Ко входуЯков Кротов. Богочеловвеческая историяПомощь
 

Михаил Геллер

МАШИНА И ВИНТИКИ

К оглавлению

4. Воспитание

Зачем народу, чтобы его воспитывали? Какая дьявольская нужна гордыня, чтобы навязать себя а воспитатели!... Стремление к образованию народа подменили лозунгом об его воспитании.

Надежда Мандельштам

Первый пятилетний план, утвержденный в 1929 году, официально начался в 1928 г. 13 октября 1928 г. Известия сообщили: "В нашей системе научного планирования одно из первых мест занимает вопрос о плановой подготовке новых людей - строителей социализма. Наркомпрос создал уже для этого специальную комиссию при Главнауке, - комиссию, которая объединит разрозненную работу педагогических, психологических, рефлексологических, физиологических, клинических институтов и лабораторий, организует по единому плану их усилия по изучению развивающегося человека, вольет это изучение в русло практического обслуживания задач социалистического воспитания и социалистической культуры". Было естественно, что важнейшим объектом "социалистического воспитания" становится ребенок. Выступая на Тринадцатом съезде партии (1924), Бухарин объявляет: "Судьба революции зависит сейчас от того, насколько мы из молодого поколения сможем подготовить человеческий материал, который будет в состоянии строить социалистическое хозяйство коммунистического общества".

А. Школа

Начальным этапом обработки "человеческого материала" была школа. В числе первых актов советского правительства было уничтожение старой системы образования. Чтобы построить новую школу, - писал В. Лебедев-Полянский, один из руководителей наркомпроса, - надо убить старую школу. Радикальность "Положения о единой трудовой школе", закона, принятого в ноябре 1918 г., не уступала радикальности Октябрьского переворота. Ликвидировались все "атрибуты старой школы": экзамены, уроки, задания на дом, латынь, ученическая форма. Управление школой передается в руки "школьного коллектива", в который входят все ученики и все школьные работники - от учителя до сторожа. Отменяется слово "учитель" - он становится "школьным работником", шкрабом. Непосредственное руководство осуществляется "школьным советом", включающим всех "шкрабов", представителей учеников (с 12-летнего возраста), трудового населения и отдела народного образования.

"Новая школа" решительно отвергла старые методы обучения, обратившись к наиболее современным педагогическим теориям, как русским, так и иностранным. В частности, большим успехом пользуются книги американского философа Джона Дьюи, которые в большим количестве переводятся на русский язык. Советская школа 20-х годов - самая передовая в мире - по методике преподавания, по формам самоуправления. Педагоги-революционеры предвидят в скором времени полную победу: "Государство отмирает. Мы переходим из царства необходимости в царство свободы... В той же степени меняется значение педагогики... Познание человека и способность воспитывать человека приобретают решающее значение..."1 Школа, - утверждают теоретики-марксисты, - возникла вместе с государством, вместе с ним она исчезнет. Она станет местом игры, клубом. Ее заменят: коммунистическая партия, советы депутатов, профсоюзы, заводы, политические собрания, суды.

Авторы революционных педагогических теорий были убеждены в том, что "новое" и "революционное" - синонимы, что революционное тождественно новому и наоборот.

В конце 20-х годов они обнаруживают, что ошибались. Государство не собирается отмирать. Оно начинает крепнуть с каждым днем: Сталин не жалеет для этого усилий. Одновременно меняется отношение к школе. В 30-е годы ей возвращаются все атрибуты "схоластической феодальной школы". Все эксперименты в области методов и программ обучения объявляются "левацким уклоном" и "скрытым троцкизмом". Знаком разрыва с политикой строительства "новой школы" была замена на посту наркома просвещения Анатолия Луначарского (занимавшего этот пост с ноября 1917 г.) партийным деятелем, долгие годы занимавшим должность начальника Политуправления Красной Армии, Андреем Бубновым.

Поворот был на 180°: вместо самоуправления - единоличная власть директора и "твердая дисциплина", вместо коллективной формы обучения ("бригадный метод") -традиционные классы, уроки, расписание. В 1934 г. вводятся "стабильные" учебные планы и "стабильные учебники": по всему Советскому Союзу все школы в одно и то же время учат то же самое по тем же самым учебникам. По каждому предмету вводится один учебник, утверждаемый ЦК.

Поворот на 180° не означал изменения цели. И Луначарский, и Бубнов были старыми большевиками, знавшими чего они хотят. Спор о характере школы касался не принципа, но методов, техники обработки человеческого материала. Основная проблема заключалась в необходимости сочетать воспитание нового человека и его образование. В первые послереволюционные годы революционная школа была необходима, в первую очередь, как инструмент разрыва с прошлым. разрушения дореволюционных общественных связей. В 1918 г. на съезде работников народного просвещения было сказано ясно и недвусмысленно: "Мы должны создать из молодого поколения поколение коммунистов. Мы должны из детей - ибо они подобно воску поддаются влиянию - сделать настоящих, хороших коммунистов... Мы должны изъять детей из-под грубого влияния семьи. Мы должны их взять на учет, скажем прямо - национализировать. С первых же дней их жизни они будут находиться под благотворным влиянием коммунистических детских садов и школ. Здесь они воспримут азбуку коммунизма. Здесь они вырастут настоящими коммунистами".2

По мере созревания советской системы, в сталинскую эпоху, когда с помощью режущих, колющих, стреляющих инструментов моделировался новый мир, менялся облик школы. "... Интересы государства и школы, - пишет советский историк, - слились воедино, идея автономии школы приобрела контрреволюционный характер..."3 Изменились родители, родилась советская семья и государство берет ее на службу, как помощника в деле воспитания молодежи. Цель остается прежней. Проф. Медынский, один из активнейших педагогов сталинского времени, повторяет в 1952 году формулу 1918 года почти без изменений: "Советская школа, в том числе и начальная, воспитывает своих учащихся в духе коммунистической морали".4 Проходит четверть века и опять: "Центральной задачей воспитательной работы является формирование у молодежи коммунистической нравственности".5 Цитата из Ленина дополняет неизменную формулу: "В основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление и завершение коммунизма. Вот в чем состоит и основа коммунистического воспитания, образования и учения".6 В преамбуле проекта ЦК КПСС о направлениях реформы советской школы, опубликованного в январе 1984 года, утвержденного ЦК и Советом министров в апреле того же года, цитировались указания Ю. Андропова: "Партия Добивается того, чтобы человек воспитывался у нас не просто как носитель определенной суммы знаний, но прежде всего - как гражданин социалистического общества, активный строитель коммунизма..."7 Закон о школе, утверждавший проект ЦК, заканчивается указанием: "Повысить авангардную роль и ответственность учителей-коммунистов за коренное улучшение качества обучения и коммунистического воспитания подрастающего поколения".8

Советская школа была самой революционной в мире, затем она стала самой реакционной, и наиболее консервативной в мире. Но ни на минуту партия не упускала из виду цель: создание Нового человека. Школа на всем протяжении советской истории остается могучим инструментом достижения этой цели. В 20-е годы, когда для обучения используются самые передовые для того времени педагогические теории (прежде всего западные), виднейшие советские педагоги утверждают: без коммунизма нам не нужна грамотность.

Необходимость обладания "определенной суммой знаний", как выражался Андропов, не отрицалась: практическая нужда в них была очевидна. Но обучение "знаниям" носило всегда вторичный характер, было, как бы, необходимым злом, дополнительным элементом воспитания, убеждения, формирования. История советской школы может рассматриваться как история поисков наилучшего сочетания воспитания и образования, как история разработки технических методов, позволяющих превратить образование в носителя воспитания, пронизать все учебные предметы "идейностью".

Автор "методики политграмоты", обязательной в начале 20-х годов, настаивал на возможностях, скрытых, например, в арифметике. Учителям предлагалось строить задачи так: "Восстание парижского пролетариата с захватом власти произошло 18 марта 1871, а пала парижская коммуна 22 мая того же года. Как долго существовала она?" Автор методики добавляет: "Естественно, что в этом случае арифметика перестает служить оружием в руках буржуазных идеологов". Во второй половине 50-х годов в ученом труде о сказках указывались направления их "правильной трактовки" при работе с детьми: "В сказках о животных правдиво показана исконная классовая вражда между угнетателями крепостными и угнетенным народом... "Баба-яга", "хозяйка" леса и зверей, изображена, как настоящий эксплуататор, угнетающий своих слуг-зверей..."10 В конце 70-х годов в методическом пособии академик И. Кикоин, говоря о теории относительности, подчеркивал ее значение тем, что "В. И. Ленин, не будучи физиком, глубже понял значение теории относительности А. Эйнштейна для физики, чем многие крупные ученые того времени..."11

Подкрепление авторитета А. Эйнштейна всемогущим авторитетом В. И. Ленина наиболее выразительный пример подчиненности "знания" - "идейности". Дело не только в том, что Материализм и эмпириокритицизм, в котором, якобы, Ленин "понял значение теории относительности", был написан в 1908 г., опубликован в 1909 г., а первая статья Эйнштейна была опубликована в 1905 г., но в окончательном виде его теория была изложена только в 1915 г. Дело не только в том, что Ленин не упоминает Эйнштейна, ибо не знает его в 1908 г. В 1953 г. теория Эйнштейна считалась антинаучной",12 в 1954 г. автора теории относительности упрекали в том, что "под влиянием махистской философии" он дал "извращенное, идеалистическое толкование" своей теории. Только в 1963 г., через десять лет после смерти Сталина, Философский словарь объявляет, что "теория относительности целиком подтверждает идеи диалектического материализма и те оценки развития современной физики, которые были даны Лениным в Материализме и эмпириокритицизме.13 В 1978 г. объявляется, что значение теории Эйнштейна определяется прежде всего тем, что Ленин первым обнаружил ее значение.

Задача, поставленная перед советской школой, объясняет живейший интерес, который проявляется с начала 20-х годов к физиологии и психологии, как инструментам воспитания, убеждения. Поскольку "главным практическим вопросом", выдвинутым новым общественным строем, был "вопрос об изменениях массового человека в процессе социалистического на него влияния",14 постольку вопрос этот являлся "педологическим": "Именно в детстве в эпоху Развития, роста человека среда оказывается наиболее могущественным, решающим фактором... определяющим все основные перспективы дальнейшего бытия человека". В поисках "энергичного ускорения нашей творческой изменчивости",15 педологи в первую очередь обращаются к учению физиолога Ивана Павлова об условных рефлексах, потому что "центр этого учения в внешней среде и ее раздражителях".16

Воспитатели мечтают об использовании новейших достижений советской науки, которая в 20-е и 30-е годы активно ищет возможности переделки психологии и физиологии человека. Ученые и псевдо-ученые объявляют о чудесных открытиях и "открытиях", которые дают возможность вернуть молодость, начать изготовление - на конвейере - социалистического человека. Повесть Михаила Булгакова Собачье сердце, написанная в 1925 г. и никогда не опубликованная в СССР, хорошо передает атмосферу времени - ожидания чуда, эликсира молодости, вечной жизни. Александр Богданов, философ и врач, один из основателей русской социал-демократической партии, умирает в 1928 г. в результате неудачного опыта по переливанию крови, сделанного для доказательства возможности омолаживания и теории о всеобщем братстве людей. Исследовательский институт был передан в распоряжение проф. Казакова, объявившего, что он нашел чудодейственное лекарство - лизаты.17 В 1938 г. И. Казаков, арестованный по делу Бухарина и обвиненный в убийстве председателя ОГПУ Менжинского, был расстрелян. Из его показаний следует, что он лечил своими волшебными лизатами прежде всего советских руководителей. В 1937 г. наркомздрав создал в Ленинграде клинику восточной медицины на 50 коек, способную обслуживать 200-300 пациентов в месяц.18 Быть может, лучшим свидетельством, характеризующим атмосферу ожидания чуда, веры в него, было имя руководителя новой клиники - специалиста по тибетской медицине - доктор Бадмаев. Это же имя носил один из предшественников Распутина при царском дворе - монголо-бурятский врачеватель Бадмаев.

Различие между Жамсарыном Бадмаевым, который чудесными травами лечил царскую семью, и доктором Н. Н. Бадмаевым, советским врачом, лечившим "трудящихся СССР", было в том, что последний работал "по плану" и на основе "материалистической философии".

Условные рефлексы, лизаты, тибетские травы, изучение "мозгового барьера" - подлинная наука и шарлатанство прекрасно уживались, если делали своей отправной точной утверждение о прямой связи между внешней средой и психикой, если обещали воздействуя на внешнюю среду переделать психику человека. В этой атмосфере появление крупнейшего из шарлатанов двадцатого века - Т. Лысенко - было неизбежно. Если бы замечательная идея переделать природу на основании учения Сталина не пришла в голову агроному в Гяндже, она бесспорно пришла бы кому-нибудь другому. Эта идея носилась в воздухе, была необходима, она выражала дух времени, суть "рациональной" советской идеологии.

Талантливый психолог А. С. Выготский обосновывает роль воспитателей в обществе, развивая теорию И. Павлова о второй сигнальной системе - промежуточной структуре, которая фильтрует стимулы-сигналы физического мира. Мозг ребенка или человека только что обученного грамоте, - объяснял Выготский, - обуславливается взаимодействием стихийных и нестихийных концептов. Авторитарная воспитательная система, питая ум объекта организованными концептами, позволяет оформлять и контролировать стихийные элементы.19

Вывод из всех этих теорий был очевиден: возможность обработки человеческого материала научно доказана, ее следует начинать как можно раньше. Доктор Залкинд констатирует в конце 20-х годов, что в СССР "вскрыты совершенно новые, богатейшие педагогические возможности в яслевом возрасте, - возможности неизвестные западной яслевой практике".20 Он продолжает: "Не менее богатый и не менее оптимистический материал по вопросу об изменчивости доставил советской педологии дошкольный возраст... Появился новый дошкольник, растущий при нашей педагогической целеустремленности".21 А. Луначарский категоричен: Мы знаем, что развитие тела ребенка, включая нервную и мозговую систему, является действительным объектом нашей работы... Человек представляет собой машину, которая функционирует таким образом, что вырабатывает то, что мы называем правильными психическими Феноменами... Человек... это кусок организованной материи, которая думает, чувствует, видит и действует.22

В последующие десятилетия произошли немалые внешние изменения: в 1936 г. была ликвидирована педология, объявленная "буржуазной антинаукой", вычеркнуты из памяти многие имена корифеев педагогики, психологии, физиологии и биологии - знаменосцев науки сталинского периода, исчезла присущая послереволюционной эпохе откровенность мечты о чуде. Постоянным остается стремление обрабатывать ребенка, начиная воздействие как можно раньше. Устав детского сада, утвержденный в 1944 г., гласит: "Воспитывать любовь к советской Родине, к своему народу, его вождям, Советской Армии, используя богатства родной природы, народного творчества, яркие события в жизни страны, доступные пониманию детей".23 Новая "Программа дошкольного воспитания в детском саду", одобренная в 1969 г., предлагает уделять внимания "формированию с малых лет таких важных моральных чувств, как любовь к Родине, советскому народу, основоположнику Советского государства В. И. Ленину, уважительного отношения к трудящимся разных национальностей".24

Продолжаются интенсивные "психофизиологические и педагогические исследования" детей раннего возраста, свидетельствующие "о больших познавательных возможностях детей двух первых лет жизни", о роли "ориентировочных рефлексов".25 В Институте дошкольного воспитания Академии педагогических наук ведутся специальные психологические и психолого-педагогические исследования развития эмоциональных процессов в дошкольном возрасте, "их значения для формирования общественных мотивов поведения".26

Внешние изменения, происходившие в области воспитания в первой половине 30-х годов, точно отражавшие процесс строительства социалистической утопии, знаменовали переход к новой технике обработки человеческого материала. Главным направлением становится не изменение среды, которое повлекло бы за собой изменение человека, но тренировка, которую, как обиженно писал А. Залкинд, "злейшие враги называют дрессировкой детей".

"Дрессировка, методы гипнотического, террористического давления на детей"27 были точным определением техники, используемой советской педагогикой. Постепенно, с начала 30-х годов, техника воспитания совершенствуется. Меняется отношение к идеологии: она перестает быть системой взглядов, основанных на определенных незыблемых понятиях, и превращается в систему сигналов, излучаемых Высшей Инстанцией. Исчезает необходимость в "вере": истребление "идейных марксистов" в годы террора сигнализировало начало новой эпохи.

Великолепной иллюстрацией неограниченных возможностей, которые открылись перед педагогикой, может быть песенка, которую поют дети в яслях, едва научившись говорить. Два десятка лет советские дети пели: "Я маленькая девочка, играю и пою. Я Сталина не знаю, но я его люблю". В середине 50-х годов текст был изменен: "Я маленькая девочка, играю и пою. Я Ленина не знаю, но я его люблю". Значение имеет выражение любви к неизвестному божеству, не имеет никакого значения его имя.

Метод тренировки (или дрессировки) требует неустанного повторения одних и тех же движений - или слов. Необходима также модель, демонстрирующая правильные движения, говорящая: делай как я! После поколения, натренированного на модели Сталина, растут поколения, тренируемые на модели Ленина. Сигнал - "Ленин" - поступает в мозг советского ребенка сразу же после рождения. Открыв глаза он видит портреты Вождя, среди первых звуков - имя Вождя, среди первых слов - после слова "мама" - "Ленин". "Когда приходит в первый класс простой веснущатый мальчишка, он это слово первый раз читает в самой первой книжке".28 Так, совершенно точно, констатирует поэт М. Дудин подлинный факт: первое слово, прочитанное советским ребенком - Ленин. Рекомендательный список книг для чтения для школьников первых восьми классов озаглавлен: "Ленин - партия - народ - революция". Первая рекомендованная книга: Жизнь Ленина. Избранные страницы прозы и поэзии в 10 томах. В списке, насчитывающим 78 страниц, десятки книг о Ленине: стихи, проза, пьесы, воспоминания.

Тысячи анекдотов, высмеивающих обожествление Вождя, это попытка вырваться из гипнотического сна, в который погружают советского человека. Но и высмеивающие Ленина анекдоты имеют своим сюжетом Ленина. Культовая модель позволяет создать ритуал поклонения, который остается неизменным, в котором имя наследника Ленина может заменяться как отработанная деталь машины. Девятнадцатый съезд Комсомола (1982) заверил партию, что "будет растить сознательных борцов за коммунистические идеалы, воспитывать ребят на примере жизни и деятельности великого Ленина...", добавив: "Ярким примером беззаветного служения делу коммунистического обновления мира является для нас жизненный путь верного продолжателя дела великого Ленина, выдающегося политического и государственного деятеля современности, неутомимого борца за мир и социальный прогресс, мудрого наставника молодежи товарища Леонида Ильича Брежнева".29 Ровно через два года молодой рабочий московского завода заверял нового генерального секретаря: "У нас есть с кого брать пример, у кого учиться... Перед нами Ваш яркий жизненный путь, Константин Устинович".30 Назвать жизненный путь К. У. Черненко "ярким" - возможно самая большая гипербола с тех времен, когда Сталин был назван величайшим гением всех времен и народов. Но молодой рабочий не искал гипербол, сравнений, он не выражал собственных чувств - он участвовал в ритуале.

Вождь - основная модель, основной образец. По его образу и подобию создаются работниками культуры - писателями, кинематографистами, художниками и т. п. - уменьшенные модели - положительные герои. ЦК КПСС в очередном постановлении ("О творческих связях литературно-художественных журналов с практикой коммунистического строительства") дает все тот же заказ: "Новые поколения советских людей нуждаются в близких им по духу и времени положительных героях".31

Особое место в галерее положительных образцов занимают герои детской литературы. Детские писатели воспевают мальчиков и девочек, готовых на подвиг, совершающих героические поступки, жертвующих собой ради Родины. Детей убеждают в необходимости уничтожать врага и умирать. Автор очерков по истории советской детской литературы подчеркивает исключительное достоинство творчества классика литературы для детей Аркадия Гайдара: "впервые в детской литературе Гайдар вводит в книгу, повествующую о советском детстве, понятие "измены"."32 Павлик Морозов стал первым положительным героем детской советской литературы, ибо он разоблачал "измену" (отца) и погиб, выполнив свой долг. Отмечая 50-летие со дня смерти юного отцеубийцы. Комсомольская правда подчеркивала значение "легендарного подвига" в деле воспитания советских детей и взрослых.33 Через полвека после рождения "легенды" о Павлике, журнал Юность опубликовал повесть Е. Марковой Подсолнух, рассказывающую о молодом, талантливом художнике, который служит пограничником. Заметив с вышки уходившего за границу врага (никто другой "нарушать" границу не может), советский пограничник прыгает: "Он прыгнул на ту ненавистную спину, чувствуя в себе сто лошадиных сил. Услышал чужое прерывистое дыхание и стиснул зубы на соленой шее".34 Юноша разбивается насмерть, но выполняет свой долг. Перед смертью, в больнице, он сознает, что поступил совершенно правильно, что иначе советский человек поступить не мог. Женщина-врач, пришедшая к умирающему, выражает общие чувства: "То, что он сделал, достойно самых высоких слов..."35

Галилей в пьесе Брехта говорит: несчастна страна, которая нуждается в героях. Если согласиться с этим, то нет сомнения, что Советский Союз - самая несчастная страна в мире. Не только потому, что ей нужно бесчисленное количество героев - популярная песня гласит: когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой. Несчастье страны определяется прежде всего тем, каких героев она хочет иметь. Советских детей, молодежь учат на примерах героев-солдат и героев-полицейских. В 1933 г. Горький с удовлетворением отмечал: "...Мы начинаем создавать красноармейскую художественную литературу, которой нигде не было - и нет.36 Сегодня миллионными тиражами выходят книги о войне, разведчиках, милиционерах, работниках "органов". О них рассказывают кино- и телефильмы, пьесы, песни, картины, скульптуры. В Центральном музее МВД СССР специальная экспозиция посвящена А. М. Горькому, объявленному шефом милиции и "органов". Вдохновленные этими героями, школьники участвуют в регулярно организуемых военно-спортивных играх "Орленок" и "Зарница". В организации и проведении этих игр участвуют: ЦК ВЛКСМ, министерство обороны, министерство просвещения, министерство высшего и среднего специального образования, Госкомитет по профтехобразованию, ЦК ДОСААФ СССР, Спорткомитет СССР, Союз общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР.

В "Зарнице" участвуют школьники младших классов (первый - седьмой), в "Орленке" - ученики старших классов (восьмой - десятый). В 1984 г. в "военно-спортивной игре "Орленок" участвовало 13 миллионов школьников":37 они соревнуются в стрельбе, метании гранаты, преодолении заграждений, преодолении местности пораженной атомным взрывом (в специальном защитном костюме), в военной маршировке. "Орлята", сообщает советский журналист с восторгом описывающий "игру", "изучают историю Советских Вооруженных Сил, занимаются тактической подготовкой..." В "Зарнице" и "Орленке" участвуют и мальчики, и девочки.

Командование военными играми (профессиональные военные в генеральских чинах), кроме "Орленка" и "Зарницы" регулярно проводит, начиная с 1973 г.: в октябре - юнармейское троеборье, в ноябре-декабре - конкурс "Дружные и сильные", в январе-феврале - операцию "Дорогой героев", в марте - операцию "Защита", в апреле - операцию "Снайпер", в мае - "Дельфин".

"Военно-патриотическое воспитание" начинается с яслей, продолжается в детском саду и в школе, - оно составляет важнейший элемент советской системы воспитания и образования. "Основная образовательно-воспитательная задача советской школы, - говорится в работе, подготовленной сотрудниками Академии педагогических наук СССР, - сформировать у молодого поколения марксистско-ленинское мировоззрение, воспитать убежденных материалистов, стойких борцов за мир". Ответственнейшая задача - пропитать каждый учебный предмет "системой основных мировоззренческих идей".38 Методистам вменяется в обязанность помнить о необходимости "воспитания в процессе обучения и подчеркивать "идейную направленность" каждого учебного предмета.39

Достаточно сравнить методические указания, отделенные четвертью века, чтобы обнаружить их непоколебимое постоянство. В 1952 г.: "Курс истории имеет большое воспитательное значение - подводит учащихся к марксистско-ленинскому пониманию истории".40 В 1977: "Особое значение для воспитания в школе имеет цикл историко-обществоведческих гуманитарных наук. В школе закладываются основы научного понимания развития общества, марксизма-ленинизма".41 Совершенно очевидно, что гуманитарные науки особенно удобны для внедрения в них идейности". Но советские методисты не забывают и естественных наук. В 1952 г. указывалось: "С 1949 г. преподавание анатомии и физиологии человека в значительной степени перестроено на основе учения великого русского физиолога И. П. Павлова, а преподавание основ дарвинизма строится на учении И. В. Мичурина".42 В 1977 г.: "Изучение цикла биологических дисциплин влечет за собой убеждение в отсутствии в природе божественного начала, помогает формированию твердой атеистической позиции".43 В 1952 г. в числе главнейших задач курса химии: "Ознакомить учащихся с научными основаниями химических производств и с ролью химии в военном деле; содействовать развитию у учащихся материалистического мировоззрения".44 В 1977 г.: школа должна познакомить с основами ядерной физики и химии, которые дают возможность школьнику, "глубоко обдумывающему эти явления не прибегать к гипотезе бога... Физика и математика... это не только техника, но и экономика, это и производительность труда; следовательно, это и общественная категория, имеющая прямое отношение к строительству коммунизма".45 В 1984 г., уже после утверждения нового закона о школе, подчеркивается: "Весь учебный процесс должен в гораздо большей мере стать носителем мировоззренческого содержания. Задача эта решается в процессе преподавания практически всех предметов и гуманитарного, и естественного цикла".46

Особый характер советского образования, которое прежде всего является воспитанием, определяет "новый психолого-дидактический подход к изучению учебной программы".47 В его основе дедуктивный метод изложения материала. Советская педагогическая наука установила, что "более раннее теоретическое обобщение получаемых знаний делает обучение более осознанным..."48 Все "обобщения", все исходные теоретические данные "опираются на марксизм-ленинизм". Метод обучения состоит в изложении материала "от известного" к "известному": от марксистско-ленинских обобщений к марксистско-ленинским фактам. Таким образом устраняются возможности самостоятельного мышления, вопросы, сомнения. От советских школьников требуется - "для повышения теоретического уровня образования" - изучение "произведений классиков марксизма-ленинизма, важнейших документов КПСС и советского государства, международного коммунистического и рабочего движения на уроках истории, обществоведения, литературы и других предметов".49

За этим перечнем "теоретических текстов" скрываются речи очередных генеральных секретарей, очередные постановления ЦК. "Повышение теоретического уровня" сводится в конечном счете к заучиванию актуального политического словаря.

Демонстрацией универсальности методов формирования советского человека был анализ польских школьных учебников, сделанный в 1980 г. Богданом Цивинским. Он выделил четыре переплетающиеся идеологические задачи, выполняемые учебниками: формирование марксистского взгляда на мир, человека, общество, культуру, экономику и различные исторические и современные социальные проблемы; атеизация сознания; подчинение исторической и актуальной информации русским и советским интересам; всестороннее представление современного польского государства, как социалистической родины, единственного безусловно достойного объекта подлинных патриотических чувств.50

Английский историк Сетон-Уотсон с неукротимым оптимизмом констатировал в 1975 г.: "Рост материального благополучия /в СССР - М.Г./... сопровождался быстрым развитием образования на всех уровнях... Следовавшие одно за другим поколения молодых людей учились думать".51 Английский историк не учитывал, что советский метод обучения имеет целью помешать школьникам думать.

Поскольку партия руководит школой, ЦК КПСС подготовил проект школьной реформы, утвержденный в апреле 1984 г. Но даже КПСС не может обойтись в школах без учителей, "ваятелей духовного мира юной личности", как говорится в законе о школе. Роль учителя, как инструмента проведения партийной политики, как "ваятеля" советского человека, объясняет его положение в обществе. "Социологические исследования свидетельствуют, что престиж учительской профессии среди молодежи недопустимо низок", - с горечью констатировал в 1976 г. советский учитель.52 В повести Вениамина Каверина Загадка, опубликованной в 1984 г., учительница жалуется: "... Я, например, в незнакомом обществе, где-нибудь на пляже, стесняюсь признаться, что я учительница. Бывают профессии престижные: директор обувного или продовольственного магазина, художник, товаровед, артист, заведующий гаражом. А преподавание - профессия, которая, увы, не вызывала уважения". Учительница знает причины неуважения к ее профессии: "Учителям не доверяют".53 Есть и другие причины: низкая зарплата, очень большая занятость, потеря авторитета у школьников. Главная - недоверие к педагогу. Оно рождено прежде всего тем, что дети понимают: учитель говорит им неправду. Хорошо понимают это и учителя. "... Я поступила бы честно, - говорит героиня Каверина, - если бы оставила преподавание, которое я люблю, потому что учить надо прежде всего правде, а уже потом географии или физике".54 Невозможность "учить правде" вынуждает лгать, лицемерить, обманывать. Учительский обман очевиден для всех школьников, начиная с самых младших классов, ибо он выражается прежде всего в том, что отметки ученикам ставятся не в зависимости от их знаний, а от нужд выполнения плана успеваемости. Работа преподавателя оценивается в зависимости от процентов плана успеваемости. Так же оценивается работа класса, школы, района, области, республики. "Принцип количественного подведения итогов, - пишет московский учитель Г. Никаноров, - насажден у нас сверху донизу".55 Французский министр просвещения, посетив Москву, пришел в восторг, обнаружив, что "второгодничество практически в советской школе не существует, его уровень не превышает 1%".56 Наблюдение было совершенно точным, министр не понимал, однако, что наблюдает эффект планификации. В самом начале учебного года, - сообщает московский учитель, - "процент успеваемости поднимается нередко до девяноста девяти с десятыми..."57 Учитель, следовательно, обязан ставить удовлетворительные, а еще лучше - хорошие отметки даже тем ученикам, которые ничего не знают, чтобы не сорвать выполнения плана классом, школой, районом, республикой.

Выдвижение в качестве первой "педагогической" задачи выполнения плана влечет за собой намеренное снижение уровня обучения, рассчитанного не на хороших, а на неуспевающих учеников. В основе этой политики не только "планификация" всей жизни страны, но и педагогическая концепция, сформулированная еще Макаренко: "А. С. Макаренко неустанно повторяет мысль о том, что смысл педагогической работы не в выявлении той или иной направленности ребенка, определяющейся ее индивидуальными, в том числе и биологическими потребностями, а в общем процессе организации детской жизни, общественных и коллективных отношений, в ходе которых личность ребенка формируется".58 Перед советскими педагогами ставится задача разъяснять учащимся, что "сохраняется потребность в таких видах труда, которые нельзя назвать интересными и творческими, но которые абсолютно необходимы..."59 Педагоги обязаны разъяснять, что государство определяет, кто будет выполнять "интересный", а кто - "необходимый" вид труда.

Неуважению к преподавательскому труду способствует очень низкая зарплата. В повести Марии Глушко Возвращение учитель горько шутит: "Поскольку зарплата у нас небольшая и украсть нам нечего, мы... вынуждены жить богатой духовной жизнью. Конечно, мы могли бы брать взятки, да никто не дает".60 Последняя фраза должна вызывать улыбку советского читателя, хорошо знающего, что взятка не остановилась на школьном пороге, что учителя включены в магический круг дающих и получающих взятки.

Поступление в школу, первый шаг из семьи в жизнь, сталкивает ребенка с реальностями советской системы. В еще большей степени, чем знания, которые дает педагог, поседение педагога становится важнейшим фактором воспитания - началом тренировки советского человека. Личные качества учителя: честность, любовь к профессии, талант, желание хорошо делать свое дело не могут существенно воздействовать на ход системы. Едва система ощущает хотя бы малейшее сопротивление - она выбрасывает помеху. Владимир Тендряков, писатель, внимательно следивший за советской школой, посвятил повесть Чрезвычайное скандалу, возникшему в маленьком провинциальном городе, когда обнаружилось, что преподаватель математики верит в Бога. Он никогда ни слова не сказал своим ученикам о религии, его предмет никакого отношения, казалось бы, к религии не имел. Его вынудили уйти из школы, ибо своим присутствием он мешал "системе", свидетельствовал о возможности выбора. Он мешал "тренировке".61

Школьник, несмотря на личные желания педагога, воспринимает учителя, как нож в руках государства, как исполнителя приказов, вынуждающих его лгать, лицемерить. Дети видят, что за эту мучительно тяжелую работу он получает мизерное вознаграждение, не имеет авторитета в обществе. Так начинается жизнь.

Все дети неизбежно становятся взрослыми. Студенты хорошо еще помнят школу, их отношение к профессорам окрашено их отношением к учителю. В множестве повестей и романов о студентах в центре конфликта - проблема измены профессору. Студенты предают своих профессоров - донося на них, разоблачая их на собраниях - под нажимом партии, обнаружив, что это единственная возможность сделать карьеру. Для советских писателей - Д. Гранина, Ю. Трифонова, И. Грековой, В.Тендрякова, В.Гроссмана - измена профессору это символ системы, давящей на человека. В этом конфликте есть также и месть учителю, который предавал ученика с первого класса школы.

Слово "реформа" употребляется в советском словаре - по отношению к советской системе - очень редко. Постановления ЦК КПСС и Совета министров, касающиеся разного рода изменений, употребляют оптимистические выражения: "повысить", "улучшить", "расширить", "укрепить" и т. п. Подчеркивая значение изменений в школьной системе, утвержденных законом, принятом в апреле 1984 г., их назвали "реформой общеобразовательной и профессиональной школы". Апрельская реформа создает "школу в условиях совершенствования развитого социализма", школу двадцать первого века: "Речь идет о том, чтобы советская школа могла растить, учить, воспитывать юные поколения, с более точным учетом тех условий, в которых им предстоит жить и работать через 15-20 лет и далее - в грядущем двадцать первом веке".62

Закон о школе точно регистрирует состояние советской системы после семи десятилетий существования и мечты ее руководителей о будущем. Направления школьной реформы свидетельствуют о решении входить в двадцать первый век задом, наглухо загородившись от всего нового, что может нарушить энтропию советской системы, тотальную власть партии. С поразительной непреклонностью новый закон о школе подтверждает стратегическую цель: "Незыблемой основой коммунистического воспитания учащихся является формирование у них марксистско-ленинского мировоззрения".63 Реформа определяет новые тактические направления достижения цели, учитывая "грядущий двадцать первый век". Она регистрирует неполную удачу советской системы воспитания.

Главная задача, которая ставится перед школой, состоит в "формировании у подрастающего поколения осознанной потребности в труде".64 Для выполнения этой задачи, удивительной в государстве, рожденном пролетарской революцией и руководимой партией рабочего класса, закон обязывает школу "обеспечить тесную взаимосвязь изучения основ наук с непосредственным участием школьников в систематическом, организованном, посильном, общественно полезном, производительном труде".65

Меняется структура школы. Обучение начинается с шести вместо семи лет. Снижение возраста поступления в школу связано, бесспорно, с желанием начать обработку ребенка как можно раньше. С этой целью вводится новая структура: начальная школа (первый - четвертый классы), неполная средняя школа (пятый - девятый классы), полная средняя (десятый - одиннадцатый классы). Вместо обязательного десятилетнего обучения, существовавшего до сих пор, вводится девятилетнее обучение и дополнительное - двухлетнее - для тех, кто получает возможность продолжать обучение в высшем учебном заведении. Девятый класс становится порогом, на котором будет производиться отбор: большинство - на производство, меньшинство - в вуз. В связи с реформой число школьников, идущих в профтехучилища или прямо на производство, увеличится примерно вдвое.66 Следовательно вдвое уменьшится число кандидатов на поступление в вуз. В 1950 г. примерно 80% выпускников средней школы поступали в вуз, в конце 70-х годов - не более 18%.67 Видимо, и это слишком много - советское государство обнаружило на пороге двадцать первого века, что оно нуждается прежде всего в рабочих. Отбор школьников будет производиться "в соответствии с потребностями народного хозяйства, с учетом наклонностей и способностей учащихся, пожеланий родителей и рекомендаций педагогических советов школ".68

Чтобы 15-летние юноши и девушки после 9 классов могли работать на производстве, закон обязывает школу обеспечить овладение школьниками профессии во время обучения, а также предусматривает "обязательное участие школьников в общественно полезном, производительном труде...",69 в том числе в период летних каникул. Передовая журнала министерства просвещения с удовлетворением отмечала: "Опыт 1981 г. показал, что расширяются масштабы привлечения к общественно полезному труду во время летних каникул учащихся 4-6 и даже 1-3 классов. Эту тенденцию надо поощрять и развивать".70 Закон о школе сделал "эту тенденцию" обязательной.

Школа, подчеркивает Правда, будет уделять "особое внимание воспитанию потребности в труде".71 Следовательно не только учить профессии, но - прежде всего - воспитывать чувство необходимости работать там, куда пошлет партия и правительство. Так сливаются воедино две задачи: коммунистического воспитания и профессиональной подготовки.

Третья основная задача - советская школа двадцать первого века должна стоять на трех столпах - усиление "военно-патриотической подготовки". Не удовлетворяясь всем тем, что сделано в этой области, авторы нового закона включают в него параграф из закона о воинской повинности, принятого в 1968 г. Школа получает задание: "Положить в основу военно-патриотического воспитания учащихся подготовку их к службе в рядах Вооруженных Сил СССР, воспитание любви к Советской Армии, формирование высокого чувства гордости за принадлежность к социалистическому отечеству, постоянной его защите. Повысить уровень и эффективность военной подготовки к общеобразовательной и профессиональной школе".72

Ни одна школа в мире, не считая, возможно, Ирана Хомейни, не знает военной подготовки, начинающейся в самом раннем детском возрасте. "Военно-патриотическое воспитание" ставит своей целью подготовить будущих солдат к службе в армии, но не менее важной задачей является выработка у школьников с первого класса (с 6 лет по новому закону) солдатских добродетелей, т. е. прежде всего - дисциплины и беспрекословного подчинения приказу, ненависти к врагу, которого называет учитель. В школе резко возрастает роль военрука - преподавателя военного дела.

"Военно-патриотическое воспитание" окрашивает преподавание всех предметов. Новый закон уделяет особое внимание русскому языку в нерусских республиках, требуя "принять дополнительные меры по улучшению условий для изучения наряду с родным языком русского языка, добровольно принятого советскими людьми в качестве средства межнационального общения". Закон требует: "Свободное владение русским языком должно стать нормой для молодежи, оканчивающей средние учебные заведения".73 Особое внимание русскому языку объясняется не только тем, что он используется как мощный носитель советского мышления, как средство советизации населения, но и прямым требованием армии. Статья закона о русском языке непосредственно отвечает на жалобу маршала Огаркова: "К сожалению, немало еще молодых людей приходит сегодня в армию со слабым знанием русского языка, что серьезно затрудняет их военную подготовку".74

Текст закона о советской школе примечателен не только тем, что в нем есть, но и тем, что в нем опущено. В частности, молча санкционируется наблюдавшаяся последние годы тенденция к сокращению учебных часов, предназначенных на преподавание иностранных языков. В 1980-81 учебном году языку отводился в старших классах один час в неделю. Учитывая, что в советских школах изучается только один иностранный язык, очевидно, что это умышленная мера, преследующая целью изоляцию советских граждан от несоветского мира. Необходимое количество специалистов, знающих языки, готовится в специальных учебных заведениях и школах. Наиболее важное умолчание связано с НТР: закон о школе, детально указывающий как усилить идеологическое воздействие на молодежь, как подготовить их к работе на производстве, как воспитать из них солдат, отделывается одной туманной фразой о необходимости "вооружать учащихся знаниями и навыками использования современной вычислительной техники, обеспечить широкое применение компьютеров в учебном процессе".75 Законодатели говорят о необходимости "вооружать" знаниями новейшей техники в условном наклонении - когда компьютеры будут.

В сентябре 1984 г. Учительская газета сообщила, что "компьютеризация советской экономики произойдет через 15 лет", к этому времени школы будут ежегодно выпускать по одному миллиону юношей и девушек, владеющих компьютерной техникой. В 1985 г. школы должны - по плану - получить 1131 компьютеров личного пользования "Агат", изготовленных в СССР.

Отказ от "компьютеризации" школы объясняется принципиальными, идеологическими причинами. Широкий доступ к информации, особые навыки аналитического, самостоятельного мышления, необходимые при работе с новой техникой, идут вразрез со всей системой воспитания и образования в СССР.

Советский журналист утверждающий, что в стране "зрелого социализма" нужны не "личные компьютеры", а только большие машины, признает, что появление компьютеров можно сравнить только с укрощением огня или изобретением алфавита.76 Но он считает совершенно естественным, что в Советском Союзе огонь, алфавит и компьютеры находятся в распоряжении государства: оно выдает и контролирует спички, буквы, кибернетическую технику. Необходимое число программистов, как и знатоков иностранных языков, всегда может быть подготовлено в специальных заведениях. Программа новой школы упоминает - кроме Маркса, Энгельса, Ленина - имена двух педагогов: Н. К. Крупской и А. С. Макаренко. Эти имена подчеркивают неизменность модели советской школы. Задача воспитания, сформулированная создателем "подлинно научной системы воспитания коммунистической личности",77 отцом советской педагогики А. Макаренко почти полвека назад, остается основной целью и на будущее: "Мы желаем воспитать культурного советского рабочего. Следовательно, мы должны дать ему образование желательно среднее, мы должны дать ему квалификацию, мы должны его дисциплинировать, он должен быть политически развитым и преданным членом рабочего класса, комсомольцем, большевиком".78

Макаренко не уставал утверждать, что армия, армейский коллектив, как он выражался, представляет собой идеальную модель школы, которая воспитывала бы "культурного советского рабочего". Советская школа двадцать первого века должна - на основании закона 1984 г. - достичь идеала: воспитывать рабочих-солдат в духе иерархии, дисциплины, получающих строго необходимые знания в форме, не требующей размышлений и рассуждений, твердо убежденных в неминуемой победе коммунизма. Похожий идеал виделся Гитлеру. Выступая на первомайском празднике в Берлине в 1937 г. он изложил свою программу: "Мы начали прежде всего с молодежи. Со старыми идиотами ничего сделать не удастся /смех в зале/. Мы забираем у них детей. Мы воспитываем из них немцев нового рода. Когда ребенку семь лет, он еще ничего не знает о своем рождении и происхождении. Один ребенок похож на другого. В этом возрасте мы забираем их в коллектив до восемнадцати лет. Потом они поступают в партию, в СА, СС и другие организации, или прямо идут на заводы... А потом отправляются на два года в армию".79

Древние римляне твердили, что кто хочет мира, тот должен готовиться к войне. И следуя этому завету, создали мировую империю. Клаузевиц объяснил парадокс: войну начинает всегда тот, кто защищается. Если государство, на которое напал агрессор, не будет защищаться - войны не будет.

Советская школа поставила своей новой задачей усиление подготовки школьников к миру, усиливая их подготовку к войне начиная с 6-летнего возраста.

Б. Семья

Семья находится под зашитой государства.
Конституция СССР

"Красный треугольник" - название баллады Александра Галича - лаконичное и исчерпывающее определение политики партии по отношению к семье с первого дня революции. Любовный треугольник - понятие, возникшее, видимо, одновременно с моногамной семьей: он, она, третий (третья). В 1970 г., когда празднование столетия со дня рождения В. И. Ленина достигло пароксизма, среди сотен анекдотов, возникших как противоядие, появилась шутка относительно выпуска в СССР трехспальных кроватей, ибо Ленин всегда с нами. Постоянное присутствие Ленина (Партии) как третьего "угла" определяет особенность "красного треугольника".

Революция, ставившая своей целью переделку не только общества, но - в первую очередь - человека, не могла не рассматривать семью, как важнейший объект атаки. Проникновение в первичную клетку общества, в ее генетическую структуру - было условием достижения цели.

В наступлении на "буржуазную семью" использовалась тактика, знакомая по школьной войне: законодательные меры и идеологическая атака. В числе самых первых актов молодой советской власти (18 и 19 декабря 1917 г.) были законы о гражданском браке (занявшем место церковного) и о разводах. Не было случайностью составление в самую первую очередь кодексов законов о семье (16 сентября 1918 г.) и школе (30 сентября того же года).

В первое послереволюционное десятилетие семья СССР испытывает первый шок. Кодекс о семье и браке 1926 года, развивает положения кодекса 1918 г. до предела (развод, например, может быть произведен по желанию одного лишь супруга, который не обязан извещать другого супруга - достаточно послать в ЗАГС почтовую открытку), подводя законодательный итог революционной ломке семьи и нравов. Кодекс 1926 г. был - по мысли его составителей - последним шагом на пути к окончательному исчезновению семьи как социального института. В 1930 г. Малая советская энциклопедия, цитируя одного из первых юристов-большевиков П. Стучку, утверждавшего, что "семья является первичной формой рабства", обещала в ближайшее время отмирание семьи - вместе с частной собственностью и государством.80

Сознавая невозможность немедленной отмены семьи законом, создатели нового мира приступили к ее разрушению изнутри. "Семья еще не разрушена, - констатирует в 1924 г. педолог А. Залкинд. - Нищее пролетарское государство ни в воспитании, ни в хозяйственном отношении не в силах еще полностью заменить семью, и поэтому семью необходимо революционизировать, пролетаризировать. Роль молодняка в этом вопросе огромная".81 Наступление на семью велось широким фронтом. Объектами обработки были, в первую очередь, "молодняк", т. е. молодежь, дети и женщины: "слабые звенья" в семейной цепи.

Эмансипация женщины - извечная тема утопий. Н. Чернышевский представил в Что делать? освобождение женщины непременным условием социального освобождения. Для него, как и для многих других утопистов, освобождение женщины означало, во-первых, уравнение женщины с мужчиной, во-вторых, разрушение моногамной семьи, которая закабаляет женщину.

Советский революционный закон "раскрепостил" женщину, уравняв ее в правах с мужчиной - в семье. Одновременно ведется активная кампания по распространению новых взглядов на половую жизнь, которые должны привести к внутренней эмансипации женщины. Широчайшую известность приобретают призывы к "свободной любви" коммунистки, первой женщины-министра (народного комиссара социального призрения), в свободное время писательницы Александры Коллонтай. Взгляды А. Коллонтай приобретают широкую популярность, становятся эталоном новой морали. Об успехах борьбы с семей свидетельствуй Ленин. Беседуя с немецкой коммунисткой Кларой Цеткин, вождь Октября жаловался: "Хотя я меньше всего мрачный аскет, но мне так называемая "новая половая жизнь" молодежи, а часто и взрослых, довольно часто кажется чисто буржуазной, кажется разновидностью доброго буржуазного дома терпимости... Вы, конечно, знаете знаменитую теорию о том, что в коммунистическом обществе удовлетворять половые стремления и любовные потребности так же просто и незначительно, как выпить стакан воды. От этой "теории стакана воды" наша молодежь взбесилась". Ленин утверждает: "Все это не имеет ничего общего со свободой любви, как мы, коммунисты, ее понимаем".82 Основатель советского государства не объясняет, как коммунисты понимают свободную любовь. Более того, при жизни, за своей подписью он ничего не опубликовал на эту тему. Воспоминания Клары Цеткин - они стали навечно базой советской сексуальной морали - были напечатаны только после смерти Ленина.

Столкновение двух концепций - Ленина и Коллонтай - отражало разногласия тактического порядка. Ленин считал, что "революция требует напряжения сил от масс, от личности", Коллонтай полагала, что революция уже победила, поэтому следует использовать "крылатый эрос" "на пользу коллектива".83 Ленин молчал - при жизни - понимая, что "крылатый эрос", "свободная любовь" способствуют разрушению буржуазной семьи.

Александра Коллонтай закончила свою повесть о свободной любви призывом: "Жить и любить. Как пчелки в сиренях! Как птицы в гуще сада! Как кузнечики в траве".84 Литературная бездарность Любви пчел трудовых не мешает (может быть, помогает?) широкой популярности "теории свободной любви". В ней есть главные компоненты "нового": освобождение женщины и мужчины от уз буржуазной семьи и классовая иерархия в области половых отношений. Диалектическое отношение к свободе особенно наглядно проявилось в отношении к "свободной любви". Теоретики "стакана воды" проповедуют полную свободу, но настаивают на необходимости классового "выбора". А. Коллонтай резко осуждает героя своей повести - коммуниста, оставившего пролетарку ради буржуазной женщины.

Молодая пролетарская литература делает конфликт Между "душой" и "телом" одним из главных новых сюжетов. В повести А. Тарасова-Родионова Шоколад чекист погибает, ибо не устоял перед чарами женщины из враждебного класса. В знаменитом в 20-е годы романе С. Семенова Наталья Тарпова героиня после мучительных колебаний выбирает коммуниста. Поэтическое выражение классовая и половая гармония находит в стихах: "... Поцелуи бросаю острей и звончей. Строки Маркса падают на кровать из карманов Большие идеи равенства всех людей... Мои ласки их на миг унесут, одурманя, Чтобы после им всплыть еще ясней".85 Автор катехизиса половой жизни пролетариата (Революционных норм полового поведения), отмечая, что "половая жизнь большей части современных людей характеризуется еще резким конфликтом между социальными симпатиями человека и его чувственными половыми влечениями",86 требует: "Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности".87

Литература 20-х годов верно отражала смятение умов и чувств, вызванное революционными лозунгами, призывами строить "новую жизнь", бороться со "старой семьей". Даша Чумалова, первая в советской литературе "освободившаяся женщина", отстаивает свое равноправие с мужчиной на работе и в личной жизни. Ревнующему ее мужу она отвечает: "В нас самих должна быть беспощадная гражданская война. Нет ничего более крепкого и живучего, чем наши привычки, чувства и предрассудки. У тебя бунтует ревность, - я знаю. Это хуже деспотизма. Это такая эксплуатация человека человеком, которую можно сравнить только с людоедством". Даша Чумалова - редкий пример использования женщиной права на "свободную любовь". Десятки романов изображали трагическую реальность: несчастных девушек и женщин, одурманенных революционными лозунгами. А. Луначарский вынужден был вступиться за них. Он приводит типичный диалог советской молодежи а 20-е годы. "Мужчина: Пол, удовлетворение пола есть вещь простая, надо отучиться об этом задумываться. Женщина: Может быть, это и правильно, может быть, это и научно, но все-таки как же это будет: если ты меня бросишь, а у меня будет ребенок, то что же мне делать? Мужчина: Какие мещанские рассуждения! Какая мещанская предусмотренность! До какой степени ты сидишь в буржуазных предрассудках! Нельзя тебя считать за товарища!" Луначарский подводит итог: "И запуганная девушка думает, что она поступает по-марксистски, по-ленински, если она никому не отказывает".89 Комсомолец Хорохорин, чекист, а потом студент, персонаж из повести Льва Гумилевского Собачий переулок, убеждает свою однокурсницу: "Считал и считаю тебя хорошим товарищем! Ведь если бы я подошел к тебе и сказал, что я голоден, а мне нужно работать, разве ты не поделилась бы со мной по-товарищески куском хлеба?"90 Популярнейшая повесть 20-х годов - Луна с правой стороны Сергея Малашкина - рассказывает о судьбе крестьянской девушки Тани, вступившей в Комсомол и ставшей, после того, как ее убедили в революционности "свободной любви" - женой двадцати шести мужей.91 Типичность образа Тани подтверждается книгами писателей-комсомольцев, носящими автобиографический характер.92

Старый большевик П. Лепешинский в 1923 г. признает могучую силу теории "свободной любви": "Что можно противопоставить этой теории? - Родительский авторитет? - Нет его. Авторитет религии? - Нет его. Традиции? - Нет их. Моральное чувство? - Но старая мораль умерла, а новая еще не народилась..." Лепешинский подводит итог: "Старая форма семьи в общем и целом основательно разрушена, а новой еще нет".93 В 1923 г., через 6 лет после революции, диагноз старого большевика был тенденцией, планом и благим пожеланием.

Россия, став советской, оставалась крестьянской страной: более 80% населения жило в деревне. Разрушение семьи, разложение морали - не вызывали сомнения.

Революция пришла вслед за войной, сначала с Германией, а затем гражданской - предельно жестокой и беспощадной. Войны начали ломку семьи, разложение морали. Военные жертвы, в первую очередь гибель мужчин, породили явление, зарегистрированное первой переписью населения после войны (1926 г.) По предыдущей переписи (1897) число мужчин и женщин в России было почти одинаковым: 49,7% и 50,3%. В 1926 г. мужчин было на 5 млн. меньше, чем женщин. Половое неравновесие будет увеличиваться в дальнейшие годы (в 1959 г. женщин было на 20 млн. больше, в 1981 г. - на 17,5 млн.), во многом определяя характер советской семьи, нравственности, отношений между полами.

Революционные идеи, упав на благоприятную почву встречали - прежде всего в деревне - сопротивление. Их распространению мешали религия, вековые обычаи, экономический уклад. Война против религии ведется с помощью административных методов - ударов по церкви и идеологического наступления на "старый быт". Административные методы - закрытие храмов, аресты и казни священнослужителей, организация раскола в церкви - позволяли властям надеяться на положительные результаты в будущем. Идеологическая работа должна была дать немедленный результат - изменить образ жизни миллионов граждан советской республики. Троцкий, активно интересовавшийся "новым бытом", отмечает, что "образ жизни гораздо консервативнее экономики" и поэтому "в области семейных отношений мы всё еще, так сказать, находимся в 1920/21 гг., а не в 1923 г."94 Признавая большую сопротивляемость "быта" по сравнению с экономикой, которую очень легко было национализировать, народный комиссар по военным и морским делам, тем не менее измеряет изменения в образе жизни месяцами, в худшем случае - годом-двумя. В 1923 г. он сетует, что "быт" все еще - в 1920-1921 гг.

Рабочая власть - по словам Троцкого - "объяснила гражданам, что они имеют право рождаться, вступать в брак и умирать, не пользуясь магическими жестами и песнопениями людей в сутанах или других священных одеждах".95 Но сам Троцкий отлично понимал, что недостаточно "дать право" обходиться без религии: необходимо либо заставить, либо убедить перестать верить. Кампания по убеждению включала создание "атеистического эрзаца" религии. Ленин верил, что театр сможет заменить религию. Троцкий предлагал конкретные меры по использованию театра в антирелигиозной пропаганде. В книге о "новом быте" он с гордостью сообщает, что "рабочее государство имеет свои праздники, свои парады, свои символические спектакли, свою театральность".96

Первым шагом на пути к созданию "коммунистической обрядности" было использование религиозных обрядов: организуются "красные" крестины, "красные" свадьбы, "красные" пасхи и т. д. Широко пропагандируется замена имен на новые, которая должна была сигнализировать новое рождение в новом мире. В ЗАГСах вывешиваются рекомендательные списки имен для новорожденных, не имеющие ничего общего с религиозным календарем. В городе Иваново, например, рекомендовалось назвать новорожденную дочку: Атлантидой, Индустрией, Изидой, Травиатой, новорожденного мальчика: Изумрудом, Гением, Сингапуром.97 Троцкий одобрительно говорит о популярности таких имен, как Октябрина, Нинель (Ленин наоборот), РЭМ (Революция, Энергия, Мир) .98

Разрушение "старой" семьи, "старого" быта, который ассоциировался прежде всего с "религиозной отрыжкой" во всех ее видах, шло под лозунгом "новой морали". Молодой пролетарий, ставший студентом, размышляет: "Под гневный, инстинктивно найденный массами закон - в вузе подвели фундамент: "нравственно все, что служит мировой революции, а безнравственно все, что служит распылению рядов пролетариата, его дезорганизации и слабости..."Этот сжатый, как выстрел, закон открывал глаза, как душу, на все, что произошло в революции, на самого себя, на свое место в новой, строящейся жизни".99 Так размышляет литературный персонаж. Теоретик новой нравственности, в книге, рассчитанной на молодежь, объявляет: "старая нравственность умерла, разлагается, гниет". Главный признак новой нравственности - ее относительность. "Не укради" - заповедь "эксплуататорской" Библии, заменена великолепной "этической формулой товарища Ленина: "грабь награбленное"."100 Но это не значит, объясняет моралист, что "бандит, нападающий на гражданина, хотя бы и нэпмана, и присваивающий его имущество, тоже поступает этично". Этично, нравственно "только такое "укради", которое содействует благу пролетарского коллектива".101 Точно так же следует отвергнуть, например, заповедь "чти отца": "Пролетариат рекомендует почитать лишь такого отца, который стоит на революционно-пролетарской точке зрения, который воспитывает детей своих в духе верности пролетарской борьбе..." Заповедь "не прелюбы сотвори" не имеет места в рамках пролетарской этики, не потому, что грешно изменять мужу либо жене, а потому, что "поиски нового полового партнера" являются "очень сложной заботой", отнимают слишком много времени, энергии, представляют собой "грабеж... творчески классовых сил".102

Александр Воронский, один из организаторов советской литературы, влиятельнейший литературный критик, объясняя вред запрещенного цензурой романа Мы, ставил вопросы: "Можно ли принять и оправдать убийство связанного человека? Можно ли прибегать к шпионажу?" И отвечал: "Можно и должно..."103 А. Воронский приводил неопровержимый аргумент: "Мы, коммунисты... должны жить теперь как фанатики... В великой социальной борьбе нужно быть фанатиками. Это значит: подавить беспощадно все, что идет от маленького зверушечьего сердца, от личного, ибо временно оно вредит, мешает борьбе, мешает победе".104

Вопросы семьи, половой свободы, новой морали, борьбы со старым бытом вызывают в 20-е годы дискуссии, высказываются различные взгляды относительно тактики. Многие из этих взглядов полвека спустя удивляют своей откровенностью, открытым выражением взглядов, которые позднее будут излагаться лишь в закодированном виде. Все теоретики и практики социалистического строительства, а следовательно строительства нового человека, согласны с необходимостью регулирования государством интимной жизни граждан. Ни для кого из них нет сомнения, что государство должно определять все стороны жизни. В 20-е годы первый удар, нанесенный по семье, морали, быту, начинает процесс, об итогах которого убедительно говорит 60 лет спустя учебник "научного коммунизма": "Социалистический быт в корне отличается от быта буржуазного, где он выступает частным делом каждого. В условиях социализма забота об устройстве быта человека, о росте его духовных запросов, разумной организации его отдыха возводятся в ранг государственной политики".105 Поскольку учебник определяет быт как "непроизводственную сферу человеческого бытия, которая связана с удовлетворением материальных и духовных потребностей людей (в пище, жилище, одежде, коммунальном обслуживании, лечении, отдыхе, в умственном, культурном обслуживании) ",106 очевидно, что "в ранг государственной политики" возведена вся жизнь человека, ибо "производственная сфера", область трудовой деятельности также находится целиком в руках государства. Человек становится тоталитарным человеком - вся его деятельность определяется государством.

Шок революции, послереволюционное наступление на частную жизнь граждан дало результаты. Семья, - констатировал Троцкий, - расшаталась.107 Решающий удар был ей нанесен в начале 30-х гг. - во время коллективизации. Ликвидация индивидуальных крестьянских хозяйств вела к разрушению "буржуазной" семьи.

Коллективизация, которую Сталин очень точно назвал "великим переломом", была тотальной войной против всего населения страны, в первую очередь против крестьянства, сохранявшего через десять лет после революции некоторую независимость от государства. Война велась на широком фронте с использованием административных, законодательных и идеологических инструментов. Семья и мораль находились среди важнейших объектов наступления. По официальным данным, в 1931-32 гг. "было раскулачено и выслано в северные и восточные районы Союза 240.757 кулацких семей".108 Даже эта голословная цифра, при расшифровке, демонстрирует характер войны. В России крестьянские семьи, как правило, были многодетными, с 4-8 детьми. Семьи высылались "на север и восток", т. е. в Сибирь и Казахстан, целиком, включая отделившихся взрослых детей с их потомством. Средняя семья, таким образом, насчитывала двух стариков, шесть их взрослых детей с мужьями и женами, по четыре ребенка у каждой пары - всего 38 человек. Высылка в "отдаленные края" касалась части "раскулаченных", других выселяли из деревни, где они родились и прожили всю жизнь. Наконец, физическому истреблению подверглась никогда официально не объявленная цифра "кулаков". По подсчетам историков и демографов, она не менее 15 млн.

Борьба с "кулаками" выполняла важную воспитательную функцию. Первый секретарь ЦК комсомола С. Павлов, в разгар разоблачения "культа личности", сообщил, что в 30-е годы Сталин дал указания комсомолу: "На первый план выдвигалось, и это черным по белому записано, что первейшей задачей всей воспитательной работы комсомола является высматривание и распознавание врага, которого нужно потом убирать только насильственными методами экономического воздействия, организационно-политической изоляции и методами физического истребления".109

В ходе первого, послереволюционного, наступления на семью использовались для разрушения личностных, интимных отношений - женщины и молодежь. В ходе второго наступления основным инструментом становится - как подтверждает С. Павлов - молодежь. Роберт Конквест, анализируя цели "большого террора", приходит к выводу, что "разрушение семейных связей было осознанной целью Сталина... Сталин считал, что хорошему молодому коммунисту нужна не политическая подготовка, а качества энтузиаста-стукача".110 К этому необходимо лишь добавить, что воспитание энтузиаста-стукача и было политической подготовкой.

Первая половина 30-х годов - время крестьянского геноцида, было, одновременно и неизбежно, временем морального растления общества. В основе плана окончательной деморализации лежало воспитание ненависти к врагу и превращение доноса в высшую советскую добродетель.

Вскоре после вступления на престол Александр Второй получил тщательно разработанный отставным офицером и бывшим агентом Третьего отделения Липранди проект подготовки шпионов. Липранди указывал на необходимость начать работу в самом юном возрасте - с гимназии: обратить внимание на гимназистов, которые доносят на товарищей, поощрять их, помогать им после вступления в университет, а после окончания учебы брать - как опытных и образованных агентов - в полицию. Александр Второй отверг проект.111 В период коллективизации робкая идея отставного шпиона, неприемлемая в России второй половины девятнадцатого века, не только стала плотью, но приобрела чудовищные, невообразимые раньше размеры.

Комсомольский вождь А. Косарев, ликвидированный Сталиным в 1938 г. за увлечение "политической подготовкой молодежи", в 1932 г. объявил: "У нас нет общечеловеческой морали".112 Ненависть становится лозунгом дня, ненависть воспитываемая с самого младшего возраста. 13 февраля 1932 детская газета Дружные ребята меняет название на Колхозные ребята. Редакция объясняла перемену желанием детей: "Дружные - плохое название... Ведь мы не дружим с кулаками". Один из руководителей пионерской организации заявляет, что основная задача юных пионеров - "воспитать ненависть".113 Пионерская правда публикует стихи Поэма о ненависти.

Ненависть, направленная на "врагов", обращается на тех, кто находится рядом с детьми: на родственников, членов семьи, друзей и знакомых. Первой заповедью становится - разоблачение врага. Максим Горький, сыгравший решающую роль в растлении общества в 30-е годы, формулирует закон новой нравственности: "...Если "кровный" родственник является врагом народа, так он уже не родственник, а просто - враг и нет больше никаких причин щадить его".114

Донос - в первую очередь на бывших "кровных" родственников - становится долгом и добродетелью. Первым образчиком стало письмо сына одного из обвиняемых по делу о "вредительской" организации инженеров и техников, работавших в угольной промышленности. "Шахтинское дело", как оно популярно называлось, слушалось летом 1928 г. Во время процесса Правда опубликовала письмо, озаглавленное: "Сын Андрея Колодуба требует сурового наказания для отца-вредителя". В письме говорилось: "Являясь сыном одного из заговорщиков, Андрея Колодуба, и в то же время будучи комсомольцем... я не могу спокойно отнестись к предательской деятельности моего отца... Зная отца как матерого врага и ненавистника рабочих, присоединяю свой голос к требованию всех трудящихся жестоко наказать контрреволюционеров... Считая позорным носить дальше фамилию Колодуба, я меняю ее на фамилию Шахтин".115

Натравливание детей на взрослых, воспитание доносчиков становится важным элементом коллективизации. В кампании участвуют виднейшие партийные авторитеты. Н. Крупская советует: "Поглядите, ребята, кругом себя. Вы увидите, как много еще старых собственнических пережитков. Хорошо будет, если вы их будете обсуждать и записывать".'16 Народный комиссар просвещения А. Бубнов издает приказ, разрешающий школе отдавать под суд родителей, которые "нерадиво относятся к детям": ребенок доносит учителю, что недоволен отцом или матерью, школа передает дело в суд.117 Впрочем, открывается охота и на учителей Редактор Пионерской правды, излагая основы деятельности "деткоров", детских корреспондентов, писал: "Это значит, следить за учителем, быть зорким в борьбе за качество преподавания в классе".118 16 марта 1934 г. Пионерская правда опубликовала образец доноса: письмо "деткорки" Оли Балыкиной. Письмо занимало треть полосы газеты и начиналось: "В Спасск. В ОГПУ". В числе обнаруженных "врагов" был и отец девочки.

Моделью поведения в семье, идеальным героем советских детей, становится Павлик Морозов, мальчик донесший на отца, который был арестован и расстрелян. Родственники убили мальчика. Трагедия, случившаяся в сентябре 1932 г. в глухой уральской деревне, была использована пропагандой для фабрикации легенды о ребенке, предпочевшем духовное родство (с Партией) кровному (с отцом).

За исключением факта убийства Павлика и его брата Феди - все было состряпано в деле, которое закончилось массовыми расстрелами "кулаков".119 Один из активных деятелей "культурной революции" в Китае, организованной по советскому образцу, говорил: "Герой - это продукт партийного руководства, горячей помощи масс и труда писателя".120 Именно таким образом был сотворен "герой Павлик Морозов", только вместо "горячей помощи масс" были использованы работники ОГПУ. Особенностью .дела" героя-доносчика было изображение семьи, как террористической организации, разоблаченной благодаря присутствию в ней "верного сына партии". Мальчик написал донос на отца, который пошел под суд. Павлик и его брат были убиты. Дед и дяди мальчиков, обвиненные в убийстве, после "обработки" в тюрьме - признались и были приговорены к расстрелу. Бабушка - арестована и отправлена в лагерь. Только мать была оставлена "хранить" память о герое. Вторая особенность .дела" - роль писателей в создании мифологии доноса. Руководство кампанией взял на себя лично Горький. Он активно добивается установки памятника Павлу Морозову (Горький всегда уважительно называет мальчика полным именем, Павел - М.Г.), он автор нового морального закона - родство по духу значительно выше родства по крови, он пропагандирует широчайшее распространение "примера". Не ограничиваясь общими указаниями, писатель-гуманист предлагает конкретные действия: "Пионерам следует заняться также и по тем специфическим условиям, которые вызвали недавно довольно суровый декрет".121 Горький имеет в виду закон об "усилении борьбы с хищением социалистической собственности" от 7.8.1932, предусматривавший как наказание смертную казнь, либо, при наличии смягчающих обстоятельств, 10 лет лагеря. Великий писатель, властитель дум, требует, чтобы пионеры занялись охотой на "расхитителей", прежде всего на родителей.

Кампания приносит результаты. На первом съезде писателей, пионеры, пришедшие приветствовать "инженеров человеческих душ", с гордостью объявили, что "у нас тысячи таких, как Павлик".122 Потом начинают говорить о "миллионах" Павликов.

Дети, молодежь используются как эффективнейший инструмент разрушения семьи. Через них государство становится членом каждой семьи. Важнейшую роль в воспитании "государственных" детей играет литература. Значение литературы (и всех, связанных с ней областей культуры) в деле обработки ребенка подчеркивается в специальном постановлении Совнаркома и ЦК ВКП (б) об "усилении контроля за детской литературой".123

Один из самых распространенных лозунгов первой половины 20-х годов гласил: "Разрушая семейный очаг, мы тем самым наносим последний удар буржуазному строю". Коллективизация была последним ударом по последнему не полностью зависимому от государства классу - крестьянству и одновременно - ударом по "старой" семье, существовавшей без государственного "присутствия".

Во второй половине 30-х годов начинается "укрепление" семьи: новые законы ограничивают свободу развода, запрещаются аборты; утверждается новая советская нравственность, не уступающая пуританской строгостью нравственности викторианской Англии. Советские историки советской семьи объясняют изменение политики тем, что "... в сознании масс все более крепло нетерпимое отношение к распущенности в брачных отношениях".124 Историк-эмигрант проф. Курганов полагает, что партия учитывала "раздражение и крайнюю степень недовольства в народе" политикой направленной на "расшатывание семейных устоев".125 Советская история убедительно свидетельствует, что партия учитывает только то и только тогда, когда видит в этом выгоду для себя.

Партия начинает новую семейную политику в тот момент когда становится очевидным, что появилась уже советская семья - ячейка советского государства. Вильгельм Рейх, мечтавший о теории, объединяющей марксизм и фрейдизм, внимательно исследовавший связь социально-экономической и сексуальной структуры общества, анализируя нацистскую Германию и Советский Союз 30-х годов, пришел к выводу, что "авторитарное государство чрезвычайно заинтересовано в авторитарной семье: она превращается в фабрику, моделирующую государственную структуру и идеологию".126 Ошибка немецкого сексолога заключалась только в том, что он считал Советский Союз 20-х годов демократическим государством, поскольку там существовала сексуальная свобода. Он не видел целенаправленности послеоктябрьской сексуальной революции. Но формула Рейха: "авторитарное государство необходимо нуждается в авторитарной семье" нашла свое полное подтверждение в официальных советских текстах: "Страна достигла решающих успехов в деле строительства социализма... В этих условиях появилась возможность и необходимость во весь рост поставить и вопрос дальнейшего укрепления семьи, как ячейки, которая выполняет полезные общественные функции".127

Ханжеское целомудрие становится законом советской жизни. В 1926 г. американский актер Уил Роджерс, приехав в Москву, был поражен, обнаружив, что мужчины и женщины купаются в Москва-реке нагишом. Свою книгу о поездке он так и назвал: В России нет купальных костюмов.128 В 1926 г. они еще были, но одновременно существовала еще свобода нравов, которая десять лет спустя рассматривается как государственное преступление.

Меняется отношение к любви. Интимные отношения между мужчиной и женщиной отходят на далекий задний план, уступают место интимным отношениям между человеком и Вождем, человеком и Родиной. Выражение любви к Сталину приобретает чувственный, эротический характер. "Я пишу книги, - изливает свои чувства Александр Авдеенко, - я писатель... Все это благодаря тебе, великий воспитатель Сталин... Я люблю девушку новой любовью, я продолжаю себя в детях... все это благодаря тебе... И когда женщина, которую я люблю, даст мне ребенка, первое слово, которое он произнесет, будет: Сталин..."129 От Уинстона Смита, героя 1984, в конечном счете требуют только одного: чтобы он сменил объект любви, чтобы он предал любимую женщину и полюбил Большого брата. За четверть века до Орвелла Замятин изобразил эту ситуацию в романе Мы: герой предает любимую женщину и начинает любить Благодетеля.

Сталин был воплощением Родины, Родина была воплощением Сталина. Неудивительно поэтому, что "советский патриотизм" пробуждает те же эротические чувства, что и Вождь: "Советский патриотизм - это пламенное чувство безграничной любви, безоговорочной преданности к родной стране, глубочайшей ответственности за ее судьбу, за ее оборону - рождается в глубочайших недрах нашего народа... В нашей стране, советский патриотизм пылает могучим пламенем. Он движет вперед жизнь. Он греет моторы наших боевых танков, наших тяжелых бомбардировщиков, наших крейсеров, заряжает наши орудия..."130

Вильгельм Рейх, отметивший, что подобные чувства не имеют ничего общего с естественной любовью к родной стране, сравнил их с эрекцией импотента, возбужденного специальными средствами.131 Рядом с пламенными и политически правильными чувствами к объектам, назначенным государством, не остается места для естественных чувств. Советская литература активно участвует в "разоблачении" личных отношений, любви, как индивидуалистических чувств, отрывающих человека от работы и коллектива. Моделью советского положительного героя становится Павлик Корчагин, парализованный импотент, живущий только любовью к коммунизму и партии.

В статье Владимира Померанцева Об искренности в литературе,131 первой ласточке оттепели, советская литература упрекалась в лживости, в частности, из-за ее отношения к любви как чувству подчиненному работе на благо государства. Повесть И. Оренбурга Оттепель,133 давшая название эпохе, произвела огромное впечатление на читателей, ибо была повестью о любви, рассказывала о запретном до сих пор сюжете. С безошибочной интуицией великого писателя Владимир Набоков выбрал два - из бесчисленного ряда - примера советской эротики. Первый из романа классика советской литературы Федора Гладкова Энергия (1932 - 38): "Молодой рабочий Иван схватил дрель. Едва он коснулся поверхности металла, как взволновался и дрожь возбуждения прошла по его телу. Оглушающий шум дрели отбросил от него Соню. Потом она положила руку ему на плечо и коснулась завитка волос за ухом... Молодых людей как бы пронзил в одно и то же мгновение электрический удар. Иван глубоко вздохнул и еще крепче сжал в руках инструмент". Второй отрывок из повести Сергея Антонова Большое сердце (1957) : "Ольга молчала. - Эх! - вскричал Владимир. - Почему ты не можешь любить меня так, как я тебя люблю. - Я люблю мою родину - ответила она. - Но я тоже - воскликнул он. - Но еще я люблю... - начала Ольга, освобождаясь из объятий молодого человека. - Что? - спросил он. - Ольга подняла на него прозрачные голубые глаза и быстро ответила: партию".134

Советские люди продолжали влюбляться, вступать в брак, плодить детей. Многим казалось, что семья остается единственным убежищем человека. Но государство уже проникло в семью, стало ее полноправным членом, более того - начало диктовать нормы поведения, определять характер отношений, давать поручения, назначать задачи. Антон Макаренко в Книге для родителей называет главным отличием советской семьи от буржуазной "характер родительской власти": "Наш отец и наша мать уполномочены обществом воспитать будущего гражданина нашего отечества, они отвечают перед обществом".135 Родители превращаются в функционеров, выполняющих волю "общества".

В 1937 г., когда была опубликована Книга для родителей, террор в стране достиг высшей точки, общество было раздроблено, атомизировано. Государство приступило к формированию из песчинок, атомов, нового организма - советского коллектива, подменившего общество. Миллионы арестованных оставляли за собой дома, "на свободе" десятки миллионов членов семей, заклейменных "родственников врагов народа". В 1934 г. в уголовный кодекс вводится понятие "ЧС" - член семьи изменника родине, который подлежит наказанию136 только за родство с врагом. Поскольку "врагом" мог быть каждый, возможность влюбиться во "врага" или в родственника "врага", вступить в брак с "подозрительным", потенциально опасным, угрожали каждому и каждой. Введение паспортов для городских жителей закрепостило деревенских жителей - колхозников, не имевших паспортов и права жить в городе. Возможности браков между городскими и сельскими жителями резко сократились. Возникли непреодолимые, либо преодолимые с огромным трудом, препятствия, на пути браков между обитателями разных городов, поскольку разрешение на переезд из города в город, отмечаемое в паспорте, строго ограничивалось.

В дореволюционной России, как во всех странах мира, классовые, сословные различия, барьеры были очевидны, как очевидны были возможности или невозможности их преодоления. В первые послереволюционные годы легко различимой была линия отделявшая пролетариат - "класс-гегемон" от "бывших", "лишенцев". В 30-е годы государство обрело власть называть врага. Потенциальным врагом был каждый.

Рождается советский быт - мир, в котором живет советская семья. Советский человек знает, что - как писал А. Твардовский - "В ущерб любви к отцу народов - любая прочая любовь".137 Он знает, что арест даже дальнего родственника, не говоря о члене семьи, грозит ему, его родственникам, неисчислимыми бедами. Одновременно он знает, что "жить стало лучше, жить стало веселей": об этом сказал Отец-Сталин.

В 1944 г., когда очевидность победы над Германией не вызывала больше сомнений, Сталин подводит итоги войны на семейном фронте. Утверждается новый кодекс о семье и браке, выражающий уверенность в победе советской семьи и доверие вождя к этой семье, как носительнице воли партии и государства. Все "свободы", сохранявшиеся от периода борьбы с буржуазной семьей, ликвидируются: отменяется развод, усиливается наказание за аборты, вводится понятие "незаконнорожденного ребенка", запрещаются браки с иностранцами. Новый кодекс узаконивает новую иерархию -утверждает принципиальное неравенство между мужчиной и женщиной. Сохраняется, естественно, право женщины выполнять все самые тяжелые и неприятные работы, но незамужняя женщина теряет право требовать алименты, теряет право вписать в документ родившегося ребенка имя отца, если он не состоял с ней в браке, она получает особое обозначение - "мать-одиночка".

Ограничение прав женщин осуществляется в условиях резкого падения числа мужчин, вызванного чудовищным кровопусканием войны. Согласно первой послевоенной переписи, в результате войны 15 млн. женщин либо потеряли мужей, либо не смогли найти мужа. Александр Довженко в фильме Поэма о море рассказывает об этом: "Не надо мне дворца, - говорит с тоской молодая женщина Христина. - Ни кресел мягких, ни картин. Ничего не надо. - Почему? - Я жинка молодая. - А что тебе надо? - Не знаете? Могу при всех сказать... - Чоловика! - послышался голос пожилой колхозницы. Трудно спать ей без живого тела".

Государство нуждается в возмещении человеческих потерь, но в то же время "проявляет заботу об укреплении советской семьи". Мужчинам дается возможность безнаказанно иметь внебрачных детей, для женщин это сопряжено с чувством вины, незаконного поведения, осуждаемого "коллективом".

Сталинский кодекс был после смерти Отца народов постепенно смягчен: разрешены аборты, значительно облегчено расторжение брака при согласии обоих супругов, не употребляется понятие "незаконнорожденный ребенок". Советская семья приняла свою окончательную форму.

Изменения, происшедшие во внутрисемейных отношениях и в отношениях между семьей и государством, связаны с тем, что государство ощущает себя полноправным членом всех советских семей. Некоторые историки говорят о том, что в послесталинское время, в особенности в 60-70-е годы, семья в Советском Союзе превратилась для многих в крепость, в место, куда можно скрыться от тоталитарного государства. Если согласиться с образом семьи-крепости, то придется дополнить его: это крепость, которая закрыла ворота уже после того, как в нее проникло государство. Свидетельство изменений, происшедших в последние десятилетия, это изменение отношения к Павлику Морозову. Он по-прежнему остается героем, моделью. Но сегодня от "Павликов Морозовых" не требуют доноса на членов своей семьи, а всего лишь на "чужих". Стремление правящего слоя передать "по наследству" привилегированное положение в стране, выражается в нежелании воспитывать доносчиков на собственных родителей. Известно, зато, немало случаев доносов старших на младших.

Все главные особенности советской семьи сталинского времени сохранились и в 80-е годы. Социалистическая семья провозглашена "семьей высшего типа",138 наиболее "прогрессивной".139 Она - официально - представляет собой "коллектив". Изданный для массового читателя Словарь - справочник о браке и семье категоричен: "Член семьи - участник семейного коллектива".140 Как и в каждом другом советском коллективе (например, в "трудовом коллективе") , высшей инстанцией является партия. Баллада А. Галича Красный треугольник, рассказывающая о том, как общее собрание, после вопроса "Свободу Африке", рассматривает "дело" об измене мужа жене и как окончательное решение принимается секретарем райкома партии, точно отражает реальность: уверенность партии в ее праве решать все вопросы, в том числе самые интимные, согласие с этим значительного числа советских граждан. "Трудные семьи у нас на учете, - заявляет в документальном фильме Путь к людям секретарь Перовского райкома КПСС, - они нам все известны".141 "Трудные семьи" - те, в которых имеются личные проблемы, конфликты, споры. Обращение в партийный комитет за помощью, советом, решением - повседневная практика. После того, как Правда опубликовала письмо женщины с вопросом: "Так обязана ли партийная организация интересоваться" личной жизнью - хороший ли он отец, заботливый ли муж?142 поток писем хлынул в редакцию - все единодушно считали, что "двух мнений быть не может".143 Рецензент фильма Влюблен по собственному желанию считает, что авторы поставили важный вопрос: "Можно или нельзя управлять таким традиционно неуправляемым чувством как любовь?" И приходит к выводу, что фильм, анализируя "вопрос как в практическом, так, пожалуй, и в научном плане", доказывает: управлять можно. И нужно.144

Формирование "советского человека" дело нелегкое -любовь "по собственному желанию" еще не изжила себя и продолжает свое шествие по Советскому Союзу. Но стремление контролировать всего человека не ограничивается желаниями и лозунгами. Рамки советского быта создают условия, позволяющие государству вмешиваться в семейную и интимную жизнь граждан.

Равноправие полов, одно из немногих "завоеваний" Октября, которых никто не оспаривает, привело к одному из самых поразительных парадоксов советской системы. Основную тяжесть жизни в СССР несут женщины, не имеющие практически никакого голоса в решении вопросов, их касающихся. В начале 80-х годов больше половины рабочего класса страны составляли женщины, профессиональное образование в 1980 г. имело 59% женщин и только 41% мужчин. Женщины выполняют наиболее тяжелые физические работы. Во время визита Ю. Андропова одна из работниц московского станкостроительного завода рассказала Генеральному секретарю ЦК, что в ее цехе работают в основном женщины. "Мужчины не очень-то идут к нам работать," - объяснила она. На вопрос Андропова "почему?", работница ответила: "Им кажется, у нас очень тяжело, поскольку производство вредное, и они себя берегут". Отделочный цех, о котором говорила работница, использует вредные лако-краски, а шлифовальные машинки "весят два килограмма и при работе вибрируют так, что всего человека сотрясает". Типичные женские профессии - текстильщицы, уборщицы, колхозницы, но также - учителя, врачи, специальности малопрестижные и малооплачиваемые. Все административные должности - как в городе, так и в деревне, - не говоря о руководящих постах в партии, правительстве, экономике, женщинам практически недоступны.

"Наши женщины страдают от равенства", - объяснила анонимная москвичка шведским журналисткам, интересовавшимся положением советских женщин.146 Страдания вызваны прежде всего тем, что в дополнение к профессиональному труду советская женщина обязана выполнять все домашние обязанности. По подсчетам специалистов, рациональная величина затрат на домашний труд должна составлять не более 12,5 часов в неделю. По официальным данным, фактические затраты в Советском Союзе более чем в три раза выше.147 Советские экономисты пришли к выводу, что на домашнее хозяйство "мы тратим 275 млрд. часов в год - больше, чем на общественное (на него идет около 240 млрд.) ". Автор статьи, в которой приводятся цифры - мужчина. Поэтому, он считает необходимым добавить: "львиная доля этого труда лежит на женских плечах..."148 Приводимые данные - 1984 г. В 1979 г. - на бытовые работы тратилось 180 млрд. человеко-часов.149 Прогресс не вызывает сомнений. "Домашнее хозяйство", о котором говорит статистика, - это покупка товаров, которых нет в магазинах, приготовление пищи, стирка, уборка. Планы улучшения "бытового обслуживания" предусматривают возможность "сокращения времени на домашнее хозяйство" на 8,5-9 млрд. часов в год.150 Ничтожность этой "запланированной" цифры говорит сама за себя.

Государство определяет характер семейной жизни, планируя жилищное хозяйство. Несмотря на улучшение положения по сравнению со сталинским временем, даже советская печать не скрывает, что "для многих жилищная проблема остается еще очень острой".151 Это связано в частности с сокращением жилищного строительства в последние годы: "за два года текущей пятилетки введено в эксплуатацию почти на 13 млн. м2 жилья меньше, чем планировалось".152 Главное, однако, в том, что по-прежнему государство планирует жилищную программу не в комнатах, а в квадратных метрах. Новый жилищный кодекс СССР 1983 г. повысил максимальный размер жилой площади на человека с 9 до 12 м2, но минимальная норма, например, в Краснодарском крае 6 м2.153 Это значит, что семья из 3-4 человек, состоящая из 2-3 поколений, вынуждена жить - в лучшем случае - в 2 комнатах. По официальным данным, жилищное строительство в последнее десятилетие сокращается. Это значит, что в нынешнем столетии не будет выполнено старое обещание дать каждому члену семьи отдельную комнату, а каждой семье - отдельную квартиру. Причем обещание было дано городским жителям - в колхозной деревне нет даже понятия "отдельная комната".

Предельная иерархизация советской системы привела к созданию настоящих каст, строго ограничивающих "смешанные" браки. Новая советская "знать" не смешивается с плебсом. Все реже становятся возможными - из-за социальных барьеров - браки между рабочими и "образованными", между колхозниками и городскими жителями.

Государство определяет характер семейной жизни, определяя нормы половой морали, строго регулируя сексуальное воспитание. Е. Замятин представил в романе Мы Единое государство, в котором половая проблема была решена введением "Lex sexualis": "Всякий из нумеров имеет право - как на сексуальный продукт - на любой нумер".154 Советский Союз не достиг еще уровня Единого государства. Тем не менее, условия материальной жизни, разрушающие семью, продолжающееся несоответствие числа мужчин и женщин (в 1979 г. на 100 мужчин приходилось 115 женщин155) , свобода разводов (на каждую тысячу браков, заключенных в 1981 г., было зарегистрировано 333 развода156), ведут к тому, что учебник научного коммунизма называет "вызреванием и формированием новой моногамии".157 Учебник учитывает, что в 1963 г. один развод приходился на девять браков.158

Легкость нравов сочетается с беспощадным государственным осуждением "безнравственности", "аморальности", под которой понимается все, что связано с половой жизнью. В период "оттепели" объяснялось, будто Сталин виноват в том, что "сокровища античной скульптуры были объявлены порнографией, потому что они не были скрыты от взоров рубашками и штанами".159 Профессор анатомии, эмигрировавший в США, рассказывает, что в московском медицинском институте на экзаменах никогда не задают вопросов о строении половых органов.160 Врач-сексолог М. Штерн был свидетелем обморока советской женщины, увидевшей журнал с фотографиями голых мужчин и женщин.161 В то же время, как свидетельствует современная литература, супружеские измены происходят с необыкновенной легкостью. Не устояла я, - признается жена мужу, узнавшему об измене жены с незнакомцем. - Не устояла... Будто не я была..."162

Более 20 лет боролись врачи и педагоги за введение в школах сексуального воспитания, за публикацию популярных брошюр о половой жизни. В конце 70-х годов были сделаны - без успеха - попытки говорить со школьниками на "стыдливые" темы. Были выпущены брошюры, написанные специалистами. Педагог С. Тылкина в Беседах о любви, рассчитанных на юных читателей, объясняет, что "близкие отношения между юношами и девушками могут помешать учебе". К тому же, утверждает педагог: "Физиологическая сторона играет в любви между мужчиной и женщиной подчиненную роль". Психиатр-сексолог Н. Ходаков в книге Молодым супругам категоричен: "Стремление к получению сексуальных удовольствий и прежде всего к оргазму, не является основным в половой жизни". Кандидат философских наук В. Чертков в брошюре О любви говорит о том, что играет "главную роль": "Половой инстинкт, по Марксу, очеловечен совместным трудом и борьбой мужчины и женщины".163

Присутствие государства в семье распространяется на самые интимные стороны жизни. В 1966 г. А. Косыгин отказался от имени СССР подписать Хартию населения, подготовленную ООН и направленную на улучшение контроля рождаемости. Он объяснял это тем, что деторождение - частное семейное дело, которое не должно быть объектом планирования - государственного или международного.164 Действительной причиной было нежелание оставить планирование семьи мужу и жене, согласиться с тем, что это частное дело. Упорное нежелание организовать производство противозачаточных средств, разрешая аборт, объясняется не техническими трудностями, но желанием контролировать человека. По свидетельству врачей, советская женщина делает в среднем 6-8 абортов в течение жизни. Доступная и дешевая операция, которая делается кюреткой, как в девятнадцатом веке, требует предварительно регистрации в больнице, т. е. контролируется государством.

В феврале 1980 г. в рижской газете появилась рубрика "Знакомства", в которой можно было напечатать объявление о желании познакомиться с одинокой женщиной, одиноким мужчиной. Много лет велись разговоры о создании подобной "службы знакомства". Мешали взгляды "идеологические": в советском обществе, как утверждают социологи, нет причин для одиночества, ибо "нет каких-либо классовых или экономических преград для межличностных отношений".165 В 1970 г., когда Литературная газета впервые провела анкету среди читателей - 20% высказались против подобного способа знакомства, как неморального. Через семь лет - против высказался лишь один процент. Первые же анкеты с вопросом: "чувствуете ли вы себя одиноким (ой) ?" принесли неожиданный ответ: 35% мужчин и 43% женщин ответили: "да".166 В советской литературе описываются примеры трагического одиночества советских людей, в том числе и - в семье. Писатели-мужчины возлагают вину на женщин. Василий Шукшин, один из талантливейших советских писателей 60-х годов, обвинял женщин в излишней привязанности к земным благам, к вещам, в том, что они связывают мужчину, отнимая даже ту свободу, которая остается в рамках государственного контроля. Павел Нилин (Дурь), Владимир Войнович (Путем взаимной переписки) дополняют женский образ Шукшина живописными чертами, убедительно свидетельствующими о полной несовместимости женщины и мужчины в советской семье. Женщина - хранительница домашнего очага становится в представлении мужчины олицетворением цепей, которые он вынужден нести. Не имея отваги бунтовать против государства, он воюет с женой.

Самиздатовские женские журналы, появившиеся в конце 70-х годов, принесли свидетельства о трагическом положении советской женщины. Через шесть десятилетий после праздника "освобождения", "равноправия", "свободной любви", женщины свидетельствовали о реальности. О кошмарных условиях, в которых происходят роды, об унижениях, связанных с получением необходимых бумаг для аборта, о самой операции без анестезии ("одновременно абортируются по две, а то и шесть женщин в одной операционной. Кресла расположены так, что женщины могут видеть все, что происходит напротив"167), о яслях, в которых разворовывают пищу, предназначенную детям,168 о пособии размером в 5 рублей в месяц, выдаваемом - после множества формальностей и унижений - на содержание внебрачного ребенка.169 Составители самиздатовских журналов, авторы статей в них, возлагают вину на мужчин, на патриархат, который "выродился в фаллократию".170 Они дают объяснение, какое дают западные феминистки, борющиеся за свои права в демократических странах.

Значительно более убедительное объяснение положения женщины в СССР, причин войны между полами, можно найти в повести Валентины Ермолаевой Мужские прогулки. Советская писательница может рассказывать о тяжелом положении женщины только намеками. Она описывает женщин, выносящих тяжесть системы, но страдающих прежде всего потому, что они не получают от мужчин ничего: ни помощи, ни участия, нежности, любви. Валентина Ермолаева объясняет отношение мужчины к женщине советским воспитанием. Тем, что советский мужчина остается ребенком на всю жизнь. "Как может быть внутренне свободным человеком, - говорится в повести, - если с самого детства его учат лишь дисциплине. Дома - нельзя, не трогай, не смей! В садике - Фиалков, подтянись, возьми соседа за руку! Фиалков, ну что ты за человек, опять отстал, что ты там не видел, ну, улица, ну, люди, ну, идут. Все дети как дети, один он глазеет по сторонам! В школе - Фиалков, ты свое воображение дома оставляй, а на уроке слушай, что тебе говорят, и делай, что велят старшие! В институте - Фиалков, вы что, умнее всех? Не задавайте глупых вопросов! У нас коллоквиум, а не вечер вопросов-ответов!"171

А потом советский мужчина, воспитанный в духе подчинения старшим - женится и остается капризным ребенком, вымещающим на жене все обиды, унижения, свою подчиненность. И только государство - партия - остается арбитром, судьей, исповедником.

Советские социологи пришли к выводу, что "наиболее опасным врагом семьи в настоящее время является алкоголизм".172 На этот счет ни у кого в Советском Союзе нет никаких сомнений. Всесоюзная конференция по проблемам коммунистического воспитания сочла необходимым констатировать важный фактор "коммунистического воспитания": "В среднем по СССР каждый десятый рубль советской семьи тратится на спиртные напитки. В деревне же на спиртное идет до 30% всех доходов семьи. Ежегодно 12-15 процентов взрослого населения попадает в медицинские вытрезвители".173 Нет нужды подчеркивать, что это - официальные цифры. Независимые исследования рисуют еще более понурую картину.

Советские социологи отмечают, что "причина алкоголизма окончательно не установлена".174 Несомненно, есть много причин. Но нельзя не обратить внимания на странный феномен: в условиях хронического дефицита всех продуктов и товаров в советских продовольственных магазинах, как в городе, так и в деревне, всюду имеются спиртные напитки. Необходимость выполнения плана при отсутствии других продуктов вынуждает продавать как можно больше всегда наличного алкоголя. Он является, по выражению самиздатовского автора, "товаром номер один".175 В 1972 г. доход от торговли алкоголем составил 19 млрд. рублей, превышая расходы на здравоохранение и социальное обеспечение.176

Татьяна Мамонова, советская феминистка, один из редакторов журнала Женщина в СССР, высланная вместе с двумя другими редакторами из Советского Союза, соглашаясь с тем, что мужчины в СССР пьют, чтобы облегчить существование в условиях советской системы, добавляет, что женщины живут в еще более трудных условиях. Но пьют -меньше.177

Советские условия позволили провести то, что можно назвать биологическим экспериментом. Несмотря на то, что женщины несут несравненно большую тяжесть, чем мужчины, разрыв между продолжительностью жизни мужчины и женщины в Советском Союзе достиг размеров, неизвестных ни одной другой развитой стране: женщины - в 1980 г. - жили на 12 лет больше, чем мужчины.178 Важно отметить, что этот разрыв увеличивается: в 1968-1971 гг. он составлял девять лет.179 Увеличение разрыва продолжительности жизни между женщинами и мужчинами в СССР происходит одновременно с общим сокращением ее средней продолжительности и ростом смертности. По официальным данным, в 1981 г. на 1000 человек приходилось 10,2 умерших,180 в то время как в США - 5,68 умерших.181 Характерная черта советской демографии - снижение рождаемости. Официальное ее объяснение - вина женщин: "Основным фактором снижения рождаемости в СССР послужил рост занятости женщин в общественном производстве, обусловленный предоставлением женщинам равноправия в политической, культурной и экономической областях, повышением их образовательного и культурного уровня".182 Трудно было бы обвинить женщин в резком росте смертности детей: по официальным сведениям, в 1970-75 гг. детская смертность увеличилась на одну треть. Не имея возможности обвинить матерей в смертности детей, не желая дать подлинное объяснение - острый кризис советской медицины, вызванный сокращением ассигнований, идущих на армию и вооружение, - советские руководители приказали прекратить (с 1975 г.) публиковать статистические данные о детской смертности.

Женщины значительно более законопослушны, чем мужчины; несмотря на дополнительную тяжесть домашних работ, они прогуливают гораздо реже, чем мужчины, они гораздо реже меняют место работы. Женщины составляют прочную базу советской системы. Их роль хранительниц домашнего очага, хранительниц остатков моральных ценностей, используется государством для упрочения власти.

Партия настойчиво, упорно, непрерывно твердит о своей обязанности - о своем праве - не спускать глаза с советского гражданина, где бы он ни был, что бы он ни делал. "Всем известно: человек занят на производстве треть своего времени, - пишет в Правде секретарь Крапоткинского райкома партии Москвы. - Остальное время он проводит дома. А чем он там занимается?" Секретарь райкома не согласен с теми, кто считает, что "это личное дело". Он утверждает: "Использование свободного времени, поведение в быту в общественном месте... вопрос общегосударственный требующий самого серьезного внимания партийных, советских, профсоюзных и комсомольских органов".183 Первый секретарь ЦК Белоруссии с гордостью сообщает, что "партийные и комсомольские комитеты, идеологические учреждения" городов и районов республики "стремятся охватить своим влиянием каждый микрорайон, квартал, двор, обеспечить полезное и разумное использование свободного времени, достичь предметного противодействия любым отклонением от норм коммунистической морали".184 Примерно полвека назад гитлеровский министр труда говорил то же самое: "Больше нет отдельных граждан. Время, когда каждый мог делать или не делать то, что ему хотелось, кончилось".185

Герой романа Мы, гражданин Единого государства, обозначенный номером Д-503,с недоумением говорил о прошлом человечества: "А это - разве не абсурд, что государство (оно смело называть себя государством!) могло оставить без всякого контроля сексуальную жизнь. Кто, когда и сколько хотел... Совершенно ненаучно, как звери".18* Советское государство еще не установило полного контроля над сексуальной жизнью граждан, не добилось еще полного контроля семейных отношений, свободного времени. Но не потому, что оно этого не хотело. Сопротивление человеческого материала оказалось более упорным, чем предполагалось на основании точных научных законов, вытекавших из марксистско-ленинского учения. Тем не менее - многое сделано: партия (государство) стала членом семьи.

В. Мифология

... Мифы представляют собой первую форму объяснения вещей и вселенной, объяснение с помощью чувств, а не разума.

Словарь Лярусс

Роль мифов в нацистской идеологии была очевидной для всех. Главный теоретический труд нацизма - наряду с Майн кампф - назывался Миф XX века. Роль мифологии в советской идеологии, место мифа в арсенале инструментов, формирующих советского человека, остаются неизученными. Прежде всего потому, что утвердился миф о "научности" марксизма-ленинизма, о рациональности советской системы, основанной на "познанных законах истории".

Определяя идеологию, как систему единственных ответов на все вопросы, можно назвать советскую идеологию системой, которая дает на все вопросы иррациональные, мифологические ответы. Набор мифов создает вокруг советского человека магическое кольцо, закрывающее все выходы во внешний мир. Более того, создающее представление, что внешнего мира нет. Как выражался Остап Бендер, авантюрист и остроумец, заграница - это миф о загробной жизни.

Миф о загранице представляет ее адом, логовом зверя, готовящегося сожрать "советский мир", - главное, он препятствует увидеть ее такой, какой она есть. Игнацио Силоне в Школе диктаторов вспоминает о миланском философе восемнадцатого века доне Ферранет, который знал, что по Аристотелю есть только две категории: вещи случайные и вещи существенные. Поскольку холера, разразившаяся на севере Италии ни в одну из этих фундаментальных категорий не входила, философ пришел к выводу, что холеры нет. Это не помешало ему заразиться и умереть. Мифология позволяет верить в несуществующее и отрицать реальность. Ирреальность мифа затрудняет его разоблачение с помощью логики и разума. Отвергнув миф о загранице, как аде, естественно прийти к выводу, что она - рай.

Молодой немецкий журналист Клаус Менерт, приехавший в 1932 г. в Советский Союз, восторженно констатировал: "Новый миф родился в России, миф творения мира человеком. В начале был хаос, капитализм... Потом пришли Маркс, Ленин и красный Октябрь. Хаос был преодолен в ходе ожесточенной борьбы, которую вел, ценой неисчислимых жертв, избранный русский пролетариат против внутренних и внешних врагов. Теперь Сталин создает в ходе пятилетнего плана порядок, гармонию и всеобщую справедливость, в то время как остальные 5/6 земного шара наказаны за сопротивление коммунистическим медикаментам эпидемией мирового кризиса и бичом безработицы. Народы не познают ни мира, ни счастья до тех пор, пока и у них не засверкает серп и молот". Клаус Менерт констатирует: "Это простой и ясный миф. В нашу эпоху, лишенную веры, жаждущую абсолютных истин, он влечет за собой".187

Немецкий визитер делает тонкое наблюдение. Он замечает, что как и все мифы, советский миф о творении нового мира создает свою этику, "которая вдохновляет миллионы и с каждым годом распространяется все шире". Новая этика не менее проста и ясна, чем породивший ее миф: только в борьбе с остальным миром, который боится и ненавидит нас, мы сможем достичь цели: в этой борьбе не может быть пощады ни врагам, ни своим, если они провинились или ослабли. "Это - заключает Клаус Менерт - этика бойцов".188

Немецкий журналист посетил Советский Союз через 15 лет после "красного Октября", после его визита прошло более 60 лет: миф, который его поразил, остался основой советской мифологической системы, фундаментом советской идеологии. Без изменений сохранилась и этика бойцов за новый мир, завоевателей, обещающих человечеству счастье и мир под знаком серпа и молота. Неизменность главного мифа не означает, что сохранились абсолютно все звенья магического кольца, удерживающего советского человека в раю. Как вымениваются износившиеся, отслужившие части машины, так выменивались на протяжении семи десятилетий устаревшие, отработанные, начавшие мешать мифы.

Впервые в истории человечества производится, длящийся несколько поколений, опыт творения мифов - иррациональных объяснений мира и человека для удовлетворения практических нужд власти и замены их в случае непригодности или устарелости. Возможность этого процесса определяется тотальной властью над всеми инструментами, формирующими сознание человека.

Власть над мифами, право на мифотворчество, дает коммунистической партии могущественное орудие власти над человеком и страной.

Для овладения мифологией партия должна была - как Зевс Хроноса - убить миф революции. Евгений Замятин первым заметил, что победившая революция прежде всего объявляет себя "последней революцией". Только отвергнув возможности каких либо дальнейших изменений, партия, захватившая власть, может приступить к строительству Нового мира. Нового человека. Она отменила время и открыла дверь в Утопию. В сентябре 1934 г. Гитлер подтвердил точность наблюдения Замятина: "Революция принесла нам во всех областях без исключения все, что мы от нее ждали... Другой революции в Германии не будет в ближайшие тысячу лет".189

Миф революции подменяется мифом Государства. В первые послереволюционные годы, когда вожди революции еще верили, что все идет в соответствии с законами истории, открытыми Марксом, отмирание государства изображалось одной из ближайших целей. Вскоре наиболее проницательные из партийных вождей обнаружили неожиданную для них взаимосвязь между государством и партией. В 1923 г. Григорий Зиновьев с грустью вспоминал "первый, военный период нашей революции", когда "взаимоотношение партии и государства было совсем простое и ясное. Восстание организовывала партия. Армию строила партия. Борьбу с разрухой железнодорожного транспорта брала на себя партия. Из продовольственного кризиса выручала партия и т. д. и т. п."190 Все действительно было как нельзя более просто и ясно - партия была государством.

После окончания гражданской войны возникают вопросы, выдвигаются предложения, в частности, чтобы партия ограничилась "своими партийными делами", занималась "агитацией и пропагандой и не претендовала на монопольное политическое руководство Россией".191 Партия категорически отвергает все вопросы, предложения, сомнения. Для всех партийных вождей, несмотря на все междуусобицы, было аксиомой: партии принадлежит власть, партия ее не отдаст никому. В 20-е годы, в период фракционных схваток между партийными лидерами, они осознают, что отмирание государства привело бы к отмиранию партии.

Становится очевидным, что партия паразитирует на теле государства. Следовательно, чем больше государство, тем сильнее партия. Пруссию Фридриха Второго называли армией, имеющей государство. Советская система со дня рождения была партией, обладавшей государством.

Мифологизация государства завершается в середине 30-х годов, когда начинает употребляться также синоним - Родина, когда Государство-Родина приобретает Отца-Сталина. В популярнейшей песне эпохи говорится: "Как невесту Родину мы любим..." Официальное обращение к Сталину звучит: "Любимый Отец!" Во время войны солдаты будут умирать: "За Сталина! За Родину!"

Миф советского государства включил в себя мифы всезнающей и всемогущей Партии; воплощающего ее мудрость и силу бессмертного Вождя; Народа, поднявшегося на высшую ступень развития, "начавшего новую, подлинную историю человечества",192 убежденного в необходимости служить Государству-Партии-Вождю.

Создание мифа Государства позволило остановить историю, прекратить течение времени. Празднование 600-летия битвы на Куликовом поле, где русские впервые победили татар, становится очередным советским юбилеем. "В этой битве, - утверждает поэт-лауреат, - и началось великое княжество Московское, а затем уже и сама Русь-Россия... Сложное, многонациональное государство, которому в далекой исторической перспективе суждено было стать родиной Ленина, первым в мире государством рабочих и крестьян..."193 Автор романа Имя твое позволяет святому Сергию Радонежскому, благославившему в 1380 г. московского князя Дмитрия Донского на битву с татарами, явиться во сне - шесть столетий спустя - секретарю областного комитета партии, подчеркивая мистическую роль КПСС в борьбе за освобождение Родины от татарского ига.194

Правда категорична: "Время не властно над ленинизмом".195 Прекращение истории после захвата партией Ленина власти означает не только то, что - как утверждает популярнейший миф - "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить". Оно означает - бессмертие Вождя партии, выражающее бессмертие Партии. После визита французского президента Миттерана в Москву в июне 1984 г. журналисты описали главу КПСС и советского государства К. Черненко: "Генеральный секретарь советской партии выражается еще довольно понятно, он не всегда вынужден читать монологи, подготовленные заранее, хотя он делает это очень часто даже во время встреч наедине, обмен мнениями иногда возможен. Примем также, что его мозг функционирует нормально..."196 Казалась бы очевидной необходимость замены Вождя, переставшего нормально функционировать. Нет, однако, никакой необходимости заменять мифический персонаж, который существует "вновь и вновь припадая к неиссякаемому, светлому роднику идей Ильича".197 Брежнев нашел замечательную ритуальную формулу мифа бессмертия Вождя: при обмене партийных билетов он вручил билет № 00000001 Ленину В. И. Билет № 2 взял себе.198

Мифический характер Вождя КПСС легитимизирует его власть, которой он может пользоваться в пределах, зависящих от него самого, позволяет ему оставаться на посту полуумершим. Падение Хрущева было результатом кощунственного посягательства на миф Вождя: поведение генерального секретаря было богохульством. И тогда конклав жрецов сверг Верховного жреца, посягнувшего на Миф. Мифический характер власти генерального секретаря объясняет ее неприкосновенность в минуты кризиса. В первые дни после нападения Гитлера на Советский Союз, когда советские войска несли тяжелейшие потери, командование было полностью парализовано, ибо по меньшей мере десять дней Сталин не давал никаких приказов, укрывшись от мира на своей даче. На протяжении нескольких лет болезней Брежнева, Андропова, Черненко, советская политика парализована. Коллективное руководство выражается в том, что члены Политбюро, даже самые влиятельные, имеют право говорить: "Нет". Только импульс генерального секретаря, мифического Вождя, дает возможность сказать: "Да". Для того, чтобы поезд двигался, необходима коллективная работа группы людей - поездной бригады. Однако, если машинист не включит мотор, поезд останется на станции.

Народ - наименее конкретная из мифологем, входящих в миф Государства. Само государство, а также партия, имеют конкретные формы, реальные структуры, которые выполняют мифотворческие функции. Народ структуры не имеет, если не считать государственной границы, замка на дверях рая, по выражению Хрущева, мешающего советскому народу раствориться в человечестве. Определение народа дается экспертами-идеологами, которые решают, кто есть народ, а кто не входит в его состав. Миф народа пришел на смену мифа пролетариата - класса-гегемона. Сталинская конституция 1936 г. ликвидировала миф пролетариата, как господствующего класса, имеющего тем самым неотъемлемые привилегии. Отменив привилегии, предоставив права бывшим лишенцам, сталинская конституция осуществила мечту Шигалева о стране, в которой все равны, ибо все рабы.

В середине 60-х годов входит в употребление термин "всенародное государство" (дословный перевод нацистского "фольксгемайншафт"), родина "новой исторической общности людей - советского народа".199 По определению Политического словаря, общенародное государство "выражает интересы и волю всех трудящихся, всего народа".200 Полувеком раньше Гитлер определял "фольксгемайншафт" как "подлинное сообщество труда, объединение всех интересов, отказ от индивидуального гражданства и создание динамичной объединенной и организованной массы".201

Окончательная ипостась мифа советского государства как "всенародного государства советского народа" идеально выполняет первую функцию мифа - как ее определяет Лярусс - объясняет "вещи и вселенную", не пользуясь разумом. "Всенародное государство" представляет собой высшую форму демократии, "инициатором и главным гарантом" которой является КПСС.202 Советское государство является одновременно "всенародным государством", в котором все народы совершенно равны, но в то же время - русским государством, в котором русский народ является "первым среди равных". Русское представляется как - эссенция советского, как движущая сила "цивилизации социализма", будущего мира. Александр Проханов, автор политических романов, воспевает "бремя русского советского человека", несущего миру коммунизм. Он пишет: "Мир втягивается в социализм, в неизбежный, неотвратимый процесс".203 Это заслуга - прежде всего русских. Они живут трудно, бедно, недоедают. В Смоленской области, в сердце России, через 65 лет после революции, зимой нельзя доехать из одной деревни в другую. Но это потому, что нужно кормить афганцев, строить дороги в Нигерии и Кампучии.204

Советская печать объясняет нехватку товаров, отсутствие дорог, остро ощущаемые в Российской республике, коррупцией, безделием, роскошной жизнью обитателей нерусских республик. В советской печати редко публикуется информация о судебных процессах, о фактах коррупции. В тех случаях, когда печать получает команду огласить факты, речь, как правило, идет о коррупции в кавказских или среднеазиатских республиках, либо о преступлениях, совершенных субъектами с еврейскими фамилиями.

По переписи 1979 г. в Советском Союзе насчитывалась 21 нерусская нация, с населением численностью свыше 1 миллиона; от 42,3 млн. украинцев до 1 млн. эстонцев. Они составляли немногим менее половины населения страны. В нерусских советских республиках ощущение национального угнетения, эксплуатации русскими позволяют объяснять трудности, недостатки, неудовлетворенность положения. В очередной серии анекдотов, родившейся в начале 80-х годов, - после Ленина, армянского радио, Чапаева, - выступают в качестве героев - чукчи. До революции - гласит один из анекдотов - у чукчей было только два чувства: холода и голода, теперь появилось третье - чувство глубокой благодарности. Если сделать героями анекдота русских, то можно сказать, что советская власть подарила им чувство удовлетворения величием державы.

Миф советского государства, окончательного итога тысячелетней русской истории, дает возможности совращения естественных национальных, патриотических чувств, использования их как инструментов формирования советского человека. Прилагаются все усилия, чтобы в сознании русское слилось с советским, антисоветское с антирусским. Русский национализм включается в систему советской идеологии - происходит фагоцитоз национальных чувств их подмена. Или, как выражаются советские идеологи: в условиях развитого социализма происходит "сближение слияние понятий Отечества и государства".205

Национальные чувства, как свидетельствует история минувших семи десятилетий, были, наряду с религией, важнейшими точками опоры, позволявшими сопротивляться наступлению советской идеологии, включению в магический круг советской мифологии. Поэтому велась и ведется ожесточенная война с национализмами нерусских народов, которые не могут быть использованы для мифотворчества, и с теми религиями, которые не позволяют себя фагоцитировать и отказываются служить государству.

Использование русского национализма в системе советской идеологии чревато опасностью ее превращения в национал-социализм. Среди советских идеологов есть немало сторонников такой трансформации, однако, их крепко держат на цепи, хотя иногда цепь удлиняют настолько, что становится возможным публиковать тексты, которые по ненависти к другим народам ни в чем не уступают нацистским.

Для определения "излишеств" в восхвалении русского национализма при определении рамок, ограничивающих возможности пропаганды нацистских идей, используется термин "антиисторизм". Любопытно, что заимствован этот термин у нацистских философов, воевавших с Декартом. который обвинялся в "антиисторической пустоте", рационализме и индивидуализме.206 "Антиисторизмом" объявляется увлечение русским национализмом, которое приводит к забывчивости того факта, что "область национальных отношений ... в такой многонациональной стране как наша - одна из самых сложных а общественной жизни".207 В 1972 г. советский историк, доброжелательно описав многочисленные проявления русского национализма в политической и художественной литературе, напомнил, что в ответ, усиливается "местный национализм": грузины восхваляют свою царицу Тамар, украинский писатель Иван Билык "в стремлении как можно больше прославить мифического киевского князя Богдана Гатило договорился до того, что объявил, будто под этим именем выступал вождь гуннов Атилла", казахи идеализируют руководителя войны с русскими в девятнадцатом веке Кенесары Касымова.208 В 1984 году - под почти идентичным заголовком: "В борьбе с антиисторизмом" - Правда возвращается к теме, вновь и вновь напоминая об опасности "ответной реакции" местных национализмов, о "реваншистах ФРГ, которые выступают с велико-германскими амбициями", о "сионистах, которые видят в евреях, живущих в любой части земного шара, представителей мифической всемирной еврейской нации".209

Важное место в советской мифологии принадлежит мифу монолита, единства. Он - один из главных элементов легитимности советского государства, советского лагеря, мирового коммунистического движения. Основанные на единственно правильной науке - марксизме-ленинизме, познавшие законы исторического процесса государство, лагерь, движение - всегда правы. Каждая трещина в монолите, сомнение в правильности направления, уклон - подрывают основу основ системы. Миф монолита - одна из причин, ограничивающих излишества русского национализма, исповедуемого некоторыми советскими идеологами.

Конфликт между многонациональностью советского государства и мифом монолита-единства преодолевается путем утверждения одновременно концепции "всенародного государства" ("фольксгемайншафт") и "русского народа", как модели, как первого среди равных. В двойственности и противоречивости концепций - угроза монолиту. Необходимость мифа монолита, как формы легитимности власти, объясняет острую напряженность национальных отношений во всех коммунистических странах. Причем не только в многонациональной Югославии или Китае, но также в Польше, где национальные меньшинства составляют ничтожное меньшинство населения, в Болгарии, отрицающей существование македонцев, во Вьетнаме, где ведется борьба с китайцами, в Кампучии, где ненавидят вьетнамцев, в Румынии, где преследуют венгров, на Кубе, где отстранены от власти "черные".

Миф монолита-единства определяет принципиальную не возможность для коммунистов вступать в прочные союзы с другими партиями. Единственный опыт партии Ленина (включение в правительство левых эсеров) продолжался шесть месяцев. В Западной Европе попытки включения коммунистов в правительство неизменно заканчивались неудачей: не имея достаточно сил для того, чтобы проглотить "союзников", коммунисты уходили, либо изгонялись, когда их претензии начинали превышать их легальные возможности

В числе функций мифа монолита поставка врагов: все те, кто подрывает единство, грозит его нарушить, имеет потенциальную возможность это сделать - объявляются врагами. Одновременно, каждый враг представляется нарушителем единства, врагом монолита. Превращение единства в миф превращает врага в понятие мифическое, иррациональное. Решение разрешить евреям выезд из Советского Союза, принятое в начале 70-х годов, - одна из самых удачных акций советских мифотворцев. В стране, в которой никто не имеет права выехать, группа, обладающая этим правом, становится врагом, посягнувшим на "единство", "монолит", даже если выезд - позднее - станет невозможным, даже если не все захотят выехать. Иррациональность врага объясняет успех "теории заговоров", лежащей в основе советской внешней и внутренней политики. От заговора империалистов, ЦРУ, до всемирного еврейского заговора, до заговора масонов, приобретшего особую популярность в начале 80-х годов в связи с поисками "объяснений" покушения на папу и раскрытием "ложи Джелли" в Италии - все "заговоры" воспринимаются, как атаки на миф монолита-единства, как вызов истине, объясняющей мир и творящей нового человека.

Миф монолита включает миф врага, стремящегося разрушить единство, и оправдывает как единственную возможность - войну против всех, кто угрожает монолиту, мешает превращению планеты в единую, единственно правильную систему. Ожесточенная, непрекращающаяся война неизбежно закончится победой, ибо "коммунизм неизбежен". Эманацией мифологического монолитного Государства являются непогрешимые, всемогущие и всезнающие "органы" - гиперболическая Рука.210 Самым удачным в литературе воплощением мифологического характера советского государства следует считать роман Эдгара Рис Бэрроуза Тарзан Триумфующий, в котором повествуется как Сталин, мифический Вождь мифической советской России, посылает агента ОГПУ в джунгли с приказом убить популярнейшую мифологическую фигуру двадцатого века - Тарзана.211 Встреча двух мифов кончается торжеством короля джунглей. Автор романа мог бы закончить его пророчеством: Тарзан жил, Тарзан жив, Тарзан будет жить. Но счастливый конец бывает только в романах.

Основные мифы советской мифологии представляют собой фундамент тоталитарного государства. Гитлеровская триада - одно государство, один народ, один фюрер - остается советской триадой: одна партия, одно государство, один - советский! - народ.

Мифы представляют собой звенья магического кольца, в котором рождается, живет и умирает советский человек. Мифы утопии, всенародного государства, монолита, неизбежности победы коммунизма, отчуждая, извращая чувства и мысли, минируют выходы из магического кольца: национализм становится инструментом сооружения могучей державы; религия, прежде всего это касается религий с высокой степенью церковной организации, превращается в проводника господствующей идеологии; семья, членом которой стало государство, перестает быть убежищем от коллектива. Лешек Колаковский очень точно подметил, что советское государство борется с религией не потому, что это атеистическое государство, а потому, что это - тоталитарное государство.

Клаус Менерт, один из редких иностранцев, путешествовавших по советской республике в начале 30-х годов, хорошо знал русский язык. Его свидетельство об атмосфере периода первой пятилетки интересно и тем, что беседуя с русской молодежью, с "элитой страны", как он подчеркивает, немецкий журналист не переставал думать о событиях, происходивших у него на родине. Он не переставал примерять советский эксперимент к возможностям Германии: "в глазах советской молодежи два элемента "социалистический" и "национальный" сливаются воедино..."212 Восторженный вывод Клауса Менерта выражен элементарно просто: революция "элиминировала небольшой - по сравнению с общей численностью нации - класс, класс-паразит, к тому же в значительной степени дегенерировавший",213 в результате уже в 1932 г. "понятия "я" и "мое" отброшены в Советском Союзе в пользу "мы" и "наше",214 "родилась новая концепция мира, в котором вопрос личного счастья и удовлетворения перестал играть роль",215 в частности "для русской молодежи проблема религии исчезла".216 Короче говоря: "Генеральная линия стала общепринятой истиной".217

Клаус Менерт верил в то, что писал и был убежден, что все в СССР верят так же, как и он. В это самое время Борис Пастернак в письме Андрею Белому ужасался, что "фантасмагории" Достоевского и Белого "превзойдены действительностью", что невозможно понять "что двойник, что подлинник".218 Но у немецкого журналиста были основания верить, ибо он встречал людей веривших в то, что они сделали, в то, что они делали и собирались сделать.

Смерть Сталина отделяет "эпоху веры" от последовавшего периода разброда, сомнений, диссидентского бурления и возвращения в русло "сложившегося", "зрелого", "развитого" социализма, в русло "социально однородного общества",219 где утверждена "целостность эталонных взглядов".220 Но в процессе преодоления сомнений, возникших в результате смерти Отца и Учителя, были утеряны юношеская вера, молодежный энтузиазм, так восхищавший иностранных визитеров в 30-е годы, возродившиеся в годы войны.

Были совершены непоправимые ошибки: в первые дни после смерти Сталина был опровергнут миф о непогрешимости "органов" - освобождены врачи, арестованные по обвинению в создании "еврейского заговора"; в 1956 г. был опровергнут основополагающий миф о непогрешимости Вождя: Хрущев выступил против "культа личности Сталина"; в 1964 г. был осуществлен дворцовый переворот - снят первый секретарь ЦК, нарушитель спокойствия Хрущев. Спокойствие было восстановлено, но вера окончательно исчезла. Арматурой, которая поддерживает мифологическую структуру системы, стал ритуал: обряды политические и обряды бытовые.

Советские ученые-религиоведы установили, что религия включает два основных компонента: религиозное сознание и религиозный культ. Соответственно критериями религиозности признаны: религиозное сознание верующего, которое раскрывается в его религиозных представлениях, а также религиозное поведение, выражающееся в соблюдении обрядов, участии в деятельности религиозных организаций, пропаганде религиозных взглядов.221 Если заменить слово "религиозный" словом "советский", можно считать формулу отличным определением требований, предъявляемых сегодня советскому человеку. Он может верить в коммунизм - этого никто не запрещает, хотя открытая пропаганда коммунистических взглядов вызовет подозрительность. Требуется от советского человека соблюдение ритуала, или, как выражаются ученые религиоведы, "выполнение определенных религиозных действий".222 Выполнение обрядов обязательно - независимо от отношения к ним. Как пишет один из лучших знатоков советской системы скульптор Эрнст Неизвестный: "Личные взгляды функционера могут быть самыми оппозиционными, но политического веса это не имеет: это его ночное сознание. Политический вес имеет то, что он говорит с трибуны".223 Это относится к каждому советскому человеку, ибо каждый является функционером, служит - на том или другом посту - государству.

Ритуал, строгое соблюдение обрядов, держит магическое кольцо, в которое заключен советский человек. Обряды можно разделить на две группы: политические и бытовые. Однако, значение их одинаково, они выполняют одну и ту же функцию. Каждый из обрядов - голосование на собрании, подпись под письмом в газету, осуждающим "врага", аплодисменты в нужном месте, так же как и ширина брюк и длина юбки, какие сегодня носят все - является знаком преданности, верности, неразрывной связи с Государством, Родили, Партией, Коллективом. Обряды создают знаковое поле, выход из которого является политическим преступлением. Неизвестный автор самых знаменитых слов сталинской эпохи - предупреждения конвоя этапу заключенных: шаг вправо, шаг влево считается побегом, конвой стреляет без предупреждения - гениально точно определил функцию советской обрядности.

История диссидентского движения может быть изложена как история попытки разорвать магическое кольцо, нарушив обряд. Советский человек становился - или не становился - диссидентом, отщепенцем, в зависимости от решения: голосовать "за", либо "против", либо просто - воздержаться, подписать письмо осуждения или письмо протеста. Александр Солженицын рассказывает в Архипелаге ГУЛаг подлинную историю коммуниста, арестованного за то, что первым перестал аплодировать имени Сталина - на одиннадцатой минуте бурных, переходящих в овацию аплодисментов. И никогда не переставайте аплодировать первым, - сказал арестованному следователь. Албанский писатель Исмаил Кадаре, очень не любящий советских "ревизионистов" и восхищающийся подлинным марксистом Энвером Ходжа, рассказывает в романе об "историческом расколе" между Москвой и Тираной вполне правдоподобную историю о том, как в перерывах между заседаниями в Кремле, после выступлений Сталина, для делегатов съездов приносили ведра с соленой водой, в которой они мочили опухшие от аплодисментов руки.224

Призыв Солженицына "жить не по лжи" можно рассматривать как призыв вырваться из магического кольца, перестав соблюдать советские обряды. Все ведут себя одинаково - следовательно все думают одинаково, остаются в рядах коллектива. Эрнст Неизвестный, в конце рабочего дня перед зданием ЦК КПСС, наблюдая выходивших "руководителей", "мозг страны", как он выражается, обнаружил к своему изумлению, что перед ним было "однообразное сытое стадо". Он пишет: "Передо мной проходили инкубаторные близнецы с абсолютно стертыми индивидуальными чертами. Разница в весе и размере не имела значения".225

Совершенно очевидно, что если "мозг страны" представляет собой "инкубаторных близнецов", обитатели страны - советские граждане не имеют права выделяться, делать "шаг в сторону", "отрываться от коллектива". Унификация, то, что нацисты называли "гляйхшальтунг", может привести к бунту, но обычно вызывает скуку, которая становится острой формой недовольства положением. В начале 30-х годов авантюрист Остап Бендер, герой сатирических романов, персонаж симпатичный, но отрицательный, нашел в себе смелость заявить: в последнее время у меня возникли разногласия с советской властью, она хочет строить социализм, а мне скучно строить социализм. Остап Бендер сказал это в 1931 г. и тогда это могло показаться смешным. Шофер Юрий Александров, ставший в своем северном поселке на берегу Ледовитого океана председателем профкома и получивший путевку на поездку вокруг Европы на теплоходе, решил остаться в Париже, "выбрал свободу". На вопрос о причинах своего решения, он ответил, что было ему очень скучно жить на родине.226 Звезда ленинградского балета Наталья Макарова, пользовавшаяся всеми благами советской жизни, также решила остаться за границей, объясняя решение той же самой причиной, что и шофер - скукой.227 Доктор биологии Сергей Мюге, добившийся разрешения на выезд, объясняет: "Тут, в США, я обрел ту степень свободы, которой мне так не хватало в СССР - свободы не включаться в чуждые мне игры".228 Он - отказался участвовать в ритуальных обрядах.

Советские психологи признают, что "в условиях стандартизации восприятия в ходе производственной и бытовой жизнедеятельности человека возникает и усиливается спрос на необычное, нестандартное..."229 Но рассматривают этот "спрос" как нарушение рамок советской жизни, нарушение ритуала. Идеалом объявляется конформизм. В учебнике социальной психологии для студентов университета им. Лумумбы в Москве, где готовятся кадры революционеров для "третьего мира", конформизм определяется, как "поведение полностью соответствующее нормам, ценностям, мнениям и духу группы". Примером "нонконформизма" учебник называет "мелкобуржуазный анархизм", который "выражает тенденцию личности противопоставить себя требованиям группы, даже если они справедливы и приняты большинством членов группы".230

Строгое выполнение обряда должно привести к полной потери личности, к слиянию ее в коллективе. Результатом "ритуального воспитания" становится нежелание делать выбор, принимать самостоятельные решения. Хрущев рассказывает в воспоминаниях, как напугал он Маленкова сказав, что собирается предложить Сталину проект, которого Вождь не заказывал. Что ты делаешь, что ты делаешь? - ужасался Маленков, добавив, что ленинградские руководители были арестованы за проявление "самостоятельности", за организацию - без разрешения - ярмарки.231

В ночь на 22 июня 1941 г. советские командиры не давали приказа стрелять по немцам, после того, как война уже началась, ибо ждали разрешения "сверху". Можно сказать, что это были сталинские времена. Эрнст Неизвестный рассказывает о двух советских офицерах, которые были арестованы после того, как самочинно приказали встретить огнем китайцев, перешедших границу. Это произошло в 1969 г. Лишь после того, как из Москвы пришел приказ "дать отпор", офицеров освободили и наградили званием Героя Советского Союза. Вряд ли можно усомниться в том, что в 1983 г. приказ сбить пассажирский корейский самолет пришел "сверху" - на нижнем уровне никто из советских людей, даже в генеральских чинах, не отважился бы взять инициативу в свои руки.

Тонкое диалектическое различие между верой и обрядом (Чеслав Милош использовал в своей книге Порабощенный разум персидское слово "кетман" для обозначения диалектики, служащей автопорабощению писателя), позволяет советскому государству преодолевать трудности, возникающие в результате "стандартизации восприятия", т. е. обязательности ритуальных обрядов. Трудности возникают в связи с повышением среднего уровня образования, воздействия новых видов техники коммуникации, определенного повышения уровня жизни в 60-е годы. Есть все основания утверждать, что алкоголизм рассматривается советским руководством, как меньшее зло по сравнению с напряжением, которое возникло бы не будь водки. Алкоголизм превратился в Советском Союзе в один из важнейших обрядов, свидетельствующих о причастности к коллективу. Министр здравоохранения СССР, беседуя с журналистом в 1980 г., заявил: "Нас радует, что по статистике наблюдается увеличение количества больных алкоголем", объяснив свою радость тем, что стали "более интенсивно выявлять больных".232 Министр здравоохранения, естественно, не сообщил статистических данных, носящих строго секретный характер. Но, по подсчетам американского ученого, только от отравления алкоголем в 1976 г. в Советском Союзе умерло в 1000 раз больше, чем в США, в основном взрослых мужчин в трудовом возрасте.233 В 1982 г. Литературная газета сообщила, что обследование в школах г. Перми показало, что среди учеников 1-3 классов (7-9 лет) пробовали спиртные напитки 31,2%, т. е. каждый третий. Обследование показало, что, как правило, угощали детой алкоголем родители - приобщая к жизни в советском коллективе.

Ведя ожесточенную борьбу с "соблазнами Запада" - американской музыкой, джинсами - советское государство делает все, чтобы установить свой контроль за потреблением "запретных благ": советские фигурные конькобежцы танцуют - с разрешения - под новейшую западную музыку, а поскольку фигурное катание один из любимых советских спортов, телезрители могут слышать эту музыку; после долголетней войны с "джинсами" Советский Союз закупил фабрику "подрывных" штанов в Италии. Писателям, художникам, музыкантам, кинорежиссерам разрешается - в отдельных случаях - отхождение от доктринальных норм при условии строгого соблюдения обряда: поэтому Дмитрий Шостакович подписывал письма осуждающие людей, которыми он восхищался, поэтому Чингиз Айтматов не перестает выступать в газетах с одобрением всех актов советского государства.

Нестерпимую скуку советской литературы разрешено в последние годы "оживить" советской эротикой. Родился даже термин "оживляж". Когда увлечение "оживляжем" стало угрожать нормам, появилась предупреждающая статья. Ее автор признавал, что всего "лет двадцать назад" такая статья не могла быть написана "ввиду нехватки материала". Теперь материала оказалось более, чем достаточно. Автор статьи Оживляж приводит десятки примеров - из романов и повестей, опубликованных в журналах за 1981 г. - типа: взгляд скользнул на вырез платья, выискивая там "груди с голубыми жилочками, с коричневыми длинными сосками". Самым частым эротическим сюжетом литературы 1981 года было подглядывание за раздевающейся или купающейся женщиной и сцена самораздевания женщины перед зеркалом. Автор статьи, напоминая о "санкционирующей роли искусства", недоволен, кроме того, обилием сцен супружеской неверности, которые встретились ему в журналах. Он согласен с тем, что "надо писать и про это" (подчеркнуто автором), однако настаивает на необходимости щадить нервы советского читателя, не возбуждая его излишне "свежезамороженной клубничкой".235

Статья вызвала многочисленные письма читателей, в большинстве соглашавшихся с автором. Но один из читателей задал справедливый вопрос: если автор задумал написать роман о пуске прокатного стана, может ли он обойтись без "оживляжа", если хочет, чтобы роман читался?236 Вопрос можно сформулировать иначе: если издательство, заказавшее роман о прокатном стане, хочет, чтобы читатели взяли его в руки, может ли оно не разрешить "оживляж"? Ответ будет одинаковым в обоих случаях.

Широко используется "оживляж" в немногочисленных, поручаемых всегда особенно доверенным писателям, романах из "западной жизни". Советский читатель с огромным интересом читает о том, как разлагается "старый мир", в то время как положительные советские герои с отвращением глядят на разложение, ностальгически вспоминая радостную, здоровую жизнь на родине. Оказавшись на гнилом Западе, советский человек - на страницах советской литературы - не забывает обрядов. В Париже, например, есть три места, которые обязан посетить настоящий советский человек: кладбище Пер-Лашез, квартиру Ленина на улице Мари-Роз и площадь Пигаль, чтобы воочию увидеть, как эксплуатируют закабаленных женщин.237

В конце 50-х годов советские идеологи возвращаются к послереволюционной концепции создания новых обрядов, начинается кампания по "внедрению новой безрелигиозной обрядности".238 В 1964 г. состоялось первое всесоюзное совещание по социалистической обрядности, пятнадцать лет спустя - второе совещание-семинар. За минувшие годы достигнуты замечательные успехи в разработке "теории социалистической обрядности", в "обрядотворчестве", объявленном "делом важным, государственным".239

Советский человек обложен со всех сторон обрядами, как волк во время облавы. Все его действия приобрели обрядовый, праздничный характер: праздники зимы, лета, урожая, первой борозды, пуска завода, победы в соревновании, бракосочетания, получения первого паспорта, встречи дорогих иностранных гостей, выборов в советы, "красной субботы", когда необходимо выйти на работу. В Москве родился обряд поклонения Мавзолею: к нему идут перед полетом космонавты, после бракосочетания молодожены, для принятия присяги пионеры.

В 60-е годы в Советском Союзе был "изобретен" вечный огонь на могиле Неизвестного солдата, в многочисленных городах, где его установили, он также стал местом паломничества пионеров, молодоженов. Ритуальный характер приняло повальное награждение граждан орденами, медалями, почетными званиями. На старых фотографиях писателей нельзя было по внешнему виду определить, кто лучше: Тургенев или Достоевский, Гоголь или Белинский. Сегодня фотографии дают необходимую информацию: лучше тот, У кого на пиджаке больше орденов. На втором совещании по обрядности с удовлетворением говорилось об успехах строительства монументов: памятники строятся всюду - на Мамаевом кургане - в память победы над Гитлером, на Куликовом поле - в память победы над татарами, в Ясной Поляне - в память счастливого пребывания Ленина в ссылке. Как сектанты-дырники, верившие, что достаточно провертеть дырку в потолке избы, чтобы молиться вездесущему Богу, так и советские "обрядотворцы" полагают, что каждый советский памятник будет вызывать у советского человека правильный условный рефлекс - благодарственную молитву, пусть даже бессознательную - советскому государству.

Некоторые из новых обрядов должны заменить религиозные праздники советскими - новые праздники приурочиваются к датам старых: вместо Рождества - Праздник Зимы, вместо Троицы - Праздник Русской березки.240 Подобное "обрядотворчество" имеет место и в других республиках - общая тенденция: создавать новые праздники-обряды из элементов дохристианской, языческой обрядности. Воспользовавшись этой тенденцией латышам удалось с большим трудом отстоять праздник Янов день ("Лиго"), утверждая, что он был "антихристианским, антицерковным, плебейским праздником".241 В Таджикистане удалось сохранить традиционный праздник мусульманского весеннего нового года "Науруз", ссылаясь на то, что он был "праздником магов, огнепоклонников, то есть домусульманским праздником".242

Борьба с религией играет в "социалистическом обрядотворчестве" второстепенную роль. Главная задача - утверждение советских мифов. Праздник "Советской Молодежи", организованный на Украине на основе традиционного Ивана Купалы, повторял весь обряд старинного праздника, но закончился тем, что "над озером высоко в небо взвился огромный красный флаг с золотыми буквами: "Да здравствует коммунизм".243 Нельзя придумать более красноречивого примера подмены.

"Обрядотворчество" приняло организованный, планомерный, бюрократический характер. В каждой республике созданы "Комиссии по новым обрядам и праздникам", настоящие конгрегации на подобие ватиканской. В них работают этнографы, социологи, идеологи. Не имеет значения, что для привлечения на "новые праздники" организуется широкая торговля спиртным, что во время выборов на избирательных участках торгуют дефицитной колбасой - важно приучить к новым обрядам, создать привычку, вовлечь в магическое кольцо советской мифологии. Леви-Стросс заметил, что свобода, которой человек часто особенно дорожит, это возможность остаться верным обычаю, традиции, небольшим привилегиям, унаследованным из далекого прошлого.244 Подмена этих обычаев, традиций не только лишает человека свободы, но создает нередко фальшивую иллюзию ее сохранения.

Самая страшная парабола положения советского человека представлена в повести современного советского писателя Владимира Маканина Предтеча. В одном из эпизодов повести рассказывается о "японском эксперименте": в стекляный лабиринт, начиненный ловушками с убийственными иглами, помещают крыс. Звери бегут, натыкаются на иглы, гибнут. Но лабиринт только кажется без выхода. Среди крыс есть пара, которая 150 раз проходила лабиринт, но не до конца. На четверти дороги их вынимали, спасая. Пара отмечена белым крестом на спине. Когда последнюю партию крыс запустили в лабиринт - снова все погибли. За исключением меченых: "Они и пришли вдвоем. Обычные, верящие в чудо, крысы".245 Спасшиеся крысы знали, что есть выход, что можно вырваться из магического круга. Но нужно верить в чудо.

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова