, лихая сила!»

Он все углы подряд перекрестил,

Три раза плюнул и окно открыл

И произнес вечернее заклятье,

Которое всегда читают братья:

«О Христос пречистый! Бенедикт-угодник!

Дом наш сохраните ото зла сегодня!

Отче наш, спаси нас нынче до утра,

Утром осени нас, преславная сестра».

И Николас сказал тогда со страхом:

«Ужель весь мир пойдет так скоро прахом?»

Тут вздрогнул он и глухо застонал,

И плотник с ужасом ему внимал.

«Брось ты дурить! Побойся, милый, бога!» -

Сказал ему старик довольно строго.

«Дай мне воды! – несчастный попросил. -

Мне надо подкрепиться, нету сил

Тебе поведать, другу дорогому,

Чего я не поведал бы другому».

Спустился плотник и, принесши пива,

Стал тормошить юнца нетерпеливо.

Вот Николас полкварты враз отмерил,

Пришел в себя, приладил снова двери

И старику стал на ухо шептать:

«Тебе лишь, Джон, хочу я рассказать,

Но поклянись, что не нарушишь тайны,

Которая открылась мне случайно.

Страшнее этой тайны в свете нет!

Коль разболтаешь важный сей секрет,

Ты в наказание ума лишишься.

Клянись сейчас же, если не страшишься».

«Клянусь Христовой кровию! – простак

Ему ответил. – Но к чему ты так?

К чему все эти клятвы и условья?

Когда ты слышал, чтоб я празднословил?

Свидетель мне Христос, кем попран ад!»

«Ты знаешь, Джон, я сам теперь не рад.

Я ход ночного проследил светила,

И астрология беду открыла.

Ты думаешь, чудак я и бездельник,

Мне ж звезды говорят, что в понедельник,

В тот час, когда потухнет месяц хилый,

Такой свирепой и безумной силы

Польется ливень, что поглотит нас.

Для всех людей придет последний час,

Никто не сможет даже помолиться.

Все это в одночасье совершится».

Взмолился плотник: «Как? Ну, а жена?

Ужель погибнуть Алисон должна?

Ужели нет спасенья никакого?»

«Внемли велениям господня слова, -

Ответил Николас, – и будешь цел,

Как некогда в ковчеге уцелел

Отец наш Ной. Но не надейся, друже,

Спастись от бед и дом спасти к тому же.

Что говорил об этом Соломон?

Какой наказ всем нам оставил он?

«Внемли советам – и не пожалеешь».

Прочти сам в Притчах, коль читать умеешь.

Но если ты послушаешь меня,

То, жизнь свою от ливня сохрани,

С женою вместе будешь мной спасен

И выше всех людей превознесен,

Как новый Ной, которого всевышний

Сберег от кары, для него излишней».

«Что ж делать надо?» – плотник возопил.

«А ты не слышал, – Николас спросил, -

Что весь ковчег пойти бы мог ко дну,

Так трудно было Ноеву жену

В него втащить? И Ной, наш праотец,

Последних отдал бы своих овец,

Чтоб для нее иметь ковчег особый,

Тогда б без драки уцелели оба. [98]

Поэтому теперь же должен ты,

Без промедления, без суеты

(В серьезном деле вредно это крайне),

Пророчество храня в глубокой тайне,

И в однодневный срок, никак не дольше,

Достать в пекарне три квашни побольше

Иль три бродильных чана поновей,

Чтоб в них могли мы, как в ладье своей,

Лишь сутки над волнами продержаться:

Потоп не может дольше продолжаться.

И запаси в квашнях ты провиант,

Я ж захвачу с собой в ладью секстант.

Но никому, прошу тебя, ни слова!

Спасти нельзя мне никого другого,

Ни Робина, как ни люблю его,

Ни Джиль, служанку. Спросишь – отчего?

Ответить не могу. Запрет господень.

Воздай хвалу, что богу ты угоден.

Запретной только не нарушь черты,

Иль обезумеешь сейчас же ты.

Теперь иди и заготовь бадьи те,

И вместе с Алисон их укрепите

На чердаке, но так, чтобы про то

Не догадался из друзей никто.

И про еду запомни уговор.

И каждому ты заготовь топор,

Чтобы веревку нам перерубить

И беспрепятственно на волю всплыть

Через отверстия, что надо в крыше

Заранее устроить, да повыше.

И лучше прорубить их над амбаром,

Чтоб новой крыши нам не портить даром.

Тогда всплывем мы без помехи в сад.

И вот, когда все люди завопят

От смертной муки, в лодочке своей

Ты поплывешь и не утонешь в ней.

За селезнями утицей пригожей

Всплывет и Алисон в бадейке тоже.

И крикну я: «Эй, Алисон! Эй, Джон!

Потоп прошел, нас не поглотит он».

И ты ответишь: «Отче Николае,

Ты прав, я вижу, что вода сбывает».

И будем мы владыками земли,

Какими не были и короли.

И будем править миром мы с тобою,

Как правил миром старый Ной с женою.

Еще хочу тебя предупредить:

В тот вечер постарайся не забыть,

Что лишь войдем в ладьи – конец, ни слова,

Ни шепота, ни знака никакого.

Молитвою займи греховный разум,

Так божьим мне повелено наказом.

Бадью свою подальше от жены

Повесишь ты, чтоб козни сатаны

Вас не склонили мыслью или делом

К греху, что порожден несытым телом.

Жене ни взгляда, так гласит наказ.

Ну, кажется, и все на этот раз.

Беги! Спеши! И завтра поздно ночью

Увидишь, друг мой, чудеса воочью.

Как все уснут, усядемся в бадьи

И будем ждать. И грозный бич Судьи

Не тронет нас, и вознесем хвалу мы,

Что не причислены Судьей ко злу мы.

Но не к чему тебе и назиданье:

«Послу разумному наказ – молчанье», -

Сказал пророк. Тебя ли мне учить?

Но поспеши, иль нам в живых не быть».

Едва держась на гнущихся ногах

И под нос бормоча «увы» и «ах»,

Спустился плотник и тотчас жене

Все рассказал, лишь умолчав о дне.

Она же, зная, что все это значит,

Как закричит притворно, как заплачет!

Мол, до смерти ее он напугал.

«Беги скорей, ведь раз он обещал,

Спасемся мы. И ты спасешь нас, милый,

От ранней, незаслуженной могилы.

Иди, иди и делай, что велел он».

И за бадьями тут же полетел он.

Подумать только, что воображенье

Такое может вызвать потрясенье.

От выдумки ведь можно умереть,

И плотника нам надо пожалеть.

Он представлял себе господень суд,

Как Алисон, голубку, унесут

Потопа волны. Плакал он, дрожал

И горестные вопли испускал.

Кой-как купил он чан, квашню, бадью

И в мастерскую приволок свою.

Когда же ночь соседей усыпила,

Бадьи подвесил рядом на стропила

На чердаке и укрепил стремянки

Подъемные; водой наполнил банки

И кувшины, разлил в бутылки эль,

Нарезал хлеб и сыр, принес постель,

Чтоб не было жене в бадейке жестко.

Он в Лондон отослал слугу-подростка,

И женину спровадил он служанку,

Все это сделал плотник спозаранку,

Чтобы соседи им не помешали

И как-нибудь про ливень не узнали.

А в понедельник, еле солнце село,

Тотчас же принялись они за дело:

Закрыли окна, крепко заперлись

И на чердак все трое поднялись,

А там в бадьях, как куры на насесте,

В молчании потопа ждали вместе.

Молчали долго, и шепнул студент:

«Теперь решительный настал момент,

Молчите! Тс! И про себя прочтите

Вы «Отче наш» и трижды повторите».

«Тс!» – Джон сказал. «Тс!» – Алисон сказала,

И плотника волненье обуяло.

Сидел он тихо, «Отче наш» читал

И наступления потопа ждал.

И скоро сон сковал его глубокий.

Он позабыл запреты все и сроки

И стал браниться, плакать и вздыхать

И, вдрагивая, чан свой колыхать.

Тогда тихонько шалуны спустились

И до утра в кровати веселились,

В той самой, где трудился ночью плотник,

Хоть нерадивый часто был работник.

И к утрене давно уж зазвонили,

Псалмы монахи в церкви забубнили,

И замерцали свечи алтаря,

И на небе забрезжила заря.

Но не смолкали в спальне поцелуи,

И время провели они ликуя.

А между тем бедняк Авессалом,

Измученный томленьем, не трудом,

В харчевне Оссенейской освежался,

Где по секрету он осведомлялся,

Когда подрядом занят плотник Джон.

И от монаха вдруг услышал он,

Что не был Джон ни нынче, ни в субботу.

«Наверное, он взял еще работу,

За дранью посылал его аббат,

А с нею он воротится назад

Дня через два иль три, никак не раньше.

Иль, может быть, сидит он дома. Дрань же

Готовит Робин. А наверняка

Сказать вам не могу про старика».

Авессалом обрадовался очень,

И счастье попытать решил он ночью.

«С утра, – сказал он, – в доме никого.

Должно быть, Робин попросил его

На месте показать, как дрань готовят,

И, значит, муженек меня не словит.

Я ночью постучусь в окно их спальной,

И повесть о моей любви печальной

Я милой расскажу. Меня, как знать,

Умилостивится поцеловать.

Хоть это получу я в утешенье.

Недаром у меня в губах свербенье, -

Ведь это поцелуя верный знак.

Потом под утро, то есть натощак,

Меня во сне обедом угощали.

Пойду усну, пика не помешали,

Раз я собрался бодрствовать всю ночь».

Когда петух, стремясь заре помочь,

Лишь первый раз под утро кукарекнул

И рог луны еще на небе меркнул,

Авессалом проснулся, приоделся

И в зеркальце еще раз погляделся.

Он волосы прилежно расчесал,

Корицы, кардамона пожевал,

«Листок любовный» [99] сунул под язык

(Он верить в снадобье сие привык)

И, добредя до Плотникова дома,

Прильнул к ее окошечку резному

Так, что ему косяк вдавился в грудь,

Откашлялся, чтобы передохнуть,

И начал так: «Сладчайшая богиня,

К моей мольбе склонися ты хоть ныне,

Дыханье уст твоих мне что корица.

Души моей пресветлая денница,

Скажи хоть слово другу своему,

И мысленно тебя я обойму.

Жестокая! Ведь нет тебе заботы,

Что я ослаб не от ночной работы,

Что от тоски меня бросает в пот,

Что стражду я уж скоро целый год.

Я – что теля, от вымени отъято,

Что голубок, любовию объятый.

Мне внутренность сжигает огневица,

И ем я мало, словно я девица».

«Пойди ты прочь, напыщенный осел! -

Она ответила. – Зачем сюда пришел?

Выклянчивать улыбки, поцелуя,

Ты знаешь сам, что не тебя люблю я.

Ступай же прочь и не мешай мне спать,

Не то тебя сумею наказать».

«Увы! О, горе мне! – заохал он. -

Бывал ли так поклонник награжден?

Ну поцелуй меня хоть раз, голубка,

Узнать хочу, твои сколь сладки губки».

«Тогда уйдешь?» – спросила тут она.

«Фиал печали изопью до дна,

Но все ж послушаюсь». – «Так обожди же,

Ну, подойди к окошку, и поближе».

Авессалом к стеклу совсем пркникнул,

И Николас с досады чуть не крикнул.

Но Алисон его слегка толкнула

И тихо на ухо ему шепнула:

«Тс! Тише! Будешь ты, мой друг, доволен,

И посмеемся мы с тобою вволю».

А у окна Авессалом стонал,

Но в глубине души он ликовал:

«Вот наконец предел моих желаний.

Сей поцелуй – залог ночных лобзаний.

Приди, любовь моя! Мой добрый гений!»

И встал перед окном он на колени.

«Скорей! – она ему. – Ко мне нагнись,

Пока соседи все не поднялись».

Запекшиеся облизнул он губы,

От нетерпенья застучали зубы

И забурчало громко в животе;

Руками он зашарил в темноте.

Тут Алисон окно как распахнет

И высунулась задом наперед.

И ничего простак не разбирая

Припал к ней страстно, задницу лобзая.

Но тотчас же отпрянул он назад,

Почувствовав, что рот сей волосат.

Невзвидел света от такой беды:

У женщины ведь нету бороды.

«Фу! Что за черт! Ошибся я немножко».

«Ошибся? Да!» – и хлоп его окошком.

И повалился на землю простак.

«Ох, не могу. Ошибся он! Дурак! -

Покатывался Николас в светлице. -

Да от такого впору удавиться».

И это слышал все Авессалом

И понял, что забрался кто-то в дом.

«Ну, ладно, смейтесь», – он ворчал сквозь зубы.

Кто трет, кто оттирает рот и губы

Песком, листвой, соломой, тряпкой, пальцем?

Авессалом. Не будем над страдальцем

Смеяться мы и жалобам мешать:

«Я душу сатане готов продать,

Чтоб он помог мне с ними расквитаться.

Глупец! Глупец! Не мог я догадаться

И пакостное место оплевать!»

Тут начала любовь его сбывать

И ненавистью вскоре обратилась,

Когда представил он, что с ним случилось.

Вмиг исцелясь от своего недуга,

Неверную он клял, и клял он друга.

Как выдранный мальчишка, плакал он

При мысли, сколь позорно посрамлен.

И тошно стало тут ему до рези,

И вспомнил он о кузнеце Жервезе.

Кузнец в ту пору сошники ковал,

А ученик горнило раздувал.

Авессалом позвал его: «Жервез!»

А тот в ответ: «Кто это там прилез?»

«Да это я». – «Кто я?» – «Авессалом».

«Чего ж ты ломишься в семейный дом

В такую пору? Прямо от красотки?

Иль обалдел ты от любви и водки?

И что за спех? Иль ты не можешь лечь

И надо что-нибудь тебе прижечь?»

Авессалому было не до шуток,

Он весь дрожал, растрепан был и жуток.

«Друг дорогой, – сказал он тут Жервезу, -

Сошник горячий нужен до зарезу.

Тебе его сейчас же возвращу,

А днем в харчевне пивом угощу».

Жервез в ответ: «Хотя бы расплавлял

Я золото, а не простой металл,

И то бы другу не было отказу.

Опять затеял ты, малец, проказу.

Какую же? А ну-ка расскажи».

«Потом, мой друг. Сошник ты одолжи

Мне раскаленный». Натянув перчатку,

Он ухватил сошник за рукоятку

И поскорее побежал к окну.

А шалунов клонило уж ко сну,

Когда в стекло опять он постучал

И, горло прочищая, заперхал.

«Кто там стучит? Чей слышу разговор?

Смотри, поплатишься ты, мерзкий вор».

«Да это я, мой свет, – ответил он, -

К тебе пришел опять твой Абсолон.

Тебе принес в стихах я письмецо,

В нем золотое матери кольцо,

Прощального я жажду поцелуя.

Еще один! Кольцо тебе вручу я».

Приспичило Никласу помочиться

И вздумалось в черед свой порезвиться.

Он поднял руку и, потехе рад,

Наружу выставил свой голый зад.

Авессалом проворковал ехидно:

«Где ты, мой свет? Мне ничего не видно».

И, увлеченный на стезю проказ,

Тут разошелся Душка Николас

И выдохнул из заднего прохода

Руладу исключительного рода,

Столь громкую, что, услыхав сей гром,

Чуть устоял пред ним Авессалом.

Но мстить стремясь за смерть своей любови,

Сошник держа все время наготове,

Не отступил ни шага он назад

И припечатал Николасов зад.

И кожа слезла, зашипело мясо,

И ужас обессилил Николаса.

Боль нестерпимая пронзила тело,

И голосом истошным заревел он:

«Воды! Воды! На помощь мне! Воды!»

Но не избыть водой такой беды.

От вопля страшного проснулся Джон.

Он разобрал: «Вода!» – и, потрясен,

«Пришел потоп», – подумал он в испуге,

Схватил топор и, крякнув от натуги,

Перерубил канат и рухнул вниз,

Вспугнув всех кур, и петухов, и крыс.

И, докатившись вплоть до самой двери,

Там в обморок упал. Он был уверен,

Что ум его объяла смерти тьма,

Что в наказанье он сошел с ума.

Тут Алисон и бедный Николас,

Любовный пыл которого погас,

На улицу метнулись, где соседи,

Торговцы, няньки, слуги, лорды, леди,

Чей странный вид еще скрывала ночь,

Сбежалися, чтоб старику помочь.

А он лежал, весь бледный, без сознанья,

Со сломанной рукою, и стенанья

Его ужасны были. До сих пор

Переживает он былой позор.

Ведь только что он выговорил слово,

Как Алисон и Николас сурово

Его одернули, сказав, что он

Болтает вздор, что он ума лишен,

Что он, страшась какого-то потопа,

Все блоки мастерил и ладил стропы,

Купил квашню, бадью, бродильный чан,

И, умоисступленьем обуян,

Подвесил их под самые стропила;

Вчера же со слезами умолил он

Жену и друга, чтоб всю ночь они

В бадьях сидели с ним «pour compagnie» [100].

Все хохотали, полуправду слыша,

Глазели на бадьи, на блок, на крышу,

Пробитую им ровно в трех местах.

И все его несчастия и страх -

Все обратилось в шутовство и шутку;

Что б ни сказал – в ответ лишь прибаутку

Всегда он слышал. Старым дураком

Его считали в городе потом.

Школяр не выдаст друга, без сомненья:

«Сошел с ума старик наш, к сожаленью».

Один шепнет, другой еще добавит, -

Кого угодно школяры ославят.

Так плотника красивая жена

Была студентом сим соблазнена;

Так был красавчик юный Абсолон

В своей назойливости посрамлен:

Во тьме облобызал ее «глазок»,

А Николасу задницу прижег.

Вам избежать такой судьбы желаю

И с божьей помощью рассказ кончаю

Тут кончает Мельник свой рассказ

Пролог Мажордома


Мы все над тем шутили и смеялись,

Как Абсолон и Николас сквитались.

Свое сужденье каждый произнес,

Но, в общем, хохотали все до слез.

Один лишь Освальд, желчный мажордом,

Все недовольнее смотрел кругом.

Он сам, как помните, был раньше плотник

И плотников хулить был не охотник.

«Что ж, я б тебе мог тем же отплатить,

Когда б хотел похабником прослыть.

Но я уж стар и не хожу в ночное.

Я сеном сыт, мечтаю о покое.

Уже не веселит стакан вина,

Когда проглянет плешь иль седина.

Вы знаете, должно быть, мушмулу:

Чуть перезрела – лишь на корм ослу

Да на подстилку только и годится.

Чего нам возрастом своим кичиться?

Чуть перезрел – ложись, приятель, в гроб,

Чуть позабылся – смерть тотчас же хлоп!

А как не заплясать тут по старинке,

Когда заплачут, запоют волынки?

Ведь вот порей – старик упорный, ловкий:

Все зелен стебель при седой головке.

Хотя бывалой силы не вернуть,

А хочется той силой прихвастнуть.

В костре потухшем, средь золы, все тлеют

Четыре угля; жгут они все злее:

Ложь, хвастовство, придирчивость и скупость -

Вот угли те, их раздувает глупость.

Хоть тело наше немощей полно,

А похоть старая твердит одно.

И я, на что уж стал я слаб и скуп,

И то сберег свой жеребячий зуб.

Хотя с рожденья живоносный кран

Природой мне в употребленье дан,

Давно уж смерть его нашла, открыла,

И хоть в бочонке жизни много было,

Осталось мало. Высох ли? Ослаб ли

Тот кран? Но из него не выжмешь капли.

Осталось хвастовство, пустые бредни,

Как старых скучных дней удел последний».

Трактирщик, выслушав сию слезницу,

Не стал корить его, не стал браниться.

Высокомерно он ему сказал:

«Кто сей премудрости из нас не знал?

Нам эта песенка самим знакома.

Лишь сатана скроить из мажордома

Мог бы рассказчика и ездока.

А из сапожника хоть моряка.

Кто не читал из нас Екклезиаста?

Наплакался теперь ты вволю? Баста!

Смотри, уж Детфорд близко – полпути

До Гринвича осталось нам пройти.

Не мешкай, Освальд, если свой рассказ

Поведать нам ты хочешь в этот раз.

«Так вот, друзья, меня вы не корите,

Коль мельника в рассказе том узрите

В обличий не слишком-то честном.

С огнем бороться буду я огнем.

Сей пьяный враль здесь плотников порочил

И плел про то, как плотника морочил

Студент, – не потому ль, что плотник я?

Вы больше не услышите нытья.

В моем глазу соринку он заметил,

Его ж бревно у всех нас на примете.

С мольбой к создателю я обращаюсь:

Пусть сдохнет враг, – я плюну, не раскаюсь».

Рассказ Мажордома Здесь начинается рассказ Мажордома

Под Кембриджем, в селенье Трэмпингтон,

Стояла мельница, со всех сторон

Ветлой, кустарником от глаз укрыта.

Была она ничем не знаменита.

И жил в ней мельник, как павлин, чванлив,

Со всеми груб, надменен и сварлив.

Он похвалялся, что в ничьей услуге,

Мол, не нуждается, умел на круге

Гончарном чашку иль горшок слепить,

Умел рыбачить, неводы чинить,

Боролся ловко и стрелял из лука,

Играл на дудке, коль томила скука,

И мог любого спорщика допечь.

Носил он на боку широкий меч;

На поясе ж нарядный был кинжал,

И кортик из-за пазухи торчал.

И ни один драчун иль плут прожженный

Не смел задеть его. Клинок каленый

Держал он для удобства за чулком,

Чем хвастался, когда был под хмельком.

Был он курносый, круглый и румяный,

Залысиной похож на обезьяну,

На рынках он ворюгою прослыл,

В мешках муки немало сору сбыл.

Но, вор искусный, избегал поимки.

Его прозвали все – Задира Симкин.

Он дочь священника в супруги взял.

Отец посуды медной много дал

В приданое: хотел, чтоб породнился

С ним мельник и на дочери женился.

Отец растил в монастыре девицу,

И Симкину такую голубицу

Хотелось в жены, чтоб она блюла

Цвет целомудрия и не лгала.

В науке монастырской мало прока:

Жена была болтлива, как сорока.

Их надо было видеть в воскресенье, -

На них глазело с завистью селенье:

Нарядный Симкин важно выступал,

Колпак свой длинный он чалмой свивал;

За ним жена в пурпуровой накидке.

И если кто-нибудь, не в меру прыткий,

Ее улыбкой, взглядом задевал,

Проститься с жизнью мог такой нахал:

Ее тотчас готовился пресечь

Кинжал иль кортик, ножик или меч.

Ревнивый муж, ведь он подобен зверю,

Иль слыть он хочет им, по крайней мере,

Хотя бы только для своей жены.

Так вот по наущенью сатаны

Ей не давал покою брак неравный,

И все заносчивей и своенравней,

Все неприглядней становилась – хуже,

Чем застоялая вода из лужи.

Из страха звали все ее «мадам»,

Но чудилась всегда ее ушам

Насмешка в атом: ей, мол, подобало

Почтение, она ведь много знала

И, вышколенная в монастыре,

Блеснуть могла бы даже при дворе.

Давно уже постель они делили

И двух детей за те года прижили.

Дочь старшая была лет двадцати,

А сын-наследник – месяцев шести.

Мальчишка был горласт, румян, смешлив

И в колыбели буен и брыклив.

Дочь не болела отроду ни разу;

Кругла была, курноса, светлоглаза,

Широкобедра и высокогруда.

Давно уж ей жилось в девицах худо.

Прельстить могла в ней разве что коса,

Но не смущала никого краса

Ее девичья: мельника боялись,

А матери надменной все чурались.

Священник-дед любимицу свою

Хотел бы выдать в знатную семью,

Из старого дворянства, не иначе.

Тогда б в приданое он ей назначил

Все, что принес ему его приход.

Священник думал, что духовный род

Родниться должен с древними родами,

А не с безродными, пусть богачами.

Он кровь духовную хотел прославить,

Хотя б пришлось при этом поубавить

Сокровища, что церковь накопила:

Ведь в ризнице немало денег было.

Зерном с помола много наживал

Задира Симкин и подряды брал

Молоть зерно со всей своей скруги.

«Повадки знаем этого ворюги,

Но где ж молоть? Честней его ведь нет же», -

Так рассудили в Кембриджском колледже,

И Симкину достался их подряд.

И он молол им много лет подряд.

Случилось раз, лихой весенней стужей,

Их эконом смертельно занедужил,

А мельник, случаю такому рад,

Стал воровать наглее во сто крат.

Бывало, он отсыплет втихомолку,

Теперь же в тайне он не видел толку.

И сколько бы декан ни возмущался,

Наш мельник пренахально отпирался,

И, хвастая, как ловко их провел,

Он, не смущаясь, знай себе молол.

Училось в Кембридже студентов двое;

Не оставляли никого в покое

Буяны шалые, но много раз

Прощали им неслыханных проказ

Лихое озорство за незлобивость,

И нрав открытый, и за их ретивость.

И вот они декана попросили,

Чтоб их с зерном на мельницу пустили;

Побиться, мол, готовы об заклад,

Что полной мерой привезут назад

Муку с помола; мельник не посмеет

Ее коснуться, хоть он и умеет

Уловками иль силой оттягать

Себе сверх следуемого раз в пять.

Декан прочел тут кстати поученье,

Но, поразмыслив, дал им разрешенье, -

И школяры в дорогу собрались.

Их звали Джон и Алан, родились

На севере, но места их рожденья

Я в точности не знаю, к сожаленью.

Джон в кладовой мешок зерна добыл,

На мерина его кой-как взвалил,

И Алан, прихвативши меч и щит,

За ним бегом на мельницу спешит.

У насыпа они зерно сгрузили.

«Здорово, Симон. Нас тут попросили, -

Так начал Алан, – этот вот мешок

К тебе свезти. Ну, как живешь, дружок?»

«А, здравствуй. Алан! – мельник закричал. -

И Джон с тобой? Давненько не видал

Я вас, друзья. Как будто бы с весны?

Что, разве слуги тоже все больны?»

«Да, знаешь, Симон, голод ведь не тетка,

А у птенцов прожорливая глотка.

И учат нас, что, если нет слуги,

Ты сам себе посильно помоги.

Наш эконом уже в преддверье ада,

Чему мы все в колледже очень рады.

Но нам-то надо что-нибудь жевать.

Ну, и взялись мы с Аланом слетать

К тебе на мельницу с мешком вот этим.

Мели скорей, чтоб засветло согреть им

Пустые животы наш пекарь смог».

«Ах, бедные, чтоб я да не помог?

Ссыпай зерно. Я жернов загружу».

«Давай-ка, Симон, я здесь погляжу,

Как насып наполняешь ты зерном.

Ведь, говорят, он ходит ходуном.

Мне это трудно даже и представить».

Второй сказал: «Ты будешь при поставе?

Тогда внизу я постою пока

И погляжу, как сыплется мука.

Когда еще на мельнице случится

Нам мельничному делу подучиться?

В нем нет у нас покуда что сноровки».

Но мельник мигом понял их уловки.

«Вам хочется, птенцы, меня словить, -

Подумал он, – так нет, тому не быть.

Напрасно лезете, глупцы, из кожи,

Премудрость ваша делу не поможет:

Пущу в глаза со всех поставов пыль,

В мешки подсыплю вам труху и гниль -

И угостит вас эконом ваш новый

Крупитчатою булкой из половы.

На опыте поймете, наконец,

Что «грамотей не то же, что мудрец».

Ведь с волка спеси половину сбыло,

Когда его лягнула в лоб кобыла». [101]

Удобную минуту улучив,

Когда от пыли Джона пронял чих,

Он выскользнул украдкою из двери,

Пошел туда, где ждал студентов мерин,

Уздечку потихоньку отвязал,

И конь на луг тотчас же поскакал

С внезапно вспыхнувшим, но тщетным пылом

Сквозь заросли, к резвившимся кобылам.

А мельник воротился к жерновам,

Откуда он покрикивал друзьям.

И не стихал его скрипучий голос,

Пока зерно на славу не смололось.

Когда мешок увязан крепко был,

Джон вышел в дверь и вдруг заголосил:

«На помощь! Чертова скотина! Эй!

Скорее, друг! Беги сюда скорей!

Ах, черт! ушел-таки треклятый мерин.

Что делать нам, коль будет он потерян?»

И Алан, позабыв о всем на свете,

Мешок оставил в мельниковой клети.

Спешит, крича: «Держи его, держи!

И к изгороди крепче привяжи».

Он с мельничихой в воротах столкнулся.

Она ему: «Ваш конь в табун метнулся.

Теперь его и в сутки не разыщешь,

Пока болот и рощ всех не обрыщешь.

Должно быть, укусил лошадку овод.

Вязать покрепче надо было повод».

А Джон кричит: «Брось там и щит и меч,

Ему дорогу надо пересечь,

Пока еще он не ушел за речку.

Ты что ж, дурак, не закрепил уздечку?

В конюшню надо бы замкнуть одра:

Там простоял бы он хоть до утра».

И вот они спешат не чуя ног

К мосту на перекрестке трех дорог.

Лишь только скрыл студентов сумрак серый,

Отсыпал мельник из мешка полмеры,

Взамен муки прибавил отрубей

И хлеб жене велел испечь скорей

Из краденой муки в укромном месте.

«Молокосос! Меня хотел провесть он.

Да я сто раз такому ротозею

И волосы и бороду обрею,

Пока меня хоть раз обманет он.

Задаст теперь учитель им трезвон!

Со мной тягаться захотел, дурак.

Пускай теперь поскачет до утра».

А бедные студенты по болоту

Набегалися до седьмого поту.

«Лови!» – «Постой!» – «Да слушай, богаради!

Его пугну, а ты останься сзади».

Стемнело, а потом спустилась ночь,

Они ж беде все не могли помочь:

От них коварный мерин уходил,

Пока в потемках в ров не угодил.

Студенты, словно под дождем коровы,

Запарились. А меринок соловый

Послушно плелся, и заохал Джон:

«Так никогда я не был посрамлен.

Все потому, что поступили наспех.

Мешок хоть брось. Ведь нас подымут на смех

Декан и клерки все. Вот чертов мельник!

Поддел он нас и осрамил, бездельник».

Он всю дорогу шел и причитал,

А взнузданный Баярд за ним шагал.

У очага сидел, их поджидая,

Ворюга Симкин, радость не скрывая.

Уж поздно было в Кембридж ворочаться:

На мельнице пришлося им остаться

И со слезами Симкина просить

Хоть где-нибудь их на ночь приютить

И просушить намокнувшее платье, -

За угощенье, мол, сполна заплатят.

«Да было б чем, а угощать я рад,

Особенно коль гость мой тороват.

Мой скуден стол, и дом мой очень тесен,

Но разум ваш на выдумки чудесен.

Пустите в ход ученые приемы [102]

И обратите клеть мою в хоромы.

Так как же мы – в клетушке потеснимся

Иль к вашим заклинаньям обратимся?»

«Шутник ты, Симон! Будет с нас и чарки,

А голод, что искуснее кухарки,

Нам сдобрит снедь. Ведь надо по присловью,

Чтоб всяк вкушал на доброе здоровье

Одно из двух: что на столе нашел

Иль то, с чем в дом к хозяину пришел.

Так вот, прошу, добудь еды, питанья нам

И позабавь. Хоть ты слывешь смутьяном,

Но шутника такого не сыскать.

За все наличными с нас можешь брать,

И серебра кошель с тобой размелем».

Тут мельник дочь послал за хлебом, элем,

Зажарил гуся, лошадь напоил

И до утра в конюшне затворил.

В своей каморке постелил постели,

Где дочь спала и где у колыбели

Он сам с женой в одной кровати спал.

И вправду дом его был очень мал,

Чуланами наполовину занят,

И всякому теперь понятно станет,

Что иначе не мог двоих гостей

Он уложить на мельнице своей.

Поужинали плотно, пошутили,

Бочонок элю впятером распили,

И в полночь завалились на покой

Юнцы и мельник с дочкой и с женой.

А мельник здорово в тот раз упился

И на кровать свою, как сноп, свалился.

Он бледен был, ворочался, икал

И вслух свои проделки вспоминал.

С ним улеглася вскоре и жена.

Хлебнула элю также и она

И, весела, болтлива, словно сойка,

С гостями перешучивалась бойко,

А колыбель поставила в ногах,

Чтоб ей дитя не уронить впотьмах,

Коль ночью грудь ему придется дать

Или спросонья зыбку покачать.

Когда на дне не видно стало элю,

Тогда лишь улеглись в свои постели

Дочь мельника и Алан с Джоном тож.

Студентам слушать стало невтерпеж,

Как спящий мельник храпом оглашал

Всю комнату и ветры испускал.

Жена ему подсвистывала тонко,

На четверть мили слышен храп был звонкий,

И дочь храпела с ней «pour compagnie».

Студентов сон нарушили они,

И Алан, в бок толкнув свирепо Джона,

Сказал ему: «Не слышишь ты трезвона?

Давно звонят они втроем к вечерне.

Чтоб им погрязнуть всем в греховной скверне!

Геенны пламя пусть их всех пожрет!

Не спать теперь всю ночь мне напролет.

Переварить не может он добычи.

Клянусь, он горе на себя накличет.

Разодолжу я Симкина-милягу

И к дочери его сейчас прилягу.

И почему бы нет? Ведь есть закон,

Что, если кто обидой ущемлен,

Искать обиде может возмещенья.

Украл муку, в том нет для нас сомненья,

И целый день украл, старик отвратный,

Зерно и время сгибли безвозвратно.

Теперь он ночью не дает нам спать.

Ну можно ли его не наказать?

Он сам учил, как олухов дурачить.

Так я и сделаю, а не иначе».

А Джон ему: «Смотри, будь осторожней

И не сложи башки пустопорожней.

Ведь если только мельника разбудишь,

Злодеем Симкиным зарезан будешь».

Присвистнул Алан: слышал, мол, и знаю.

И откатился к дальнему он краю,

Где на спине дочь мельника спала,

И овладел ей так, что не смогла

Она ни вскрикнуть, ни позвать подмогу.

Так Алан Джону указал дорогу.

А тот с минуту пролежал спокойно,

К возне прислушиваясь непристойней.

Но вот лежать ему не стало сил

И про себя он горько возопил:

«Опередил меня, наглец негодный,

За огорчения и за невзгоды

Получит он с полтины четвертак,

Мне ж ничего. Лежи тут, как дурак!

Он утешает Мельникову дочку,

Уже он снял, должно быть, и сорочку,

А я один здесь, словно куль мякины,

И некому утешить дурачину.

Да то ли будет! Завтра изведут

Товарищи, разиней назовут;

И Алан первый станет издеваться:

Нет счастья трусу. Надо отыграться».

И, ухватясь за ножку колыбели,

Он потянул дитя к своей постели.

От рези мельничиха пробудилась,

Прошла во двор и вскоре воротилась.

Постельки сына не найдя на месте,

Зашарила во тьме, куда же лезть ей.

«Уж не студента ль здесь стоит кровать?

Да сохранит меня святая мать.

Вот было б скверно! – шепчет, ковыляя. -

Да где ж он? Фу-ты, темнота какая».

Вот колыбель она с трудом нашла,

Дитя укутала, в постель легла

И только что заснуть уже хотела -

Был Джон на ней и принялся за дело.

Давно уж мельник так не ублажал

Свою жену, как ловкий сей нахал.

И так резвилися без лишних слов

Студенты вплоть до третьих петухов.

Ослаб наш Алан только на рассвете,

Когда восток уж становился светел.

«Прощай, мой друг, – девице он сказал, -

Тебя бы я без счету целовал,

Но скоро день, нам надобно расстаться,

Позволь твоим любимым называться».

«Прощай, мой милый. Приходи опять.

Найдешь у двери то, что своровать

Велел отец мне: хлеба каравай, -

Его спекли вчера мы, так и знай,

Из той муки, что утром вы мололи.

Иди, любимый. Будь господня воля».

И, чувствуя, что ей сдавило грудь,

Шмыгнула носом, чтобы не всплакнуть.

Поднялся Алан и пошел искать

Впотьмах покинутую им кровать.

На колыбель он по пути наткнулся

И про себя в досаде чертыхнулся.

«Ну, счастливо отделался испугом.

А голова пошла, как видно, кругом.

Должно быть, ночью я переборщил.

Я к мельнику чуть-чуть не угодил».

Пошел он дальше; бес его попутал.

И мельника он с Джоном перепутал.

Он, наклонясь, тряхнул его легонько

И на ухо шепнул ему тихонько:

«Проснись! Вставай, дубина! Поросенок!

Да не визжи, не хрюкай ты спросонок.

Пока ты тут храпел, болван, и дрых,

Я поработал знатно за двоих,

И мельника проклятого ославил,

А дочку дурня трижды позабавил».

Проснулся мельник, и как услыхал он,

Что говорит и хвастает чем Алан,

Он разъярился, как стоялый бык,

И поднял вой отчаянный и крик:

«А, чтоб тебе ни выдоха, ни вздоха.

Ах, чертов сын, развратник и пройдоха.

И что за наглость этакая в хаме!

Заплатишь ты своими потрохами.

Да знаешь ли, чернильная ты муть,

На чью ты кровь решился посягнуть?»

И, чтобы отомстить скорей злодею.

Он Алану вцепился прямо в шею

И кулаком ему расквасил нос,

А тот ему в ответ скулу разнес,

И сок кровавый из него закапал.

И покатилися с кровати на пол,

Барахтаясь, как две свиньи в мешке,

Дубася и в живот и по башке.

Поднялся мельник, Алан снова ухнул,

И на жену с размаха мельник рухнул.

А та, усталая, чуть задремала

В объятьях Джона и не понимала,

Под тяжестью двойной погребена,

Что с ней случилось. Взвизгнула она:

«Ой, шишка у меня на лбу раздулась,

Спаси меня Христос. In manus tuas [103].

Проснись же, Симон. Навалился враг!

Один на голове, другой в ногах.

Скорее, Симкин, прогони же беса.

А, вот ты кто, негодный? Ах, повеса!»

Тут Джон вскочил и шарить стал дубину,

Она за ним, поняв наполовину,

Где враг, где друг: рванула впопыхах

И оказалась с палкою в руках.

Луна едва в окошечко светила,

И белое пятно ей видно было.

И вверх и вниз то прыгало пятно,

У ней в глазах маячило оно.

Его приняв за Аланов колпак,

Она ударила наотмашь. «Крак!» -

По комнате раздалось. Мельник сел

И от удара вовсе осовел.

Пришлась ему по лысине дубина.

И в обморок упала половина

Его дражайшая, поняв свой грех.

Студентов разобрал тут дикий смех.

В постель они обоих уложили,

Мешок с мукой и хлеб свой прихватили

И тотчас же отправилися в путь,

Чтоб поскорей удачей прихвастнуть.

Так гордый мельник натерпелся зол:

Не получил он платы за помол,

А заплатил за эль, и хлеб, и гуся,

И, в глубине души пред всеми труся,

Не стал вести он счета тумакам,

Не стал и взыскивать за горший срам:

Позор жены и дочери бесчестье

Он утаил, не думая о мести.

И с этих пор он тих и смирен был.

Не жди добра, кто злое сотворил.

Обманщик будет в свой черед обманут,

И все над ним еще смеяться станут,

Не взыщет бог с тех, кто над ним смеялся.

Ну вот я с мельником и расквитался.

Здесь кончается рассказ Мажордома

Пролог Повара


А повар, слушая рассказ, кивал

И мажордома по спине трепал,

«Хо-хо, вот это славная потеха,

А мельнику, должно быть, не до смеха!

Таких ночлежников к себе пустить, -

Да это надо полоумным быть.

Сам Соломон в своих сказал нам притчах:

«Не каждого в свой дом пускай». А прытче

Студентов никого в таких делах

На свете нет. Остался в дураках

Заносчивый наглец, пройдоха мельник.

Пускай его почешется, бездельник.

Но нам на этом застревать негоже,

И я хочу, господь мне да поможет,

Вам рассказать один забавный случай

И закрутить ту басенку покруче».

«Что ж, Роджер, хоть незнатного ты чина,

Рассказывай, пожалуй, старичина.

Но моего послушайся совета:

Остывших дважды, дважды подогретых

Немало подавал ты пирогов,

Смотри, чтоб не был твой рассказ таков,

Тобой накормленные на пирушке

Гусиным салом, луком и петрушкой,

Рыгали долго, боже их прости,

Не раз паломники и по пути

Бранились, что, мол, ты их оскоромил,

Что в тесто, кроме патоки и кроме

Корицы, мух порядочно запек

И что мясным ты сделал свой пирог.

Не говори, что я зажарил утку,

Иной раз правду скажешь даже в шутку».

«Хоть это, правда, и не раз бывало,

Но чтоб шутить, одной лишь правды мало:

«Правдива шутка, значит, не смешна»,

Как говорят фламандцы, и верна

Та мысль их. Значит, так-то, Гарри Бэйли!

Мою стряпню ты слушай, ешь ли, пей ли,

А только на меня ты не ворчи.

Про поваров же лучше помолчи,

Не то трактирщиков я осмею.

Но не сейчас побасенку свою

Поведаю. Придет пора расстаться,

Тогда с тобой попробую сквитаться».

И он со смехом начал свой рассказ,

Не про трактирщика на этот раз.

Рассказ Повара Здесь начинается рассказ Повара

Жил подмастерье в городе удалый,

Задира, озорник и затевало.

Певун и щеголь, что в лесу щегол.

Помадил он упрямый свой хохол,

И в локоны завить его хотел он:

Не у прилавка стоя, загорел он,

А на гулянках; знатный был танцор

Гуляка Перкин, даже до сих пор

Ту кличку помнят вдовы и девицы;

И медом сладким лести поживиться

Охотниц глупых вдоволь находилось,

И много женщин в Перкина влюбилось.

Где свадьба, там он пел и танцевал.

Таверну лавке он предпочитал.

Устроит Чипсайд [104] празднество, и он

Наверное туда уж приглашен;

И до тех пор как праздновать не кончат,

Всех веселей он пляшет и всех звонче

Поет, и не заманишь за прилавок

Его во мрак подвалов, складов, лавок.

Себе компанию он подобрал

И в карты резался и пировал,

Ходил к подружкам ежедневно в гости,

Чтоб петь и пьянствовать, играть там в кости.

А в кости обыграть или в очко

Хмельного шулеру совсем легко.

Так, в целом городе его никто бы

Не разыскал в тех щелях и трущобах,

Куда лишь Перкин находил пути,

Чтоб денежки скорей порастрясти

Хозяйские. Подозревал не раз

Его хозяин: то исчез запас

Товара ценного и гол пустой

Прилавок, то во всех делах застой.

Но Перкин-плут увертывался ловко,

И с помощью какой-нибудь плутовки

Всегда деньжонок в долг он добывал

И временно растрату покрывал.

Коль завелся такой приказчик в лавке,

Хозяину не то что на булавки

Своей любезной, и на хлеб не хватит -

Он за приказчичьи проказы платит.

Кутеж и кража – дети той же плутни,

Хотя б грабитель и играл на лютне.

С хозяином веселый подмастерье

Так горевал о порче, иль потере,

Или просчете, что законный срок

Он ученичества пройти бы мог,

Хотя не раз в Ньюгетскую тюрьму

С компанией бродяг пришлось ему

Наведаться и до тех пор там быть,

Пока друзья прощение купить

Не успевали взяткой иль подарком.

Когда же, наконец, он в споре жарком

Хозяина стал горько упрекать,

Что тот свидетельства [105] не хочет дать,

Хозяин вспомнил старое присловье:

«Гнилую грушу срежь, чтобы с любовью

Свой сад от гнили лучше, уберечь».

Был дан расчет, обуза пала с плеч.

«Иди не подобру, не поздорову

И к моему не приближайся крову,

Не то спущу я на тебя собак,

Другой слуга впредь не посмеет так

Меня обманывать и так морочить».

И вот наш подмастерье дни и ночи

Мог пьянствовать, кутить и бушевать

И жизнь свою в беспутстве прожигать.

А раз всегда друзей найдется шайка,

Чтоб вора приютить и попрошайку,

И вместе с ним кутить и пировать,

И наворованное им сбывать, -

То Перкин-плут, на все худое прыткий,

Связал тотчас же в узел все пожитки

И свез к приятелю. Его жена.

Хотя была торговкою она,

Но в городе о ней ходили слухи

Как о доносчице и потаскухе…

Пролог Юриста


Трактирщик наш увидел, что пройти

Успело больше четверти пути

На небе солнце. Был ему неведом

Углов расчет, однако же с обедом

Еще ни разу он не опоздал

И время с точностью определял.

Что восемнадцатый был день апреля,

Трактирщик знал (лучи в то утро грели

По-майскому). Дерев равнялась тень

Их росту, следовательно, в тот день

И в этой широте – пробило десять;

И это правда, если здраво взвесить:

Ведь ясно и без точного промера,

Что сорок пять делений угломера

Прошло светило с наступленья дня.

И вот трактирщик придержал коня.

«Друзья, – сказал он, – утро на исходе,

И я скажу при всем честном народе,

Что времени не следует терять,

Оно имеет свойство уплывать,

И в час ночной, когда мы сладко спим,

И днем, когда не знаем, как нам с ним

Управиться. Оно ручью подобно,

Что с гор течет, дробясь о камни злобно,

И вверх его на кручи не поднять.

Сенеке довелось не раз писать,

Что времени потеря горше смерти,

А этому философу вы верьте.

Ведь, разорясь, вновь злато наживешь,

А времени, увы, уж не вернешь,

Как девства… Утеряв его беспечно,

Девчонке не вернуть его, конечно.

Что ж, сэр юрист, наш крепок уговор,

Вы не вступайте в бесполезный спор,

Коль добровольно приняли решенье

Быть у меня сегодня в подчиненье.

Так вот извольте тотчас начинать

И наш порядок строго соблюдать».

«Что ж, depardieu, [106] – сказал юрист, – согласен,

Что я в долгу, и смысл закона ясен.

Долги всегда оплате подлежат,

И не напрасно люди говорят:

«Кто для других законы составляет,

Пусть те законы первым соблюдает».

Рассказывать готов я, господа,

Но что рассказывать, вот в чем беда.

Хотел бы я, чтоб был рассказ прекрасен,

Да нету подходящего в запасе,

Вот Чосер, он хоть мало понимает

В различных метрах и стихи слагает

Нескладно очень, но по мере сил

По-английски как мог переложил

Рассказов много о несчастных дамах.

Не там, так здесь, но о любовных драмах

Он в каждой книге без конца твердил.

Пример Овидия его прельстил. [107]

Не стоит мне те сказки повторять,

Которые успел он рассказать.

Ведь с юности привержен Аполлону,

Встарь Кейка он воспел и Альциону, [108]

А также многих достославных дам.

Лишь для примера приведу я вам

Весь сонм святых угодниц Купидона: [109]

Как закололась от любви Дидона,

Когда покинул бедную Эней;

Как Филлис смерть нашла среди ветвей;

Как Ариадна, или Ипсипилла

Свои стенанья к небу возносила;

Мечом пронзенные, как умирали

Лукреция и Фисба, мы читали

В его стихах, как мучилась Елена

Вдали от родины в годину плена

И как Леандр в пучине утопал

И Геро, умирая, призывал;

Как Лаодамия и Брисеида

Оплакивали пленников Аида;

Как победителя героев мира

Невольно погубила Деянира;

Как королева злобная Медея

Детей своих повесила за шею,

Чтоб наказать изменника Ясона;

И то, как вопияла Гермиона;

Особо воспевал он Ипермнестру

И Пенелопу, выше ж всех Альцесту.

Но, вспоминая дам несчастных тех,

Не рассказал про Канацеи грех, [110]

Что к брату страсть греховную питала

(Таких историй хоть бы не бывало!),

Ниже про Аполлония из Тира

Не рассказала Чосерова лира,

Как тот от скорби тяжкой изнемог,

Когда король проклятый Антиох,

Объятый похотью и жаждой мести,

Дочь Аполлониеву обесчестил,

И горше всех в той повести строка мне,

Как девушку злодей швырнул на камни.

Нет, Чосер никогда таких страстей

Не допускал. Ужасных повестей

Не любит он, уродств и извращенья -

И в том он прав, без всякого сомненья.

Так что же, братья, рассказать мне вам?

Вы помните несносную богам

Кичливость дев, что Пиерид [111] прозванье

Носили встарь и были в наказанье

В сорок обращены. Так вот боюсь,

Что с сущею безделицей явлюсь.

Но все ж, друзья, откину ложный страх,

Я прозой говорю, а он – в стихах». [112]

И начал он рассказ неторопливо,

И все ему внимали терпеливо.

Рассказ Юриста Здесь начинается рассказ Юриста

О бедность, мать бесчисленных обид! [113]

Тебе, морозом, голодом томимой,

Взывать о помощи мешает стыд.

Но так твои страданья нестерпимы,

Что ты всегда принуждена, помимо

Желания, взаймы у ближних брать,

Иль попрошайничать, иль воровать.


Христа ты осуждаешь, негодуя,

Что правды нет в распределенье благ.

И сердцем злобствуешь напропалую,

Коль твой сосед не нищ, как ты, и наг.

«Вот погоди, – сжимая срой кулак,

Ты говоришь, – тебя поджарят черти

За то, что скрягою ты был до смерти».


Недаром мудрецы нам говорят,

Что смерть куда желанней нищей доли.

Того лишь уважают, кто богат,

А бедняка-соседа поневоле

Всего лишь терпят кое-как, не боле.

И правы мудрецы, что человек

Несчастен, если нищим прожил век.


Кто беден, ненавистен даже брату,

И от него, увы, друзья бегут.

Искусные купцы с сумой богатой,

Как правильно вы действуете тут!

Приносит вам ваш благородный труд

Лишь крупные очки, не единицы, -

В сочельник можете повеселиться.


Вы рыщете по волнам всех морей,

Вы посещаете края чужбины,

И вам, отцы вестей и новостей,

Краев земных все ведомы судьбины.

Я прославляю вас не без причины:

Ведь от купца услышал я рассказ,

Которым нынче позабавлю вас.


В далекой Сирии жила когда-то

Компания купцов, державших склад

Шелков и тканей с вышивкой из злата

И всяких пряностей. И стар и млад

В чужих краях вести был с ними рад

Продажу-куплю, – знали повсеместно

Товары их и нрав отменно честный.


И вот однажды, – то ль чтоб отдохнуть,

То ль по делам торговым, я не знаю, -

Сирийцев наших часть решила путь

Направить в Рим, туда не высылая

Гонцов заране из родного края.

Себе роскошный снявши в Риме дом,

Они все вместе поселились в нем.


Дни потекли чредой неутомимой,

И доносилась до купцов хвала

Констанце, дочери владыки Рима, -

Хвала, что на устах у всех была.

Ее красу и добрые дела

Все граждане превозносили дружно;

Об этом рассказать подробней нужно.


Все говорили: «Дочь родил на свет

Наш добрый император, – многи лета

Дай бог ему! – которой ровни нет

И не было от сотворенья света.

Так добродетельна принцесса эта

И хороша собой, что впору ей

Владычицею стать Европы всей.


В ней красота не связана с гордыней,

В ней юность легкомыслию чужда,

К участливой готова благостыне

Прелестная рука ее всегда.

Хоть молоды еще ее года,

Душа ее уже святою стала,

Всех добродетелей она зерцало».


Народный голос, видит бог, был прав.

Теперь опять к рассказу перейду я.

Вновь погрузив суда и повидав

Прекрасную принцессу молодую,

Купцы вернулись в Сирию родную,

Чтоб снова приступить к своим делам.

Подробности не интересны вам.


Султан сирийский очень благосклонно

Всегда тех славных принимал купцов,

Расспрашивал про берег отдаленный,

Про нравы и дела чужих краев.

Их угостить всегда он был готов,

Чтоб разузнать за чашей браги пенной

О чудесах неведомых вселенной.


В повествованье их на этот раз

Констанца много места занимала,

И про принцессу дивную рассказ

Султану душу взволновал немало.

Она ему такой желанной стала,

Что он хотел бы до скончанья дней

Любить ее и думать лишь о ней.


А в необъятной книге, той, что нами

Зовется небом, рок султана злой

Был звездными начертан письменами:

Смерть от любви. В огромной книге той

Начертано невидимой рукой, -

Ясней стекла для тех, кто понимает, -

Какая смерть любого ожидает.


До их рожденья был начертан рок

Помпея, Юлия и Ахиллеса,

Определен войны фиванской срок,

Предсказана кончина Геркулеса,

Сократа, Турна. Но лежит завеса

На нашем зренье, – к звездным письменам

Мы слепы, их язык невнятен нам.


На заседанье тайного совета

О замысле своем сказал султан,

Прибавив (сообщить спешу вам это),

Что он погибнет от сердечных ран,

Коль знак любви ему не будет дан.

Должна Констанца стать его женою,

Дотоль он не найдет себе покоя.


Разнообразных мнений ряд потом

Был высказан при этом обсужденье;

Не позабыли вспомнить и о том,

Что надо опасаться наважденья,

Все споры прекративши, в заключенье

Совета члены порешили так:

Единственный хороший выход – брак.


Но озладело членами совета

Сомнение. Принцесса и султан

Различной веры, – не преграда ль это?

Захочет ли владыка христиан

Дочь отпустить в ему враждебный стан,

Чтоб стал ее супругом некрещеный,

Закону Магомета подчиненный?


«Мне от Констанцы отказаться? Нет, -

Ответил он, – скорей приму крещенье;

Без этой женщины не мил мне свет.

Поэтому оставьте возраженья

И помогите мне обресть спасенье.

Лишь в ней оно, – душе моей покой

Даст лишь Констанца, став моей женой».


Обмен посольствами, переговоры,

Содействие святейшего отца,

И рыцарства, и церкви, для которой

Сбылась мечта неверье до конца

Сразить во славу вящую творца,

К трактату привели, чье содержанье

Я предлагаю вашему вниманью.


Султан сирийский должен быть крещен

С баронами и всей дружиной ленной;

Тогда в супруги получает он

Констанцу с суммой золота отменной

И обещанье помощи военной.

Трактат скреплен был клятвою двойной.

Констанца, в путь! С тобою всеблагой.


Подробного рассказа вы не ждите

О брачном поезде, о тех, кто был

К ее блистательной причислен свите,

Которую отец ей снарядил.

Нет у меня ни времени, ни сил

Для описания столь славной свиты,

Составленной из знати именитой.


Лишь кратко сообщить могу я вам:

В нее вошли епископы, вассалы

И много видных рыцарей и дам.

Народу власть молиться приказала

В церквах о том, чтоб небо ниспослало

Младой чете во всех делах успех

И чтоб их путь свершился без помех.


И наступил отплытья день тревожный,

Отплытья день забрезжил роковой.

Охвачены горячкою дорожной,

Все стали собираться в путь морской.

Томима безотчетною тоской,

Констанца встала, бледная, с постели

И попросила, чтоб ее одели.


Как было слез не лить горячих ей,

Властителя заморского невесте?

Вдали от родины и всех друзей

Ей предстояло в незнакомом месте

Всю жизнь прожить с супругом чуждым вместе.

Лишь между близкими удачен брак, -

Всегда и всюду это было так.


«Отец, тобой взлелеянное чадо, -

Шептали бледные ее уста, -

Благослови! О мать, моя отрада

(Нежней люблю лишь одного Христа),

Прости навек! Родимые места

Я покидаю, вашей ласки милой

Я больше не увижу до могилы.


Я уезжаю к варварам от вас,

Покорно вашу исполняя волю.

Мне тот, кто умер на кресте за нас,

Поможет с горькою смириться долей,

Хотя б томилась я от тяжкой боли.

Мы, женщины, для рабства рождены

И слушаться мужей своих должны».


Когда твердыня Илиона пала,

Когда разрушил Фивы супостат,

Когда теснили рати Ганнибала

Им трижды побежденный вечный град, -

Звучали стоны горестней навряд,

Чем при прощанье девы безутешной,

Все ж надо было в путь сбираться спешно.


О твердь жестокая, чей бег дневной

Все увлекает к западу с востока

И твари всей, живой и неживой,

Велит покорствовать веленью рока!

Ты, при отплытье, в небесах высоко

Расположила хор созвездий так,

Что было ясно: Марс расстроит брак.


Извилистый восход, бедой чреватый,

С чьего пути в темнейший входит дом

Владыка часа, немощью объятый!

О Марс, о Атизар в стеченье том!

Луна, ты по небу скользишь тайком

Оттоль, где пребывала ты в покое,

Туда, где дверь закрыта пред тобою.


Ужели, император, ты не мог

Найти философа в своей столице,

Который бы вам день избрать помог?

Должны бы быть благоразумней, мнится,

Столь выдающегося сана лица.

Ведь гороскоп Констанцы знали вы.

Глуп смертный и невежествен, увы!


Принцессу, полную немой печали,

Торжественно на палубу внесли;

Ее уста чуть внятно прошептали:

«Христос вам дни счастливые пошли!»

И вот корабль отчалил от земли.

Прощай, Констанца! К своему рассказу,

С тобой расставшись, возвращаюсь сразу.


Султана мать, всех подлых гадин злей,

Узнав, что сын, наперекор обетам,

От веры отрекается своей,

Тотчас послала за своим советом.

Они пришли, и на собранье этом,

Когда уселись все вокруг стола,

Она к ним речь такую повела:


«Известно вам намеренье султана?

Пренебрегая верою отцов,

Отречься от закона Алькорана,

Нам данного пророком, он готов.

Но я, на ветер не бросая слов,

Скажу одно: не соглашусь на это, -

Милей, чем жизнь, мне вера Магомета.


От новой веры нам не ждать добра!

Всех нас она поработит жестоко,

И мы в аду, когда придет пора,

Сгорим за отреченье от пророка.

Но если буду я не одинока

В горячем рвенье защитить ислам,

Вас всех спасти я обещаю вам!»


Все поклялись ей помогать всемерно,

Во всех ее делах при ней стоять

Дружиной крепкой и до гроба верной

И тьму сообщников завербовать.

Их клятву выслушав, султана мать

Свершить намеренье решила злое.

И с речью обратилась к ним такою:


«Притворно примем веру христиан, -

Что стоит окунуться, в самом деле? -

И пир такой задам я, что султан

Не заподозрит нашей тайной цели.

Его жена – хотя бы из купели

Овечкой вышла чистою она -

С себя не смоет алого пятна».


Султанша мерзкая, исчадье ада,

Семирамида новая, змея.

Таящая в себе источник яда!

Притворство – внешность женская твоя.

В твоей груди безбожная семья

Порочных и зловредных сил гнездится,

Готовых с добродетелью сразиться.


О сатана завистливый, с тех пор

Как изгнан ты из нашего предела,

Чрез женщину, творцу наперекор,

Свое проклятое творишь ты дело.

Спокон веков душа ее и тело -

Твои орудья. Этот брак святой

Решил ты раздавить своей пятой.


Султанша, эта подлая гадюка,

Свой тайный тут же распустив совет

(Подробности вам были бы в докуку)

И во дворец придя за этим вслед,

Сказала сыну, что уж много лет

К язычеству питает отвращенье,

Одну мечту хранит – принять крещенье.


Она лишь просит, чтобы ей султан

Дал разрешенье пир устроить знатный,

Чтоб угостить на славу христиан;

Султан, которому была приятна

Такая просьба, с радостью понятной

Согласье дал. Поцеловав его,

Она пошла готовить празднество.


И вот под гром народных восклицаний

В сирийский край с великим торжеством

На кораблях явились христиане.

И вестника послал султан о том,

Что, мол, грядет к нему супруга в дом;

Пусть мать и все ее достойно встретят

И этим Сирии любовь отметят.


Сверкающей нарядами толпой

Сирийцы с моря шли с гостями вместе,

И матерью султана был такой

Прием оказан молодой невесте,

Какой лишь дочери пристал по чести;

В ближайший город, под приветствий гром,

Бок о бок прибыли они верхом.


Я думаю, что менее прекрасен

Был Юлия триумф, что нам Лукан [114]

Представил сказочнее всяких басен,

Чем этот двойственный чудесный стан,

Когда бы не султанши злой обман.

Змея гремучая, она скрывала

Смертельное под речью льстивой жало.


Великолепной свитой окружен,

Явился вскоре и властитель края

К своей невесте юной на поклон.

В сей ликованья час их оставляя,

Про дня конец вам только сообщаю:

Когда умолк веселой встречи гул,

Все спать легли, и стан двойной уснул.


День наступил, когда султаншей злою

Был пир устроен, роскошью богат.

И вкруг столов нарядною толпою

Уселись христиане – стар и млад.

Был бесконечен блюд отменных ряд,

Но дорого им стали эти блюда

Пред тем, как пробил час уйти оттуда.


Тут, на земле, блаженства каждый час

Бедой венчается, – счастливой доли

Всегда мучителен конец для нас.

Нет под луною радости без боли.

Свое доверье к року побороли

Лишь те, кто помнит в миг счастливый свой,

Что будет этот мигсменен бедой.


Чтоб лишних слов не тратить, вам скажу я,

Что римская дружина и султан

Убиты были, за столом пируя.

Констанце лишь – одной из христиан -

Спастись от гибели был случай дан.

Султаншей, власти жаждавшей, заране

Знак подан был кровавой этой бане.


Убиты были также наповал

Сирийцы все, принявшие крещенье.

Из них никто не смог покинуть зал.

Констанцу же – о злое преступленье! -

Морскому предоставили теченью

В ладье, руля лишенной, чтобы в ней

Она плыла к Италии своей.


Ей положили, должен вам сказать я,

Немалый продовольствия запас,

А также деньги все ее и платья,

И по волнам, исчезнувши из глаз,

Ладья Констанцы быстро понеслась.

Моя принцесса, за твое смиренье

Тебе пусть кормчим будет провиденье!


Перекрестившись трепетной рукой,

Она взмолилась ко кресту Христову.

«О ствол животворящий и святой,

От крови агнца павшего багровый!

Ты, мир омывший от греха лихого,

Мне от когтей врага защитой будь,

Когда в пучине стану я тонуть.


О дивный ствол, достойнейшим сочтенный

Того, чтоб на тебе в ночи и днем

Небесный царь страдал, окровавленный,

Невинный агнец, проткнутый копьем!

Не страшен сатана тому, на ком

Покоятся твои святые члены!

Мне дай Христу быть верной без измены».


Скиталась так она из года в год.

Покуда к марокканскому проливу

Не приплыла по воле бурных вод.

Не раз, обед вкушая сиротливый,

Она молила, чтобы рок счастливый

Послал ей смерть, но, нет, ее волной

В конце концов прибило в край чужой.


Вы спросите: как во дворцовом зале

Она от общей гибели спаслась?

Хочу, чтоб вы ответ мне прежде дали:

Кто Даниила из пещеры спас,

Где лев свирепый пожирал тотчас

Любого – и раба и господина?

Хранимый в сердце бог – оплот единый.


На нем всю мощь своих деяний нам

Явил всевышний, наш отец небесный;

Христос для человечьих ран бальзам,

Порой – как это мудрецам известно -

Дела творит, чей тайный смысл чудесный

Нам недоступен, ибо ум людской

Неисцелимой болен слепотой.


Ей, на пиру от гибели спасенной,

Кто не дал утонуть в пучине вод?

А к Ниневии кто примчал Иону,

Пророка в рыбий поместив живот?

Мы знаем все, что это сделал тот,

Кто избранному дал пройти народу

По яростной пучине, как по броду.


Кто приказал всем четырем ветрам,

Которые, друг с другом вечно споря,

Моря и сушу режут пополам,

Не трогать суши, и лесов, и моря?

Кто, как не тот, кто на морском просторе

Хранил Констанцу и в ночи и днем

От бурь, несущих молнию и гром?


По чьей чудесной длился благостыне

Три года пищи и питья запас?

А кто в пещере и в глухой пустыне

От голода святую деву спас? [115]

Христос, который уж насытил раз

Пятью хлебами множество народа,

Поил, кормил Констанцу все три года.


В наш океан Констанцы утлый челн

К Нортумберландии приплыл далекой,

Где замок высился у самых волн

(В его названье много ли вам прока?).

В песок зарылся челн, да так глубоко,

Что никакой отлив его не брал:

Ей эту пристань сам Христос избрал.


Дворецкий поспешил спуститься к морю,

Чтоб посмотреть, что принесла волна,

И увидал: в ладье с тоской во взоре

Сидит, казну держа в руках, жена.

Его с мольбою горестной она

Пресечь ей дни тотчас же попросила,

Освободить от жизни, ей постылой.


Он понял речь ее, хотя она

Испорченной латынью объяснялась,

И снял ее с разбитого челна,

К ней ощутив почтение и жалость,

Себя назвать Констанца отказалась

И к господу, колени преклонив,

В слезах горячий вознесла призыв.


Потом сказала, что от мук скитанья

Давно лишилась памяти она.

Дворецкий слушал, полон состраданья,

Растрогалась до слез его жена.

Констанца рвения была полна

Всем угодить, всем оказать услугу,

И нрав ее очаровал округу.


Дворецкий, как весь край в то время, был

Язычником, жена Гермгильда тоже;

Но добрую язычницу пленил

Нрав чужестранки тихой и пригожей.

И вот Констанца, этот ангел божий,

Гермгильде вымолила благодать,

И та решила христианкой стать.


На Севере в то время участь злая

Над головой повисла христиан;

Язычники, закон свой утверждая,

Их изгоняли из подвластных стран.

В Уэльс бежал крещеный бриттов стан,

И там себе пристанище на время

Нашло гонимое судьбою племя.


Но втайне кое-кто из христиан

Христово исповедовал ученье

И лишь вводил язычников в обман.

Из трех таких, под самой замка сенью

Ютившихся, один лишен был зренья;

Но зрение духовное ему

Давало видеть сквозь густую тьму.


В день солнечный и жаркий это было,

Дворецкий вместе со своей женой

В сопровождении Констанцы милой

На берег вышли побродить морской,

И повстречался им старик слепой,

Который шел походкою нескорой,

Закрыв зрачки невидящего взора.


«Гермгильда, именем Христовым вас, -

Внезапно старец крикнул, – заклинаю,

Верните свет моих потухших глаз!»

Гермгильду испугала речь такая;

Она остановилась, ожидая

От мужа кары. Но Констанца ей

Внушила долг исполнить свой скорей.


Дворецкий, чудеса увидев эти,

«Что это значит?» – крикнул, и в ответ

Ему Констанца молвила: «Из сети

Нечистого Христов спасает свет».

О вере истинной за этим вслед

Она ему сказала поученье,

И к вечеру он воспринял крещенье.


Дворецким управлялся много зим

Тот замок, близ которого пристала

Ладья Констанцы, обладал же им

Король страны Нортумберландской Алла,

Он мудрым был, и длань его держала

Шотландцев в трепете, как слышал я.

Меня, однако, повесть ждет моя.


Нечистый дух, который постоянно

Стремится чистых соблазнять людей,

Теперь решил Констанцу, окаянный,

Мишенью сделать подлости своей.

Им юный рыцарь избран был и к ней

Безумной страстью разожжен такою,

Что от желанья он не знал покою.


Но тщетно он искал ее любви:

Была греху Констанца недоступна.

Тогда обиду утопить в крови

Задумал он и начал неотступно

Преследовать свой замысел преступный.

Когда дворецкий к ночи раз ушел,

Он тихо в спальню женскую вошел.


Констанца и Гермгильда, долгим бденьем

Утомлены, сладчайшим спали сном,

И рыцарь, сатанинским наущеньем

К постели Гермегильдиной ведом,

Ей горло перерезал, а потом

Констанце в руку нож вложил кровавый, -

Казни его за это, боже правый!


Дворецкий, вскоре возвратясь домой

Совместно с Аллою, владыкой края,

Увидел труп супруги дорогой

И зарыдал, персты свои ломая.

С Констанцей рядом он – о участь злая! -

Нашел кровавый нож. Как было ей

Невинность доказать руки своей?


И королю подробно рассказали,

Когда и где и как разбитый челн

С Констанцей из морской прибило дали

К Нортумберландии игрою волн.

Король был чувства состраданья полн,

Когда узнал, какие испытанья

Постигли это чистое созданье.


Как агнец, что к закланью приведен,

Пред королем невинная стояла,

А подлый рыцарь утверждал, что он

Ее вину докажет перед Аллой.

Но было шепота кругом немало

О том, что совершить такое зло

Столь чистое созданье не могло.


Была отлично всем известна в доме

Ее к убитой госпоже любовь;

Я повторяю, всем известна, кроме

Преступника, который пролил кровь.

Король внимал ему, нахмурив бровь, -

Он усомнился в правде показанья

И углубить решил свое дознанье.


Кто выступит, Констанца, за тебя?

А ты сама – увы! – молчать должна ты.

Коль тот, кто, род наш грешный возлюбя,

Господнего низвергнул супостата

(Он в прахе и теперь лежит, проклятый!) -

Коль сам Христос тебя не защитит,

Тебе, невинной, гибель предстоит.


Колени преклонив, к владыке света

Взмолилась бедная: «О ты, что спас

Невинную Сусанну от навета,

И ты, Мария, что туда взнеслась,

Где ангельский тебя восславил глас, -

Коль я чиста, то будьте мне защитой

В моей беде, – не то мне быть убитой!»


Случалось ли из вас кому-нибудь

В лицо тому, кого за преступленье

Среди толпы на казнь ведут, взглянуть?

Оно покрыто страшной смертной тенью,

И выделяется из окруженья

Несметных лиц. Так вот, с таким лицом

Стоит Констанца перед королем.


О вы, благополучные царицы,

Принцессы, дамы все! Пускай у вас

От жалости слезою взор затмится.

Дочь императора стоит сейчас

Одна, в тоске, поднять не смея глаз,

Над этим августейшим сжальтесь чадом.

В ее нужде нет близких сердцу рядом.


Король был благороден; он приток

Почувствовал такого состраданья,

Что удержать невольных слез не мог.

Он книгу приказал внести в собранье:

«Пускай под клятвой рыцарь показанье

Свое повторит, – молвил он, – и суд

Мы нарядим тогда, не медля, тут».


Поклялся рыцарь над британской книгой, -

Господний в ней записан был закон, -

В том, что не лжет, но не прошло и мига,

Как наземь, словно камень, рухнул он,

Рукою тайной в темя поражен,

С глазами вне орбит, и сразу люди

Узрели божью кару в этом чуде.


Внезапно глас раздался: «Клеветой

Пред августейшим властелином края

Дочь очернил ты церкви пресвятой,

Твоя нашла возмездье воля злая».

И вся толпа, от ужаса стеная,

Ждала возмездья знаков огневых;

Лишь дух Констанцы ясен был и тих.


Страх и раскаянье на тех напали,

Кто на Констанцу без ее вины

Смел подозренье высказать вначале.

Все были чудом так поражены,

Что при содействии святой жены

У многих совершилось обращенье,

И сам король подверг себя крещенью.


Клятвопреступный рыцарь был казнен

По приказанью короля поспешно;

Констанцей все же был оплакан он

За то, что ад грозил ему кромешный.

И скоро в брак с принцессою безгрешной

Вступил король, – Христова благодать

Дала Констанце королевой стать.


Мать короля, что Донегильдой звали,

Одна лишь проклинала этот брак.

(Другую душу женскую едва ли

Окутывал столь беспросветный мрак.)

Казалось ей, что, поступивши так,

Сын опозорился: она считала,

Что странную избрал супругу Алла.


Не столь о плевелах, сколь о зерне

Рассказывать я собираюсь дале.

Что толку останавливаться мне

На том, какие блюда подавали

Иль как рога и трубы как звучали.

Ведь так любой кончается рассказ.

Там были яства, брага, песни, пляс.


В опочивальню со своей женою

Король отправился. Любой из жен,

Какой бы ни была она святою,

Ночь уделить одну велит закон

Той радости, которой брак силен.

Велит он святость отложить на время

И быть супругой наравне со всеми.


В ту ночь Констанца сына зачала.

Когда же короля, к ее печали,

Как раз в те дни военные дела

В далекую Шотландию призвали,

Над ней, беременной, опеку взяли

Епископ и дворецкий. День за днем

Сидит она, беседуя с Христом.


И в срок родился сын, что при крещенье

Был наречен Маврикием. С гонцом

Тотчас послал дворецкий извещенье

Родителю в Шотландию о том,

Как все произошло. И вот с письмом,

В котором было много и другого,

Гонец помчался, в путь давно готовый.


Но он решил, что королеву-мать

Ему полезно известить сначала.

Явившись к ней, он молвил: «Исполать

Вам, госпожа моя, и дому Аллы!

Узнайте: наша королева стала

Сегодня матерью. В покоях там

Рожден наследник на отраду нам.


Я королю в посланье при печати

Везу об этом радостную весть;

От вас, что вам угодно будет, кстати

Могу я, государыня, отвезть».

«У нас еще подумать время есть, -

На это Донегильда отвечала. -

Ты у меня переночуй сначала».


Напился элем и вином гонец,

И выкрали письмо ночной порою,

Когда он, как свинья, храпел, подлец,

А в сумку было вложено другое

С поддельною дворецкого рукою,

Где было сказано на этот раз

То, что вы все услышите сейчас.


В нем сообщалось вот что: королева

Чудовище на свет произвела;

Из адского как будто выйдя чрева,

Похож ребенок на исчадье зла.

Должно быть, мать от эльфов к нам пришла

И колдовские применяет чары.

Все эту ведьму ненавидят яро.


Прочтя письмо, король загоревал,

Но, никому об этом ни полслова

Не сообщив, домой ответ послал:

«Дар принимаю от Христа благого,

Моя душа всегда к тому готова,

Чтоб перед волею его святой

Склониться ниц покорной головой.


Дитя храните и супругу тоже,

Покуда не вернуся я домой;

Я верю, – даст наследника пригожей,

Коль пожелает, мне спаситель мой».

Смочив письмо обильною слезой,

Его вручил гонцу король печальный,

И вот гонец пустился в путь свой дальний.


Негодный, пьянству преданный гонец!

Ты на седле не держишься от хмеля,

Без умолку болтая, как скворец,

Все тайны выдаешь ты, пустомеля!

Себя не помня, мыслишь еле-еле.

Вино – плохой советчик: от него

Хорошего не ждите ничего.


О Донегильда, слов я не найду,

Чтоб подлость описать твою лихую.

Пускай же тот, кто царствует в аду,

О ней расскажет, с торжеством ликуя.

О женщина проклятая, – нет, лгу я,

Не женщина… Ты, утверждаю вслух,

Под женскою личиной – адский дух.


Когда гонец обратно возвратился,

У королевы-матери опять

С дороги прямо он остановился.

Так угостила королева мать,

Что он, напившись, завалился спать

И прохрапел до самого рассвета, -

Был он великим мастером на это.


Письмо, которое король послал,

Подделкой заменили вновь, в которой

Король дворецкому повелевал

Под страхом смертной казни и позора

В три дня и три часа без разговора

Констанцу удалить из края вон:

Он требовал, чтоб срок был соблюден.


Пусть поместят Констанцу с сыном рядом

В ее прибитый к нам когда-то челн,

И этот челн с Констанцею и чадом

Пусть оттолкнут назад в пучину волн.

Твой сон, Констанца, был, должно быть, полн

Видений страшных в час, когда чертила

Рука преступная приказ постылый.


Когда настало утро, во дворец

Тотчас же королевское посланье

Вручить дворецкому пошел гонец.

Письма безжалостное содержанье

Исторгло у дворецкого стенанье.

«Благой Христос, – вскричал он, – в мире сем

Как много душ, исполненных грехом!


Как допускаешь ты, о царь небесный

И праведный судья, чтоб под луной

Царил и благоденствовал бесчестный,

Держа невинность под своей пятой?

Увы, Констанца, страшный жребий мой

Велит мне, чтоб избегнуть наказанья,

Тебя подвергнуть злому истязанью».


Проклятого посланья письмена

Слез вызвали во всей стране немало.

В четвертый день, бледнее полотна,

Констанца у ладьи своей стояла.

Однако волю божью принимала

Она смиренно и, душой чиста,

Надежду возлагала на Христа.


«Кто спас меня от гнусного навета,

Который на меня воздвигнул враг,

Тот и теперь из влажной бездны этой

Меня спасет, хоть я не знаю как.

Благим он был ко мне и будет благ.

На богоматерь также уповаю -

Она мой парус и звезда морская».


Ребенок плакал на ее груди.

Она к нему склонилась и шепнула:

«Сыночек бедный, плакать погоди!»

Потом его в платок свой завернула

И под глухой напев морского гула

Укачивать малютку принялась,

Не отводя от неба скорбных глаз.


«Мария, – молвила она, – о свет небесный!

Был женщиной погублен род людской,

И за грехи его на подвиг крестный

Пошел спаситель, сын единый твой.

Он кровью истекал перед тобой.

В страдании сравниться никакая

Не может мать с тобою, всеблагая.


Ты слышала предсмертный сына стон,

А мой ребенок жив. Тебя, царица,

Кому несчастные, со всех сторон

Неся любовь, не устают молиться,

Тебя, убежище, тебя, денница,

Молю я: сжалься над судьбой моей

И моего ребенка пожалей.


Дитя мое, какое преступленье

Свершило ты? За что своим отцом

Преследуешься ты без сожаленья?

Дворецкий милый, жалостью ведом,

Дитя мое к себе возьми ты в дом,

А ежели боишься наказанья,

Хоть поцелуй малютку на прощанье».


Взглянув в последний раз на край чужой

И прошептав: «Прощай, супруг жестокий!» -

Она к воде, окружена толпой,

Стопы направила, покорна року,

Дитя баюкая, в свой одинокий

Спустилась челн, перекрестилась раз

И на Христову волю отдалась.


Ей дали продовольствия в дорогу

Запас большой – и всяческих вещей,

Что ей могли бы пригодиться, много.

Теперь, господь, будь милосерден к ней,

Храни ее от ветров и зыбей

И дай причалить к родине далекой.

Ее ладья – над бездною глубокой.


Когда король, в свой замок возвратясь,

Стал о жене допрашивать и сыне,

Ему дворецкий рассказал тотчас

Все то, что вам уже известно ныне.

Не умолчал он также о причине,

Заставившей изгнать с ребенком мать,

И, предъявив посланье и печать,


Промолвил: «Государь, приказ, который

Был вами прислан, выполнен». Тогда

Гонца призвали, и под пыткой скоро

Признался он, где ночевал, когда.

Расспросов хитроумных череда

Позволила составить представленье

О том, как совершилось преступленье.


Рука, писавшая письмо, была

Опознана благодаря дознанью,

Распутано сплетенье лжи и зла.

И пробил мести час и наказанья:

Жизнь матери король за поруганье

Закона ленного мечом пресек.

Так кончился злой Донегильды век.


О том, как сутки напролет о милых

Жене и сыне Алла горевал,

Слова людские рассказать не в силах.

Меж тем Констанцу с чадом пенный вал

Над пропастью соленою кидал.

Пять лет и больше длился путь унылый,

Покуда лодку к суше не прибило.


Там замок высился на берегу

Языческий, чье имя, к сожаленью,

В источниках найти я не могу.

Констанца, в это страшное мгновенье

Храни тебя святое провиденье!

Я собираюсь рассказать сейчас,

Как ты от рук языческих спаслась.


Из замка многие глядеть ходили

На бедную Констанцу. В поздний час,

Когда уж звезды на небе светили,

Спустился управитель замка раз,

Отступник, что в язычестве погряз,

И негодяй. Один оставшись с нею,

Он предложил ей связь, – позор злодею!


Констанца крик ужасный издала,

И с ней дитя. Но матерь всеблагая

В который раз бедняжке помогла.

Борясь искусно, грудью наступая,

Ей удалось отбросить негодяя.

Он из ладьи упал и утонул.

Христос Констанцу в чистоте соблюл.


Вот похоти конец обыкновенный!

Не только душу, но и тело нам

Она увечит слабостью презренной.

Один конец у любострастья – срам.

Не часто ль видеть приходилось вам,

Что небо за одно лишь вожделенье

Людей карает, как за преступленье?


Как этой слабой женщиной был дан

Отпор насильнику? Но вспомнить нужно,

Что Голиаф, безмерный великан,

Давиду сдался, словно бы недужный.

Как мог юнец, почти что безоружный,

Взглянуть в ужасный Голиафа лик?

Тут благодати бил живой родник.


Кто дал Юдифи мужество убить

Своей рукой злодея Олоферна

И этим свой народ освободить

От нечестивца? Так же достоверно,

Как то, что этих силой беспримерной

Бог наградил, Констанце дал господь

Лихого негодяя побороть.


Из узкого пролива Джебальтара

И Септы [116] вдаль несет ладью поток.

Туда-сюда кидает ветер ярый,

На юг и север, запад и восток.

Но вот исполнился скитанью срок,

И волей богоматери святою

Констанца радость обрела покоя.


Теперь мы от Констанцы перейдем

К владыке Рима. Получил он вести

Из отдаленной Сирии о том,

Что стан его весь перебит на месте,

А дочь Констанца извергом без чести

Оскорблена. Вам о султанше злой

Я говорю, пролившей кровь рекой.


Тут в Сирию отправил император

Сенатора и воинов не счесть,

Которых взял с собой в поход сенатор,

Чтоб учинить заслуженную месть.

Кровавую расправу кончив, сесть

На корабли спешило войско Рима,

Чтоб плыть обратно к родине любимой.


И вот когда с победной славой в Рим

Сенатор плыл, вдруг на морской равнине

Возникла утлая ладья пред ним

С Констанцей, предающейся кручине.

Ни кто она, ни по какой причине

Она на волю моря отдана,

Он не узнал, – была нема она.


Он в Рим ее привез и попеченью

Жены вручил с младенцем вместе. Там

Констанца стала жить в уединенье,

Вся отдаваясь набожным делам.

Ее судьба показывает нам,

Как чудно богоматерь помогает

Тому, кто к ней с молитвой прибегает.


Хотя была сенатора жена

Констанце теткой, все же не признала

В ней юную племянницу она.

Теперь вам сообщу, что сделал Алла,

Который плакал и стенал сначала,

Констанцу же оставлю под крылом

Сенатора и к ней вернусь потом.


Король, убивший мать, пронзен однажды

Был горестным раскаяньем таким,

Что, истомленный покаянья жаждой,

Решил отправиться в далекий Рим,

Чтоб там свой грех пред папою святым

Излить в слезах и вымолить прощенье

Себе от всеблагого провиденья.


Молву о том, что из чужой земли

Паломник прибывает именитый,

Гонцы по стогнам Рима разнесли,

И наш сенатор, славою повитый,

Навстречу выехал с роскошной свитой,

Чтоб гостя августейшего принять,

А также, чтобы блеск свой показать.


Друг друга чествовать тотчас же стали

Сенатор и король, – наперебой

Они пиры друг другу задавали,

И вот однажды, – через день-другой, -

На королевский идя пир, с собой

Сынка Констанцы взял сенатор славный, -

Об этом я осведомлен исправно.


По мненью многих, мальчик приведен

Был по желанью матери. Не знаю;

Присутствовал, так иль иначе, он, -

Все прочее я мелочью считаю,

Но вот что верно: сына отпуская,

Она велела между блюд свой взор

Ему на Аллу направлять в упор.


Взор этот встретив, Алла изумленно

Спросил сенатора: «Скажите, чей

Ребенок это?» И в ответ смущенно

Промолвил тот: «Не ведаю, ей-ей!

Живет он в Риме с матерью своей,

Отца же нет». Но через миг, не дале,

Все обстоятельства поведал Алле.


«Я должен вам сказать, – прибавил он, -

Что женщины я не видал доселе -

Среди девиц, и вдов, и мужних жен -

Столь чистой в разговоре и на деле;

Она бы предпочла, чтобы горели

Ее стопы на медленном огне,

Чем на соблазн пойти, поверьте мне».


Жила Констанца в памяти супруга,

А были схожи так дитя и мать,

Как мало кто похожи друг на друга.

Король невольно начал размышлять.

«У них одно лицо и та же стать.

Возможно ли?» В сомнениях без края

Тотчас из-за стола он встал, вздыхая.


«Клянусь творцом, – он думал, – это бред.

Ведь если дело обсудить в покое,

Уже давно в живых Констанцы нет».

Но через миг он думать стал иное:

«Что, ежели Христос рукой святою

Послал ко мне Констанцу и сейчас,

Как он послал ее к нам в первый раз?»


Чтоб посмотреть, что дальше будет, Аллу

Сенатор пригласил к себе домой

И, пир ему устроив небывалый,

Констанцу попросил войти в покой.

Ах, танцевать охоты никакой

Не вызвало в ней это приглашенье!

Она едва стояла от волненья.


Жену увидев, Алла перед ней

Склонился низко. В этой юной даме

Не мог он не признать жены своей

И залился горючими слезами.

Констанца же стояла, словно камень:

Ей причиненного супругом зла

Она забыть доселе не могла.


Теряла дважды бедная сознанье,

А он доказывал, что нет причин

Его винить за все ее страданья.

«Тому свидетель весь небесный чин!

Я так же чист пред вами, как мой сын

Маврикий, столь на вас лицом похожий.

Коль я солгал, срази меня, о боже».


И долго лился горьких слез поток,

Но души их спокойнее не стали.

Никто без жалости глядеть не мог,

Как муки их от плача возрастали.

Но я устал о горе и печали

Повествовать. Скажу лишь в двух словах:

Заря застала их еще в слезах.


Но наконец, когда ей стало ясно,

Что Алла перед ней не виноват,

Сменил стенанья поцелуй согласный

И повторенный сотни раз подряд.

Блаженством большим только райский сад

Их мог бы наделить. Счастливей пары

Не видел, не увидит мир наш старый.


Констанца попросила, чтоб супруг,

Вновь ею обретенный, в облегченье

Ее столь долгих и жестоких мук

Не отказал ей ныне в одолженье:

Чтоб от ее отца соизволенье

Пожаловать к обеду получил,

Ни слова чтоб о ней не проронил.


Передают, что к римскому владыке

Был послан с пригласительным письмом

Не кто иной, как маленький Маврикий;

Но я, признаться, сомневаюсь в том:

Ведь Алла вовсе не был простаком

И знал, что это было б неприлично.

Он, верно, с мальчиком явился лично.


Свое согласье император дал.

На мальчика при этом, вероятно,

Упорный взор не раз он устремлял

И думал о Констанце безвозвратной.

Король же поспешил к себе обратно,

Чтоб подготовить праздничный обед,

Принять достойно христианства цвет.


Назавтра Алла в пышном одеянье

Навстречу императору верхом,

Исполнен радостного ликованья,

С женой своей отправился вдвоем.

Отца увидев, перед ним ничком

Упала дочь. «Отец, – она вскричала, -

Констанцу, верно, помните вы мало.


Я – ваша дочь Констанца. Верьте мне:

Я – та, что вы когда-то в край неверный

Послали, та, что по морской волне

В ладье носилась, мучась беспримерно.

Теперь ко мне вы будьте милосердны,

К язычникам не посылайте вновь.

Вот мой супруг, – он заслужил любовь».


Кто в мире радость описать сумеет,

Которой предались они втроем?

Я мой рассказ кончаю, – вечереет,

И на ночлег уж скоро мы придем.

Веселую беседу за столом

Они всю ночь вели, не уставая,

В блаженстве этом их я оставляю.


Маврикий после папой на престол

Был возведен, и в нем оплот великий

Себе весь христианский мир нашел.

Но от рассказа в стороне Маврикий.

Прочесть о жизни этого владыки

В «Деяньях римских» [117] может всяк из вас.

Я посвятил Констанце свой рассказ.


Король страны Нортумберландской вскоре

С возлюбленной супругою святой

В Британию вернулся через море,

Где ждали их довольство и покой.

Но скоро счастье их затмилось мглой.

Царит над нами рок бесчеловечный, -

Все радости земные быстротечны.


Увы, прожить сумел ли кто-нибудь

Хоть день один, не омраченный тенью,

Не злобясь, не завидуя ничуть,

Не поддаваясь чувству раздраженья?

Я привожу вам это изреченье,

Чтобы сказать, что мрак чрез краткий срок

На счастье Аллы и Констанцы лег.


Еще не больше года миновало,

А смерть уже безжалостной рукой

Навеки вырвала из жизни Аллу.

Господь его на небе упокой!

Он горячо оплакан был женой;

Констанца же – мы тут рассказ кончаем -

Вернулась в Рим, с чужим простившись краем.


Родных и близких всех она нашла

Во здравии, и после всех мучений

Под отчим кровом отдохнуть смогла

От истомивших душу приключений.

Перед отцом упавши на колени,

Она – рыдая, но душой светла -

Христу хвалу стократно воздала.


Семьею набожной и богу милой

Все вместе прожили остаток дней,

Покуда смерть их всех не разлучила.

Тут окончанье повести моей.

Исус Христос, что в благости своей

Сменяет людям радостью мученья,

Да не оставит вас без попеченья.

Здесь кончается рассказ юриста

Пролог Шкипера


Хозяин наш на стременах привстал.

«Мы слышали, друзья, – он нам сказал, -

Рассказ, который всем на пользу будет.

Клянусь Христовым телом, не убудет

Почтенья нашего к вам, сэр священник,

Коль, слова данного послушный пленник,

Вы мудростью поделитеся с нами:

Ведь, вот вам крест, невежды мы пред вами».

Ему священник: «Друг мой, мир с тобой,

Но отучись ты речь мешать с божбой».

Тогда хозяин: «Ба, все жив курилка!

Не почата еще твоя бутылка,

И присказку лишь начал ты свою.

По запаху лолларда узнаю. [118]

И кажется, клянусь крестом господним,

Про адские мученья в преисподней

Сейчас мы проповедь твою услышим.

Лолларду слово, вы ж, о други, тише».

Клянусь отцовым прахом, пусть молчит, -

Вскричал моряк, – и воду не мутит.

Он проповедник! Ну и что ж такого?

Чтобы вещал лоллард господне слово,

Да это значит поле засорять.

Нет, дай-ка мне, хозяин, рассказать.

Так протрезвонит вам моя особа,

Что не забудете того до гроба.

Ни капли вашей мудрости змеиной

И философии и медицины

В моем еще не застревало ухе -

Ни зернышка латыни нету в брюхе».

Рассказ шкипера Здесь начинается рассказ шкипера

Купец один в совсем недавни дни

Жил в городе французском Сен-Дени.

Он был богат, и потому считали

Все умником его и почитали.

Жена его была собой красива,

Общительна и весела на диво.

А этакую женщину одеть

Дороже много, чем вздыхать и млеть

И нежно преклоняться перед ней;

Мелькнут, как тени на пустой стене,

Подарки, восхищенья, взгляды, вздохи,

А утром на столе одни лишь крохи:

И за веселье вечно платит муж;

Он кормит, одевает нас [119] к тому ж,

И хорошо, когда за честь считает

Нас ублажать; наряды покупает,

Устраивает пышные пиры, -

Когда ж он беден, иль от той игры

Устал порядком, или скуповат он

И почитает лишнею затратой

Нам на уборы денежки мотать, -

Тогда другой нас должен содержать

Иль в долг давать, что иногда опасно.

Купец был щедр, жена его прекрасна,

В их пышный дом толпой стекались гости

Равно как белой, так и черной кости.

И среди них – прошу к нему вниманья -

Монах бывал: когда – для назиданья,

Когда – и просто время провести.

Был от роду монах лет тридцати,

Собой красив, учен, неглуп, неробок;

Детьми они росли с купцом бок о бок

Да и родились в городе одном.

И вот в воспоминание о том

Монах купца считал как бы кузеном,

А тот был рад, в своем тщеславье тленном,

Иметь в родстве духовное лицо.

Он провожал монаха на крыльцо,

Встречал его, как дорогого брата,

И говорил, что все, чем сам богат он,

Мог почитать кузен как бы своим.

А братец Жан твердил, что деньги дым.

Он в дом подарки приносил им часто

И развлекал гостей порой ненастной

Рассказом, притчею у камелька.

Была ко всем щедра его рука.

Не забывал он наделить подарком

Не только друга иль жену, – кухарку,

Поденщика, любого из гостей

Не забывал он в щедрости своей.

И каждому, согласно гостя званью,

Свое преподносил он назиданье.

Как птицы наступления зари,

Его все ждали. Хватит говорить

О нем, пожалуй. Как-то раз собрался

Купец тот в Брюгге, где намеревался

Товаров закупить, и, как обычно,

Слугу в Париж отправил, чтоб тот лично

Звал гостем в дом к нему кузена Жана.

Другие гости не были им званы:

С кузеном и с женой купец втроем

Хотел побыть пред длительным путем.

А брата Жана отпускал без страха

Аббат повсюду: был среди монахов

Всех осторожнее и всех хитрей

Наш братец Жан. Гроза монастырей,

Он собирал для ордена доходы

Иль выяснял причину недорода.

Он в Сен-Дени приехал утром рано.

Встречали с радостью милорда Жана,

Любезного кузена и дружка.

Привез монах два полных бурдюка

(Один с мальвазией, другой с вернейским [120])

И дичи к ним, – монах был компанейский.

И на два дня пошел тут пир горой.

На третье утро, хмель стряхнувши свой,

Чем свет, весь в предвкушении дороги,

Купец затеял подводить итоги,

Подсчитывать доходы, и расход,

И барыши за весь минувший год.

Вот разложил он на большой конторке

Счета, и книги, и мешочков горки

С дукатами, с разменным серебром, -

И столько он скопил своим трудом,

Что, запершись, чтоб счету не мешали,

Он все считал, когда уже все встали,

А все была наличность неясна.

Брат Жан меж тем, поднявшись ото сна,

В пустом саду рассеянно бродил

И втихомолку утреню твердил.

Спустилась в сад хозяина супруга

И, повстречав учителя и друга,

С ним поздоровалась, речь завела.

Воспитанница-девочка была

С ней вместе, но, ее послушна воле,

Немой игрушкою была, не боле.

«Кузен и друг, – она спросила Жана, -

Почто вам вздумалось вставать так рано?»

«Пяти часов достаточно для сна, -

Он отвечал, – и голова ясна.

Лишь немощью расслабленные люди

Или мужья, пусть их господь рассудит,

Как заяц, что залег в своей норе,

Валяются еще о той поре,

Когда высоко солнце поднялось.

Но что бледна ты, дочь моя? Пришлось

Тебе, как видно, ночью потрудиться,

Пред тем как утром с мужем распроститься.

И не спала ты и пяти часов?»

Сам засмеялся он от этих слов,

Побагровев от мысли озорной.

Она же покачала головой.

«Нет, нет, кузен, клянусь предвечным богом,

Мне спальня ныне кажется острогом,

И нет во Франции жены другой,

Которая б той тягостной игрой

С тоскою горшей ночью занималась.

Хоть никому я в том не признавалась,

Но не мила мне жизнь моя; не раз

С собой покончить я в слезах клялась

Иль убежать от страха пред расплатой,

Столь чувствую себя я виноватой».

Прислушавшись с великим интересом

К ее словам, он так сказал ей с весом:

«О дочь моя, храни тебя Христос,

Не помышляй отнюдь обитель слез

Покинуть ты, но не стыдись открыться;

Совет благой, быть может, пригодится.

О дочь моя, свою открой мне душу,

И тайны я до гроба не нарушу.

Я в том тебе Евангельем клянусь!»

«И вам, милорд, я в том же поручусь;

Пусть мне грозят жестокие мученья,

Не выдам слова я из поученья.

То сделаю не из родства по крови,

А лишь из преданности и любови».

Поклявшись так, они облобызались,

И языки у них поразвязались.

«Не место здесь, брат дорогой, не время

С плеч скидывать напастей тяжких бремя,

А то бы я вам много рассказала

О тех мучениях, что испытала

С тех пор, как замужем (хоть вам и брат

Злодей негодный, что на мне женат…)».

«Нет, дочь моя. Клянусь святым Мартином,

Не брат он мне, а лишь духовным сыном

Приходится, хоть братом называю.

А в доме вашем часто я бываю

Лишь ради вас, которую люблю,

Которую всечасно я хвалю.

Скорей поведайте мне ваше горе,

А то проснется муж и выйдет вскоре».

«Любимый мой, – она в ответ, – брат милый,

Таить в себе страданья нету силы.

Меня постиг, невинную, злой рок:

Мой муж ко мне небрежен и жесток.

Не по душе мне, позабыв обеты,

Супружеские выдавать секреты.

Но нет супруга скаредней его;

Во всем он видит только баловство.

О муже, знаю, надо бы с почтеньем

Мне говорить, но больше нет терпенья,

И вам, кузен, я не стыжусь сказать:

Постыла с мужем, холодна кровать.

Быть может, добр и честен он, бедняга,

Но вы же знаете, он просто скряга.

А от подруг слыхала я не раз -

Шесть качеств в муже дороги для нас:

Умен он должен быть в веденье дел,

Богат, и щедр, и смел в любой беде,

К жене доверчив и в постели страстен.

А мне господь послал одни напасти.

Вы знаете, вокруг все говорят:

Богат ваш муж, но мне на мой наряд

И сотни франков негде наскрести,

А если я, господь меня прости,

Не расплачусь на этой же неделе,

Меня ославит лавочник, бездельник.

Сказать о том супругу не могу.

Скорей простит он злейшему врагу,

Чем для меня порастрясет карман.

Ссудите же, любезный братец Жан,

Мне эту сотню, и, клянусь, должницей

Я щедрой буду, отплачу сторицей.

Коль обману, бог покарай мне лоно

И накажи суровей Ганелона». [121]

Монах в ответ: «Прекрасная миледи,

Хоть ваш кузен и не богат, а беден,

Но так жалеет он и любит вас,

Что лишь уедет муж, как он тотчас

Вам облегчит несносную заботу

И сотню франков даст вам за работу».

И тут монах ее проворно сгреб

И стал лобзать в уста, в глаза и лоб.

«Теперь, – сказал он, – с миром в дом грядите.

Обед скорей готовить прикажите.

Ведь полдень скоро на моих часах,

И я от голода совсем зачах».

«К столу накроют, братец, ровно к сроку».

И прочь взвилась вертлявою сорокой,

Чтобы стряпух своих поторопить

И братцу Жану мигом угодить.

Потом и к мужу в двери постучалась.

«Кто там?» – он ей, она же отозвалась:

«Да я, мой друг. Не будет ли поститься?

Давно пора в столовую спуститься,

Из печи завтрак поварами вынут,

И на столе все кушанья застынут.

Тебя корыстью дьявол обольстил.

Что ж, мало, что ли, денег накопил?

Крутить устали поварята вертел,

И нас извел ты всех до полусмерти.

Не стыдно ль? Голодом моришь ты гостя.

Скорей мешки свои и книги брось ты,

И, сотворив молитву, за столом

Мы день последний вместе проведем».

«Жена, – сказал купец, – тебе ль понять

Наш трудный промысел? Ведь торговать

Из десяти один едва сумеет

С господней помощью; и то созреет

К торговле дар лишь к пожилым летам.

Вот я иной раз дураку продам

И то, чего, по правде, не имею;

Доверие внушаю ротозею

И до могилы сохраняю тайну

О капитале, что скопил случайно

Иль промотал; когда же приключится

В делах рискованных мне оступиться, -

На поклонение к святым мощам

Отправлюсь я, чтобы на время там

От глаз злорадных скрыться в тишине.

Уловка та всю жизнь служила мне.

Быть постоянно надо начеку,

Чтобы не стать подобным дураку,

Который добрый случай упускает

Или в капкан, разиня, попадает.

Я рано утром завтра отправляюсь

Во Фландрию, откуда постараюсь

Скорей вернуться. И до этих пор

Тебе вручаю дом мой, лавку, двор.

Их бережно храни и будь любезной

Со всеми; если ж человек полезный,

То привечай особенно его.

И если не впадешь ты в мотовство,

Не заживешь одна широко слишком,

То мной оставленного хватит с лишком;

Нарядов, пищи, денег на расход

И матерьяла для любых работ».

И с этим дверь каморки запирает.

Тем временем столы уж накрывают.

Молитву быстро за столом творят,

Обед нести скорей на стол велят,

И накормил купец монаха знатно,

И время провели они приятно.

К концу обеда вечер подошел.

Тут в сторону монах купца отвел

И молвил другу: «Значит, завтра в путь?

Не забывай в дороге помянуть

С молитвою святого Августина,

И здравы будут люди и скотина.

Будь осторожен, тать повсюду рыщет,

Будь осмотрителен в питье и пище,

Особенно при этакой жаре.

А коль с тобою приключится грех,

Ты знай, что здесь мы за тебя молиться

С кумою будем. Что ж, пора проститься.

Мне кажется, не надо тратить слов:

Да сохранит тебя святой покров.

А если нужно что, – и днем и ночью,

Всем рвением своим и всею мочью

Готов тебя во всем я замещать,

Добро твое всемерно защищать.

Но окажи и ты, кузен, услугу,

Как названому брату и как другу.

Ссуди мне сотню франков, – приобресть

Скотину некую; тут случай есть

Мне сторговать ее куда как сходно,

И если будет господу угодно

И торг свершу, то будет и твоей

Скотина та, со всей казной моей.

И денежки не задержу ни дня я,

Ведь сотня франков! Невидаль какая!

Все дело в том, чтоб их тотчас сыскать,

Товар в чужие руки не отдать.

Но только никому о том ни слова -

Не упустить бы случая такого.

Итак, прощай, кузен, за все mersi, [122]

А деньги незаметно принеси».

Купец достойный отвечал с охотой;

«Брат дорогой! Что приобрел работой

Иль сметкой я, ты все считай своим,

Ведь ты мне друг и давний побратим.

Не токмо что ничтожную услугу,

Которой просишь, – рад отдать я другу

Товар свой, золото – все, что захочешь.

Но знаешь, друг, когда весь день хлопочешь

Ты о делах, немудрено забыть

О дружеских услугах. Заплатить

Тот долг ничтожный сам уже ты вспомни

И золотом верни иль серебром мне.

Они в торговле нашей словно плуг;

Коль им пропашешь – станет полем луг

И золотой пшеницы принесет,

Ведь золото, – оно кредит дает».

И тотчас сотню франков он достал,

Чтоб передать монаху, и не знал

О займе том никто; так продолжали

Они беседу и попировали

До самой ночи. В полночь брата Жана

Все проводили. А поутру рано

В далекий путь отправился купец.

С ним рядом ехал дюжий молодец,

Его приказчик. В Брюгге добрались

Они в свой срок и рьяно занялись

Различными торговыми делами,

Покупками, продажами, счетами

И пересчетами своих долгов:

Нет времени у них для лишних слов -

Не то чтоб выпить иль повеселиться.

Но в Сен-Дени хочу я воротиться.

А там, едва настало воскресенье,

Молебствует о здравье и спасенье

Душ путешествующих братец Жан.

И, как всегда, кузен к обеду зван.

Подбрил монах тонзуру и бородку.

Он пробует вино и тянет водку.

И в доме все монаху очень рады.

Хозяйка – ей мерещились наряды -

От щедрости его пришла в восторг.

Ну, словом, был свершен меж ними торг:

Что, мол, за сотню франков покачает

Монаха до утра, и не узнает

О том никто. Ударив по рукам

(Жена была ученей многих дам),

Свой уговор они осуществили:

Друг друга оба до утра будили.

Позавтракав и всех благословив,

Монах уехал, весел и учтив.

Ни в ком не заронило подозренья

Обычное кузена посещенье:

Сегодня здесь ночует, завтра там.

Но братец Жан пока не нужен нам.

И вскорости, лишь брюггский торг закрылся,

Купец домой с товаром воротился,

Попировал с женой денек-другой

И снова собрался. Вишь, дорогой

Товар ему попался. Тысяч двадцать

Набрал он в долг, так надо отдуваться,

Купцам ломбардским денежки платить.

Вот и поехал денег он добыть

В Париж к родне столичной и друзьям,

А заодно пройтись по должникам.

И первым долгом он зашел к кузену, -

Не за деньгами, нет. В какую цену

Приятность дружбы с Жаном оценить?

Пришел он запросто его склонить

К пирушке братской, чтобы за стаканом

Всласть поболтать с дружком своим румяным,

Спросить, как он живет, и рассказать,

Как сам умеет ловко торговать

И брать взаймы не сотнями, а сразу

Держать на риск десяток тысяч мазу.

И как теперь, лишь денег бы достать,

А он сумеет куш большой сорвать.

Брат Жан ему: «Я радуюсь, мой милый,

Что в сей юдоли не напрасно силы

Свои расходуешь. Будь я богат,

Тебя ссудить всегда я был бы рад;

Ввек не забуду я, клянусь обедней,

Как ты помог по-братски мне намедни.

Твою услугу так я оценил,

Что вскоре долг свой братский уплатил

Твоей жене, почтенной и прелестной;

И все монетой самой полновесной

И в доказательство, что было это,

Могу назвать известные приметы…

Но, знаешь, друг, я вечером едва ли

Свободен буду, нынче вызывали

Меня к аббату. Надо ехать с ним.

И как ни хочется побыть с моим

Названым братом, надо послушанье

Нести покорно. Словом, до свиданья.

Жене своей ты передай привет,

И здравы будьте оба много лет.

А я спешу, весь мой багаж уложен».

Был осмотрителен и осторожен

Купец почтенный. Он имел кредит,

И скоро был мешок его набит

Дублонами; ломбардцам отдал долг он,

Запасся на остаток денег шелком

И тотчас же отправился домой,

Чтоб поделиться радостью с женой.

Ведь выходило, по его расчетам,

Что заработал он дорожным потом

И хитростью тысчонку с лишним франков.

Тем временем жена, встав спозаранку,

Его до ночи у ворот ждала

И с радостью в объятья приняла.

И во всю ночь они не засыпали

И отдыха друг другу не давали.

А поутру, забыв про все заботы,

Проснулся он и снова поработал,

Уж не боясь, что тем ее разбудит.

Она взмолилась: «Ну довольно! Будет!»

И все тянулась муженька обнять.

Но тут ему взбрело на ум сказать:

«А знаешь ли, жена, ведь я обижен

(Нет, нет, подвинься-ка сюда поближе).

Обижен тем, что ты мне не сказала,

Что без меня тут деньги получала.

С кузеном ты могла меня поссорить.

Его спросить я мог бы в разговоре

О сотне той, что он тебе отдал,

И в знак того залог какой-то взял.

И недоволен братец Жан был крайне,

Когда при нем я говорил о займе -

Нет, не о сотне, не о тех деньгах,

А о своих коммерческих делах.

Так знаешь ли, дружок, уговоримся,

Когда мы впредь надолго разлучимся,

При возвращенье, чур, мне говорить,

Кто долг вернул, а то меня корить

Не стали бы, что дважды я стараюсь

Свой долг взимать. Пойми, что обижаюсь

Я на забывчивость твою, не боле,

А так, ты знаешь, я тобой доволен».

Жена купца ни капли не смутилась

И на монаха рьяно напустилась: «Ах, гадкий лгун!

Ах, выдумщик негодный,

Хоть говоришь, что он кузен мой сводный,

Он про какие там приметы врал? Ну да!

Он деньги, точно, мне давал,

И что-то хрюкало монашье рыло.

Я полагала, то подарок было.

Ведь он всегда был гостем в нашем доме,

А всякий гость, когда он вежлив, скромен,

Чтобы хозяина не обделить,

Его жену стремится одарить.

И раз уже зашла об этом речь,

Вы честь мою обязаны беречь.

Есть должники намного своенравней,

Я ж долг супружеский плачу исправно.

А задолжаю – так поставьте в счет,

И заплачу сторицей в свой черед.

На деньги те я платьев заказала;

Купить их вам, конечно, подобало.

За скупость вас могла бы я бранить,

Меж тем меня вы смеете корить.

Тебе платить хочу я лишь в постели.

Ты только вспомни о покорном теле, -

Едва ль иной ты предпочтешь залог.

Ну, обними ж покрепче, муженек!»

Купец, увидев, что пропали франки,

Не затевал напрасной перебранки.

«Ну, что ж, жена, – промолвил кисло он.

На этот раз прощаю свой урон,

Но впредь веди себя ты осторожно,

А то и разориться этак можно».

Вот и конец. Хозяин, жребий кинь,

Кому теперь рассказывать. Аминь.

Здесь кончается рассказ Шкипера

Эпилог к рассказу Шкипера Слушайте веселые слова Трактирщика к Шкиперу и Матери игуменье

«Хорош рассказ, – трактирщик нам, – клянусь

Пречистым телом, corpus dominus,

Что свой корабль ты превосходно вел.

Пусть тот монах натерпится всех зол.

Страшитесь, други, вы монашьих козней.

Чуть-чуть не удалось монаху розни

Посеять злоехидным языком.

Монаха не вводи к себе ты в дом.

Ну, а теперь кому пришел черед

Рассказывать и слово кто берет?»

Учтивость напустив, нам всем на диво,

К игуменье он обратился льстиво:

«Хоть просьбы наши не имеют веса,

Быть может, вы, миледи приоресса,

Мою мольбу изволите принять

И что-нибудь возьметесь рассказать?»

«Извольте», – отозвалась та учтиво

И начала рассказ неторопливо.

Пролог к рассказу о сэре Топасе Слушайте веселые слова трактирщика к Чосеру


Закончила Игуменья рассказ.

И все примолкли, думая о нем;

Но тут хозяин, словно в первый раз

Меня увидев, крикнул со смешком:

«Ты что за человек и здесь при ком?

Зачем на всех глядишь, приятель, косо

И едешь так, уставясь в землю носом?


Держись поближе. Будь повеселей.

Вы ж потеснитесь. Честь ему и место.

Хотя немногим он меня стройней,

Но не из нашего простого теста;

Обнять такого поспешит невеста.

Но он, чудак, иль вовсе глух и нем,

Что словом не обмолвился ни с кем?


Других мы слушали, и твой черед,

Рассказец за тобой, – и поскоромней».

«Пусть слово кто-нибудь другой берет,

Поверь, хозяин, не по силам то мне.

Вот разве что стишок один я вспомню».

«Стихи? Ну, что ж. Хоть, судя по всему,

Веселого не рассказать ему».

Рассказ о сэре Топасе Здесь начинается рассказ Чосера о сэре Топасе

Внемлите, судари! Сейчас

Я вам поведаю рассказ

Веселый и забавный.

Жил-был на свете сэр Топас,

В турнирах и боях не раз

Участник самый славный.


В приходе Попринге был он,

В заморской Фландрии рожден,

Как это мне известно;

Его отцу был подчинен

Весь край кругом, – он был силен

По милости небесной.


И быстро сэр Топас подрос.

Был рот его алее роз,

Белей пшена – ланиты.

А спросите, какой был нос, -

Отвечу смело на вопрос:

Красою знаменитый.


Была до пояса длинна

Волос шафрановых волна;

Камзола золотого

Была неведома цена;

Штаны из брюггского сукне,

А обувь – из Кордовы.


Он за оленями скакал

И в небо соколов пускал

За водяною птицей;

Был как никто в стрельбе удал,

В борьбе всегда барана брал,

С любым готов схватиться.


Немало девушек тайком,

В ночи не зная сна, по нем

Томилось и вздыхало;

Но он, с пороком не знаком,

Был чист, с терновым схож кустом,

Чьи ягоды так алы.


И вот однажды сэр Топас -

Я повествую без прикрас -

На вороной кобыле,

Мечом, копьем вооружась,

Собрался в путь – и вмиг из глаз

Исчез за тучей пыли.


Дубраву вдоль и поперек

Обрыскал он, трубя в свой рог,

Гоняя зайцев, ланей;

Скакал на север и восток

И вдруг почувствовал приток

Прельстительных мечтаний.


Там рос пахучих зелий стан -

Гвоздика, нежный балдриан

И тот орех мускатный,

Что в эля старого стакан

Иль в ларь кладут, чтобы им дан

Был запах ароматный.


Там раздавался птичий гам,

И попугай и ястреб там

Все звонче, чище пели;

Дрозд прыгал резко по ветвям

И вторил диким голубям

Как будто на свирели.


У рыцаря стал влажен взор,

В нем вызвал этот птичий хор

Любовное томленье;

В коня шипы вонзая шпор,

Помчался он во весь опор

В каком-то исступленье.


Но вот, коня сбивая с ног,

От скачки рыцарь изнемог,

И посреди дубравы

Он на поляне свежей лег,

Где конь его усталый мог

Щипать густые травы.


«Любовь царит в душе моей.

Мне, мать пречистая, ей-ей,

Час от часу тяжеле.

Мне снилось, что царица фей -

Жена моя и будто с ней

Мы спим в одной постели.


По ней тоскую я душой,

Я не хочу жены другой,

Меня достойной нет Девицы;

Я в поисках объезжу свет,

Чтоб наконец напасть на след

Приснившейся царицы».


Наш рыцарь снова поскакал

По долам и по склонам скал,

И поздно, перед ночью,

Край фей, который он искал,

Среди глуши лесной предстал

Пред рыцарем воочью.


Он смотрит, отирая пот

И широко открывши рот, -

Места пустынны эти:

Как будто вымер весь народ,

Никто навстречу не идет,

Ни женщины, ни дети.


Но вот ужасный великан -

А был он Олифантом зван -

Вдруг выбежал навстречу,

Крича: «Ни с места, мальчуган,

Не то – свидетель Термаган – [123]

Коня я изувечу

Дубиной.

Средь арф и флейт царица фей

Живет в стране чудесной сей

Владычицей единой».


Ответил сэр Топас: «Постой,

Сразимся завтра мы с тобой,

Я за оружьем съезжу;

Ужо – могу поклясться я -

Вот этим острием копья

Попотчую невежу.

Я смело

Твой мерзкий проколю живот

И, только солнышко взойдет,

Дух вышибу из тела».


Тут рыцарь обратился вспять,

А великан в него метать

Стал из пращи каменья;

Но избежал их сэр Топас,

Его господь от смерти спас

За храбрость поведенья.


Внемлите повести моей, -

Она гораздо веселей,

Чем щекот соловьиный.

Я расскажу вам, как домой

Примчался рыцарь удалой

Чрез горы и долины.


Он челядь всю свою созвал

И песни петь ей приказал:

«В сражении кровавом

Иду иль победить, иль пасть;

Велит мне биться к даме страсть

С чудовищем трехглавым.


Покуда воинский убор

Я надеваю, разговор

Ведите меж собою

Про королей, про папский двор,

Про то, как у влюбленных взор

Туманится слезою».


Тут слуги, бывшие при нем,

Поставили бокал с вином

Пред юным господином.

Он выпил все одним глотком

И пряника вкусил потом,

Обсыпанного тмином.


На тело белое свое

Надев исподнее белье

Из ткани полотняной,

Сорочку он покрыл броней,

Чтоб сердце, идя в смертный бой,

Предохранить от раны.


Затем облек себя вокруг

Щитками лат – издельем рук

Искусного еврея,

Поверх всего надел камзол,

Который белизною цвел,

Как чистая лилея.


С кабаньей головою щит

Имел отменно грозный вид;

Над элем и над хлебом

Поклялся рыцарь, что убит

Им будет великан, – сулит

Пусть что угодно небо.


Огнем латунный шлем сверкал,

В кости слоновой меч лежал,

Сапог из мягкой кожи

На каждой был ноге надет,

Поводья испускали свет,

На лунный блеск похожий.


И кипарисовым копьем

С каленым тонким острием

Наш рыцарь красовался.

Конь вороной играл под ним,

Он был в пути неутомим,

Нигде не спотыкался.

Рассказу

Тут перерыв – конец главы.

Хотите дальше слушать вы?

Что ж, я продолжу сразу.


О рыцари и дамы, вас

Прошу не прерывать рассказ,

Который поведу я.

Пойдет в рассказе этом речь

Про радости любовных встреч,

Про схватку боевую.


Прославлены сэр Ипотис,

Ги, Плендамур, Либо, Бевис,

Все знают имя Горна.

Но сэр Топас затмил их всех:

Был им одержанный успех

Прекраснейшим бесспорно.


Сев на горячего коня,

Он, словно искра из огня,

Помчался к чаще бора.

Воткнуть успел он в шлем цветок,

Храни его господь и рок

От смерти и позора!


Был рыцарь странствующий он

И потому вкушал свой сон

Под боезым нарядом;

Подушкой шлем ему служил,

Конь от него не отходил

И пасся тут же рядом.


Лишь из ручьев он воду пил,

Как Парсиваль, который был

Так строен и наряден.

И вот внезапно…

Здесь Трактирщик прервал Чосеров рассказ о сэре Топасе

Эпилог к рассказу о сэре Топасе

«Клянусь крестом, довольно! Нету сил! -

Трактирщик во весь голос возопил, -

От болтовни твоей завяли уши.

Глупей еще не слыхивал я чуши.

А люди те, должно быть, угорели,

Кому по вкусу эти доггерели» [124].

"Не прерывал, однако, ты других, -

Я возразил, – а это стих как стих.

Претензий я твоих не понимаю

И лучшего стиха найти не чаю».

«Ну, если уж по правде говорить,

Так стих такой не стоит и бранить,

И нечего напрасно время тратить».

(Тут он ввернул еще проклятье кстати.)

«И прямо, сэр, в глаза я вам скажу,

Пока всем делом я руковожу,

Не дам задаром рифмами бренчать,

И коль рассказ взялись вы рассказать,

Так вот его и расскажите нам.

Вам слово, так и быть, вторично дам.

Пусть тот рассказ в стихах иль в прозе будет,

Но пусть он мысль и радость в сердце будит».

«Одну безделку в прозе я слыхал, [125]

И за нее я ваших жду похвал,

Иль вы и в самом деле очень строги.

Ее я слышал уж не раз от многих».

Пролог Монаха Веселые слова Трактирщика Монаху


Когда, хоть и не без натуги, мне

О Мелибее и его жене

Закончить удалось на этот раз

Без меры затянувшийся рассказ, -

Трактирщик в горести своей признался:

«От бочки эля я бы отказался,

Лишь бы жене моей послушать вас.

Авось бы вразумил ее рассказ

Об этаком смирении примерном.

Христовы кости! Вот он, всем пример нам.

Коль поварятам надо взбучку дать,

Ей только и забот, что мне совать

Дубину в руки, в голос причитая:

«Лупи их крепче! Ой, напасть какая!

Бей насмерть! Не жалей дрянных щенят».

А то косой золовка кинет взгляд

Иль в церкви место не тотчас уступит, -

Опять меня жена за это лупит.

В лицо мне вцепится и ну кричать:

«О подлый трус! Не смеешь наказать

Обидчицу. Садись тогда за прялку,

А нож дай мне, чтоб заколоть нахалку».

И так с утра до вечера вопит,

И в доме коромыслом дым стоит:

«Ой, горе мне! Мой муж чурбан и тряпка.

Терплю обиды, как простая стряпка,

А он жену не может защитить».

В аду таком приходится мне жить, -

То ль драться каждый день со всей округой,

То ль из дому уйти, то ль слушать ругань.

И ждет жена, чтоб, распалив свой гнев,

Я зарычал, как африканский лев;

Надеется, что недруга зарежу,

Чтоб ей сбежать, сказав, что ночью брежу

Убийствами, что тайный я злодей

(Хоть никогда я не противлюсь ей,

Чтоб оплеухами не пообедать), -

Всяк мог бы мощь руки ее изведать,

Осмелься он… Ну, да к чему мечтать.

Что ж, сэр монах, вам время начинать,

Но только, чур, смотрите веселее,

Тогда и солнце будет нам милее.

Рочестер скоро, вон за тем холмом.

Не нарушайте нам игры нытьем.

Не знаю только, как мне кликать вас:

Сэр Джон, мессир Альбан иль сэр Томас.

Не знаю точно родословной вашей,

Ни звания, ни должности монашьей.

Наверное, вы келарь или ризник:

Ведь щек таких не видывал я в жизни.

А ваше пастбище, должно быть, тучно,

И вам пастись на нем, видать, сподручно.

На постника вы вовсе не похожи;

Не нагулять, постясь, подобной рожи.

Вам должное воздать я был бы рад:

В монастыре, конечно, вы аббат,

Не послушник, а мудрый управитель,

Которым похваляется обитель.

Клянусь, нет человека в мире целом,

Кто б станом был вам равен или телом.

Ах, черт! И этакого молодца

Лишить насильно брачного венца!

Бог покарай из братии церковной

Того, кто вас склонил к стезе духовной.

Каким ты был бы славным петухом,

Будь долгом то, что кажется грехом:

Ведь, разрешив себе совокупленье,

Какие ты зачал бы поколенья!

Увы! Почто, монах, надел ты рясу?

Как будто в льве убьешь привычку к мясу?

Будь папой я, поверь ты мне, монах,

Монахи все ходили бы в штанах,

Коль не слаба мужская их натура,

Будь велика или мала тонзура,

И жен имели бы. Страдает мир:

Ведь семя лучшее бесплодит клир.

Побеги хилы от мирских корней,

И род людской все плоше, все хилей.

Супружеской в мирянах мало силы.

Вы женам нашим почему так милы?

Вы лучше нас умеете любить,

Венере подать можете платить

Монетой крупной, полноценной, веской,

А не чеканки люксембургской мерзкой.

Вы не сердитесь, сэр, что так шучу, -

Я в шутке правду высказать хочу».

Монах его дослушал и в ответ:

«Я выполню, хозяин, свой обет

И расскажу вам два иль три рассказа

Впоследствии; для первого же раза

Хотел бы, коль не скучно вам сие,

Днесь Эдварда святого житие

Поведать или лучше, для начала,

Трагедию из тех, что я немало,

Числом до сотни, в келье сочинил.

Трагедию бы я определил

Как житие людей, кто в славе, в силе

Все дни свои счастливо проводили

И вдруг, низвергнуты в кромешный мрак

Нужды и бедствий, завершили так

Сврй славный век бесславною кончиной.

Как враг людской бессчетные личины

Принять готов, так для трагедий сих

Берут размером разнородный стих;

Обычный же размер для них – гексаметр, [126]

Длиною он в шесть стоп… Хотя вы сами

Трагедий строй легко определите,

Коль вслушаетесь в них. Итак, внемлите.

Но прежде чем рассказывать начну,

Заметить надобно, что не одну

Из былей тех о славных королях,

О папах, императорах, царях

Вы, может быть, не раз уже слыхали, -

Так чтоб меня потом не упрекали

За то, что их кой-как расположу

И что придет на ум, то расскажу

Вперед, а что запамятую – после.

Мысль в них одна, их слушай вместе, врозь ли»

 
 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова