Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Яков Кротов

АЛИК В СТРАНЕ ЧУДЕС

Введение. - Cинтонный тип. - Культура. - - Cтиль - Дело: общение. - 1968 год: политика. - Отношение к католичеству. - Пособие к проведению Рождественского поста. - 1969 год: размышления об эмиграции - Церковная позиция - 1972: против прозелитизма. - Пушкин православия. - Птичка в клетке. -1985 год: опять политика. - Свобода и зависимость. - Создать среду. - Как убили отца Александра Меня.

АЛИК В ЗАЗЕРКАЛЬЕ

Священника убили - нормально! - Против культа Меня. - Почитание Меня. - Выставка ненаших достижений. - "Наследие" Меня - Если бы Меня не убили. - 2000 год: канонизация Меня. - Конформизация "меневцев": светская политика. - Конформизация: церковная политика. - Иерархия. - Что сказал бы о.Александр Мень об уходе из Московской Патриархии? - Мень - миссионер для гебистов? - Мень и Якунин.

Введение

Александр Мень был обаятельным и свободным человеком и священником в России, старательно истреблявшей ради общего социалистического блага и доброту, и свободу, и религиозное, да и человеческое как принцип. Он был нормальный человек в ненормальной стране - точь-в-точь Алиса в Стране чудес.

В этой стране все было, как и в других странах, только все было странно искажено азартом власти: и верующие, и неверующие, и правители, и подданные. Мень продвигался по этой стране, строя рациональные планы, оставаясь настоящим среди искусственных чувств и идей. Совсем как Алиса.

Алиса в конце концов проснулась. Карточный домик Страны чудес рассыпался. Об Александре Мене можно сказать, что он заснул вечным сном, а карточный домик Страны советских чудес устоял, хотя колода и стала потоньше.

Мень о людях, которые гибли в столь же холопских странах и столь же гнусных обстоятельствах, говорил, что они не заснули, а проснулись - проснулись к вечной жизни.

Вечная жизнь, загробная судьба человека находится за пределами истории. Иное дело - судьба имени, репутации человека. Имя Александра Меня ведет зримую жизнь, которая может описана по текстам, измерена и взвешена. Эта посмертная земная жизнь более подчиняется законам логики, чем прижизненная, она проще, и уже этим так же отличается от жизни живой как шахматная партия от коктейля из кроликов, королей и котов.

Смысл шахматной игры Зазеркалья прост: на ограниченном пространстве человеческой памяти имя Меня проходит из пешек (а при жизни он был известен мало, хотя в число "фигур" успел попасть) в королевы. Это лишь отблеск Меня, да и этот отблеск движется не сам, его ведут другие.

Мень такой человек, что и посмертные его приключения - приключения не тени, а отблеска. Конечно, они далеко не такие комические, как приключения в Стране чудес, зато и не такие трагические. Пускай шахматы - одна из самых мудрых игр, но все-таки это всего лишь игра, тут нет места ни гусеницам с травкой, ни отчаянным чаепитиям, ни улыбкам без котов. Зато из этой игры с именем становится ясно многое, что не знал о своей настоящей жизни сам Александр Мень, а самая интересная история - та, которое рассказывает о герое неизвестное для него самого.

Герой не слышит? Слышит, будем надеяться, но краем уха. Сосредоточен герой на другом. На Другом.

*

Абсолютная мирность, вот чего стало меньше с гибелью о.Александра. Не миролюбие, а именно мирность. "Любят мир" милитаристы, как "любят секс" развратники. Не "мирное состояние духа" - это легко имитировать, сотню поклонов положив, а мирность как суть личности. Без этого любой либерализм, любой евангелизм - пустозвонство. И мир религиозных людей в целом - пустозвонен. Господи, прости нас, грешных...

*

Черта, которая в Тишнере напоминает Меня: "Он откликнулся на отчаяние тех лет, когда казалось, что всё бессмысленно. Что ежедневная жизнедеятельность абсурдна, а будущего нет. ... Показать, что труд осмыслен, если он диалогичен, если он перестаёт быть борьбой ..., а становится взаимопониманием" (24). Правда, не слишком мы восприняли этот урок, но именно этого придания смысла ежедневному труду не хватало большинству диссидентов. И не хватает. Слишком много говорили диссиденты о том, что жизнь абсурдна, что "кафка стал былью". Тоталитаризму именно этого и было нужно - убедить людей, что жизнь бессмысленна, что смысл только в насилии, но не в творчестве.

Синтонный тип

Мень казался уникальным человеком, но был человеком вполне определённого типа - синтонного. Другое дело, что в России люди такого типа предпочитают "не высовываться". Владимир Леви (упомянув Меня) так описал этих людей:

"С ним просто и легко. ... Даже вроде бы и не общаясь, не вступая в контакт, в присутствии синтонного человека вы чувствуете себя естественно и свободно, как и он в вашем. Контакт будто на подшипниках, никакой напряжённости, настроение может улучшиться... Только что познакомились, но он вас давно знает, а вы его, понимание с полуслова, с полувзгляда, с полувздоха" (Леви, 2010, 56).

Понятно, почему синтонные люди иногда предпочитают оставаться в тени? Чтобы не ударили топором по голове. Озлобленный человек готов мириться с другим озлобленным человеком, но не с тем, кто должен был бы озлобиться - ан нет...

При этом не стоит преувеличивать значение такого характера. Тот же Леви замечает: "За шёлковой гладкостью этой может и не теплиться ровнёхоньки ничего или даже хуже, гладкость может оказаться и ледяной, но всё равно - обаяние, никуда не денешься". Священников РПЦ МП нетрудно разделить на просто чиновников-бюрократов, на чиновников-фанатиков (свои поклонники есть и у этих типов), но встречаются и такие вот - холодные обаяшки. Лицо розовое, взгляд светлый, брада гладко расчёсана, кожа чистая до прозрачности, почти младенческая... И внутри не крокодил. Но - не Мень. Потому что Мень ещё и с Богом был, а не только со своей синтонностью. Конечно, забавно было видеть "продолжателей" - подражателей Меню из его прихожан, которые с самыми лучшими намерениями старались делать "под него", не будучи ни на йоту людьми того же психотипа. В основном - меланхолики (вокруг синтонных людей меланхолики собираются как мухи на мёд). Бог кряхтел, но и этим помогал, а всё-таки было бы лучше Бога лишним не грузить и стараться быть собой. Святой меланхолик так же прекрасен и благ для окружающих, как святой сангвиник.

 

Мень и культура

Мень ценился интеллигенцией как человек, который не только открыт для приходящих к нему интеллектуалов (тогда и это было редкостью), но как человек, который сам интересовался культурой и интеллектуальной жизни не утилитарно, бескорыстно, не только для "освящения", "воцерковления" культуры. Это и делало Меня вполне культурным человеком. Интересоваться культурой лишь прагматически, для личной ли карьеры или для пропаганды своей идеи, - это не культура, это манипуляция культурой. Культурность же отрицает манипуляцию духом и личностью, она противоположна руковождению и потребительству.

Книги Меня, его бытовое поведение, проявлявшееся в письмах, беседах, контактах свидетельствовали, что ему просто интересна культура, он один из участников культурного процесса, что он останется таковым, если перестанет быть священником, что он будет интересоваться культурой, даже если культурная среда перестанет интересоваться им. Мень был внутри культуры и на равных со всеми участниками культуры.

Оригинальность этой позиции выявляется при сравнении её с позицией "меневцев" ощутимо иная: они пытаются "просвещать" культуру, вычленяют из культуры то, что как-то связано с религией и пытаются это особенно культивировать. При этом, разумеется, на первое место выходит не духовное, а материальное, формальное - за близость к религии принимается повышенная частота употребления религиозных терминов. И если многие православные России 1990-х годов, в отличие от "меневцев", всё-таки не боятся политики (хотя обычно это представители реакции), то утилитарное, манипулятивное отношение к культуре и людей с высшим образованием, сосредоточившихся во многих других других приходах или не примкнувших к каким-либо организационным структурам Церкви. Это не результат злой воли, а результат той психологии превосходства и отчуждённости, о которых в упоминаемом выше интервью 1993 г. говорил о.А.Борисов.

 

*

Возмутившие нас слова Аверинцева об о.Александре как миссионере "дикого племени интеллигентов" плохи не только дистанцированностью от собственного племени, но и подхватыванием: "Да, да, из всех советских людей интеллигенты одичали более всего". Неверно - и глубоко неверно. Да, гуманитарии подверглись особенному разложению. Но миф о матронах, об особо порядочных рабочих - чепуха. Это их дети росли и выросли расистами, любителями безопасности на крови. К тому же, увы, Аверинцев, бросив камень в приход Меня, не нашел даже маленького камешка для прихода Кочеткова, к которому сам примкнул. Хотя, разумеется, наполнение было одно и то же абсолютно. Усилия Кочеткова "воспитать", "катехизировать", "сплотить" привели лишь к подбору особо искусных в фарисействе, и если уж нужны примеры "дикарей", использовавших христианство для культурно ("грамотно", "интеллигентно") оформленной агрессии или изоляционизма, то Воробьёв, Кочетков и слишком многие другие - прекрасные примеры, в отличие от Меня. Лучше уж наша новодеревенская безалаберность, хотя, увы, немного её осталось. Все подтянулись, дисциплинировались, научились молчать и дистанцироваться.

ДЕЛО: ОБЩЕНИЕ

Римо-католик Джованни Гуайта писал об о. Александре Мене, что в его приходе

"столичные интеллектуалы бок о бок с местными "бабушками" образовали необычную и живую христианскую общину, которая в гуще атеистического, агрессивно антирелигиозного общества на примере самой своей жизни показывала, что такое Церковь. Каждый прихожанин был членом одной из малых групп, собиравшихся раз в неделю, чтобы читать Священное писание, молиться, делиться духовным опытом, материальными благами и талантами. При помощи такой организации прихода Александру Меню удалось в разгар коммунизма воспитать целое поколение православных мирян. В лоне его общины родились произведения искусства религиозного содержания: литературные, поэтические и музыкальные" (Гуайта Дж. Религия и культура у священника-интеллектуала // Христианос. №16. 2007. С. 168).

Ни одного, кажется, верного наблюдения в этой картине нет. Не было "столичных интеллектуалов", были московские интеллигенты - т.е., в основном люди маргинальные в социальном отношении. "Столичные интеллектуалы" в те же годы собирались вокруг о. Вс.Шпиллера, позднее вокруг о. Вл.Воробьёва и др., в храме Ильи Обыденного. Не было единства с "бабушками", было рядоположение и, в значительной степени, враждебность бабушек к "москвичам". Разумеется, при этом следует отличать жительниц Новой Деревни от женщин, равных им по возрасту, но не по образовательному цензу, опыту и ценностям. Не было "агрессивно антирелигиозного общества". Атеизм носил формальный характер, и, более того, уже в 1970-е отчётливо ощущалось сближение церковной верхушки со светской номенклатурой на почве национализима, имперских амбиций, разочарования в марксизме и вестернизации вообще. Лишь меньшинство прихожан (даже "москвичей") были членами малых групп. Деятельность этих групп строилась отнюдь не по такому чёткому алгоритму, который, возможно, характерен для римо-католической ситуации. "Произведения искусства религиозного содержания" некоторыми членами прихода создавались, но они носили отчётливо маргинальный характер, фактами культурной жизни не стали, в этом отношении были ближе к явлением не столько культуры, сколько внутриконфессиональной или даже внутриприходской пропаганды, распространяемой лишь среди тех, у кого личные симпатии к авторам перевешивали эстетические соображения. Это не означает, что прихожане Меня не были талантливыми людьми, - наличие невидимого барьера между талантом и религией как темой справедливо и по отношению ко всему современному "христианскому искусству".

Перечитывал интервью Натальи Леонидовны Трауберг 2000 г. и вдруг понял, что в нём торчит, как заноза. Вот это:

Ощущение такое, что Льюис в Новой Деревне «не сработал». Видимо, это связано с тем, что состояние душ в семидесятых годах не совпадало с его нравственной направленностью. Начиналось время повального темного одиночества. Укреплялся явственный тяжкий эгоизм. А сильнее проповедника против эгоцентризма, чем Льюис, не придумаешь. И многие его просто не восприняли. О. Александру было очень тяжело с теми, кто выше всего ставил свое «я», кто пытался прежде всего утвердить себя. После восемьдесят восьмого года я от него слышала: «Хватит, я уже психотерапевтом побывал». Потому что действительно немало прихожан бывали у него как у психотерапевта - он их поддерживал, ласкал, но не требовал, чтобы они «отверглись себя».

Я теперь не очень хорошо отношусь к Льюису. Если автор, как выяснилось, не имеет внутреннего иммунитета к гламуру, то этот автор опасен. Вот о.А.Меня гламурное православие не сумело интегрировать. Слишком диссидент. Приход, написавший на своём сайте, что он продолжает дело Меня, правда, не диссидентствует - как приход, как целое, - но всё же в гламур его не принимают. Гламурное православие и Честертона не интегрировало. Он слишком умный, слишком корпоративист-социалист, то есть, ещё и слишком честный. А Льюиса - вполне.

Самоотвержение - отнюдь не главное в Евангелии. Собственно, в Евангелии нет самоотвержения. Есть следование за Христом, которое является самоотвержением. Однако, это не означает, что всякое самоотвержение есть следование за Христом. Можно самоотверженно следовать за деньгами, самоотверженно идти за пивом, самоотверженно ухаживать за детьми. Хуже того: можно самоотверженно следовать за Христом, оставаясь нытиком или, напротив, гордецом, будучи хамом или льстецом.

Отец Александр Мень не только жил в Зазеркалье, где ненормальное признано нормой. Его собственная жизнь развивалась ненормально, словно зеркально: от счастья к печали, от мудрости к разочарованию, от лёгкости к напряжённости. Внешние угрозы до такого не доводят. Трауберг заметила разочарование: многолетняя помощь утешителя не просто оказывалась результативна. Она была результативна, ещё как! Человек из озлобленного невротика превращался в нормального, уравновешенного субъекта. Часто этот субъект оказывался хищником, эгоистом.

Мень формулировал в 1960-е г. свою задачу как создание "слоя", в котором бы разворачивалась церковная жизнь. В последние годы он уже мог видеть "слой" и ужаснуться тому, как совместимы вера, дружба, творчество с бездушием, подловатостью, эгоизмом, ужаснуться всему тому, что расцвело в 2000-е годы в "православизме", когда сформировался уже довольно толстый слой "церковных людей", для которых Церковь всего лишь точка опоры. Он оказался даже хуже коммунистического "слоя", потому что среди коммунистов много было откровенных циников и карьеристов, а тут даже циники и карьеристы лгут самим себе.

Это никоим образом не означает, что психотерапия, "ношение бремён друг друга", утешение, помощь - ненужны. Ведь очень многие люди, которым о. Александр Мень помогал, стали вполне нормальными людьми, не "здоровыми эгоистами". Мень, в конце концов, был призван давать людям не столько Христа, Который приходит и к добрым, и к злым, и к больным, и к здоровым, сколько самого себя, то оригинальное, что в нём было. А это оригинальное точнее всего описывается вовсе не в церковных терминах, а в секулярных - это была "европейскость" в лучшем смысле слова. Не европейскость как лоск, как стиль, который может без труда освоить и подлец. Это была та самая европейскость, которая подлинно фундамент европейской цивилизации - европейскость как гуманизм, как совершеннолетие личности, как диалогичность.

 

1968 год: политика

Птичка в клетке

Итальянец-еврей Артур Леви, вспоминая о нацистском концлагере, нашёл слова и для описания святого, напоминающего о Боге Отце (а мне еще напомнил о. Александра Меня, и сочетанием доброты с силой, и хитроумностью одиссеевой без порухи чести):

"Альберто вошел в лагерь с высоко поднятой головой и до сих пор невредим и несломлен. Он раньше всех понял, что в лагере - как на войне: он не пытался искать защитников, не терял времени на бесполезные жалобы и сочувствие к другим, а с первого же дня вступил в бой. Обладая умом и чутьем, он иногда рассчитывает свои действия, иногда нет, но все равно попадает в точку. ... Борясь за выживание, он ухитряется оставаться со всеми в дружеских отношениях, знает, кого следует подкупить, кого разжалобить, от кого держаться подальше, кому продемонстрировать силу. Но при этом (за что я и сегодня вспоминаю его с любовью, как очень близкого и дорогого мне человека) он не испортился. Альберто был и остается для меня примером редкого сочетания силы и доброты; против таких людей оружие зла бессильно" (Человек ли это? М., 2001. С. 68-69).

Последнюю фразу нужно, конечно, понимать в высшем смысле, увы. Убить и такого зэка - дело простое, и убивали. И Христа распяли. Но вот это сочетание доброты и силы (добавим: при высшем бессилии, в контексте бессилия) есть именно то, что должно составлять суть отцовства, что так редко встречается в любую эпоху, но что наследниками советской революции выкорчевывается особенно тщательно.

Главное, что так привлекает в облике отца Александра Меня, и чего так недостает многим его друзьям и врагам – это веселое смирение. Может, надо еще добавить нежелание врать в угоду сильным (вранье в угоду слабым тоже грех, но скорее комический).

CВОБОДА И ЗАВИСИМОСТЬ

Мень отличался готовностью в контактах с прихожанами идти дальше привычного для православной среды общения, практикуя отношения дружеские и глубокие. В этом Мень нарушал не "западную" традицию, которая рекомендует священнику воздерживаться от таких отношений по тем же соображениям, по которым ограничивает общение психотерапевта со своими пациентами. Он нарушал современную ему традицию, характерную для патриархийного духовенства, которое из-за многолетнего давления на Церковь политической полиции как огня остерегалось внебогослужебных контактов с прихожанами, сознательно суживая круг общения немногими "надёжными людьми". Эта сугубо советская особенность наложилась на традиционный клерикализм, рассматривавший (и рассматривающий) мирянина не как друга, а как подчинённого.

Воспоминания Домбровской дают несколько ценных штрихов к портрету Меня. Очень реалистично описано своеобразие его мимики:

«Отец же сидел свободно, перекинув одну руку за спинку стула, а другой пощипывал усы. И на лице его было то необычайно воодушевляющее выражение, когда он смотрит на тебя, как на младенца, и всем - даже лужей под ним - в этом младенце восхищается и как-то по-особенному радуется. Брови его были высоко вскинуты, а глаза, смеясь, не просто искрились и излучали что-то, а буквально плавились от любви...» (Домбровская, 2004. с. 69)

В тексте часто повторяется применительно к Меню слово "лукавый" - лукавая улыбка, лукавый прищур глаз. Это слово, действительно, подходило к Меню, несмотря даже на то, что имело и имеет две негативных ассоциации: "злобно обманчивый" в православной лексике и "типично ленинский" в лексике большевистской. В мимике о. Александра "лукавство" - проявление мощного игрового начала, лукавство истинное, а не сатанинско-ленинское. Этот "лук" напоминает о Лукоморье, излучине, удобной для пловцов и кораблей, о натянутом луке (с которым Мень сравнил однажды жизнь).

*

Героиня возмущается – в лицо духовнику – что он её «дергает» и получает в ответ: «Потому что если вас не одергивать, вы входите в штопор...» (Домбровская, 2004. 37).

"Одёргиванье" - своего рода спорадическое юродство - было нацелено против «рабства религиозной специфики», против того, чтобы цель (Бога) подменять средством (священником). Юмором, суровостью, "дерганьем" Мень пытался предотвратить установление зависимости, хотя, если верить Домбровской, невысоко оценивал свои шансы и говори:

«Когда я замечал, что тот, или иной, или иная держатся за мой рукав, а что там, впереди, не видят уже, да и не нужно им это... Я предупреждал, конечно, что вот хорошо бы то-то и то. Но меня не слышали, и тогда приходилось ставить ультиматум - «или-или»... Должен признаться, что мне это было трудно. Но что делать, это жизнь, это жизнь. Некоторые уходили сразу, да, другие клятвенно обещали, что... «отцепятся». Но я-то знал уже, что будет...» (Домбровская, 2004, 37).

То, что с психологической точки зрения является зависимостью, с точки зрения аскетической является нетрезвостью. Мень постоянно повторял на встречах: «все должно быть прозрачно» - т.е., решение надо принимать, трезво оценивая обстановку (Домбровская, 2004). Когда же на первое место выходит не созидание отношений с другими людьми, а зацикленность на этих отношениях, мир мутнеет.

Одним из главным симптомов зависимости является уход от общения в фантазии. Реальное общение с духовником подменяется желанием "интуитивного", бессловесного понимания. Духовник просил обставить комнату, героиня не выполняет этого, так как ценит аристократическую пустоту. Духовник демонстрирует недовольство. Героиня констатирует: «Я надеялась и ждала, что отец сразу, без слов и объяснений подробностей, все поймет» (Домбровская, 2004, 28).

Интуитивное же понимание даётся не так легко и уж отнюдь не так часто, как хотелось бы. Стремление к нему в отношениях с духовным руководителем есть перенос на сферу духовного руководства стереотипов, приемлемых разве что в отношениях между влюблёнными, и то в небольших дозах. Большинство браков распадается из-за нежелания от интуитивного "взаимопонимания" (в основном кажущегося) перейти к общению. Домбровская сообщает читателю, что постигла нечто очень важное, слушая лекцию Меня, уловила её смысл, недоступный остальным слушателям, или проникла в глубинный смысл какого-то взгляда Меня. Она не догадывается, что могла ошибаться и фантазировать.

Домбровская в основном сосредоточена на своем обретении Меня и возможности "изгнания". Она тщательно фиксирует: Мень отказывает в благословении некоей женщине; мужчина, плохо скрывая огорчение, сообщает, что больше приезжать не будет. Она считает, что Мень устраивал "смотрины" для потенциальных членов прихода (без сомнения, надуманная интерпретация). Впрочем, Домбровская описывает, как однажды Мень прямо предложил ей "расстаться" - именно потому, что она стала критиковать других прихожан, как если бы заведывала в приходе кадрами.

Борьба с зависимостью есть и борьба с псевдодуховностью, когда эмоциональная сухость воспринимается как поражение. "Если мы все будем делать по вдохновению, не будет подвига", - сердится Мень, когда Домбровская отказывается вести занятия с детьми (Домбровская, 2004, 90).

Зависимость от духовного руководителя - явление, в миниатюре воспроизводящее "лоялистское" сознание, свойственное коллективистской психологии. На первое место выходит внешнее подтверждение включённости, внешнее определение места в социуме. Принципиальное значение получает существование анафемы и анафематствованных - своё существование подтверждается не-существованием, анти-существованием других ("адом").

Естественно, что для части прихожан Меня позднее зависимость от духовного наставника перешла в зависимость от официального церковного руководства. Общение стало строиться строго в зависимости от того, кто проявлял активную "лояльность" к администрации.

НАБРОСКИ:

Юликов вспоминает, как о.А. поправил его: до Семхоза не 45 минут, а 40. Вот - как ценил каждую минуту. Деловой. А сегодня как раз Файнберг вспомнил, как о.А. упрашивал его и они заходили в книжную лавку писателей на Кузнецком, подымались на второй этаж - распределитель для совписов (Файнберг член СП) - эта та самая Лавка, которую организовал Бердяев в разруху, Бердяев там стал стоял за прилавком. Файнберг, как обладатель льготы, стоял у прилавка, о.А. дышал ему в шею и требовал побольше фантастики и детективов - для чтения в дороге до Семхоза.

*

Почему-то вдруг вспомнили с женой. Много лет, приезжая в Пушкино в семь утра, чтобы двигаться в храм, где служил о. Александр Мень, покупали на станции дивные булочки, свежайшие, набитые маком, с огромным слоем глазури. После службы их поедали. На обратном пути уже их в продаже не бывало. Заспорили: мне кажется, что булочки стоили 17 копеек, И. говорит, что 16. Она, конечно, права.

Вот почему-то с отцом Александром много связано именно кулинарных воспоминаний. Как на венчании дочери он устроил посиделку в домике рядом с храмом (не священническом доме, а у прихожанки) и там были изумительные солёные огурчики, свежайшая, нежнейшая ветчина и гениальная водка из "Берёзки", которую он окрестил "берёзковым соком". Вот всё богословское забылось, а эти огурчики-ветчинка-водочка помнятся. Водочка была подлинно гениальная, потому что вообще мы водки не пьём, но эта была как слеза.

Ещё он потряс мою будущую жену, когда я её повез знакомиться с о.Александром: он пригласил нас и ещё трёх-четырёх человек в Лавру, водил по академическому музейчику. И. была в шоке изначально, потому что на станции обнаружила, что меня зовут не Максим, а Яков. Кстати, это обнаружилось, потому что я стал здороваться с Ниночкой Голубовской, ныне женою отца Владимира Волгина, духовника 2-Путина-2. Потом Ирочку потрясло, что отец Александр пил пиво - и всех угощал пивом. На улице перед Лаврой. Мы тогда пива не пили, кстати, ещё (а сейчас - уже).

Вот не помню, в тот раз или в другой (кажется, в другой) он повёл нас в ресторан, который был - а может, и сейчас есть - прямо напротив лаврских ворот. Да, в другой раз, когда он водил нас в домик, где был подпольный монастырёк сгиихуменьи Марии. Потом моя жена рожала старшего где-то рядом с этим домиком (увезли её прямо из дома о. Александра, гинеколог с прелестной фамилией Пентоха - испанец - ошибся в сроке; потом со стыда репатриировался в Испанию, а жил в нашем же доме). И вот на обратном пути отец Александр увлёк нас в ресторан, причём в какой-то задний зал для номенклатуры. Мы впервые были в ресторане, а тут ещё и стены были обтянуты штофом. Отец Александр заказывал, кажется, пожарские котлеты. Что-то очень сочное и вкусное.

А когда он угощал у себя дома, признаться, всегда было очень невкусно. Может, я попадал неудачно на попытки похудеть - какие-то жуткие замороженные овощи, лечо омерзительное...

* * *

Давеча идём с Регельсоном, он мне говорит: "У отца Александра было прекрасное чувство юмора, - вот он сочинил про "во Христе нет ни эллина, ни иудея, одни русские".

Я аж покраснел от удовольствия - ведь это я сочинил. Александр очень смеялся. У меня очень плохая память на даты, но я очень хорошо визуально помню солнце, аллейку сосновую, по которой мы идём где-то между Новой Деревней и Пушкино.

Регельсона извиняет то, что в эти годы они с о.Александром не общались. Впрочем, острота лежит на поверхности. На поверхности много чего лежит, чего никто не подбирает кроме идиота вроде меня.

* * *

С чувством юмора у о.А. всё было, действительно, в порядке, но, как и у меня (пардон), оно уходило с годами в подполье, чтобы не было мучительно больно тем, у кого чувства юмора осталось в зародыше.

Помню, где-то году в 75-м ездили мы - человек шесть - в Болшеве, смотрели "катакомбную церковь" - это был закуток в полтора квадратных метра на одной даче, без окон, сплошь обклеенные литографическими иконами (чья дача, кто там служил - не помню решительно; Маркус возил, кажется). Ржали всю дорогу. Бабуля, которая нас водила (думаю, была моложе меня нынешнего) одобрительно сказала: "Видно, что вы от Алика, всё время смеётесь".

Прошу прощения за мемуаристику.

* * *

Почему я не поддерживаю Меня

Муж Марины Журинской Яков Георгиевич Тестелец написал в 2013 году мне в блог:

"Никак не могу понять, зачем Вы продолжаете поддерживать о. Александра Меня, в то время как он заявлял, что защищать свою страну с оружием в руках бывает необходимо, - т.е. был по-Вашему, злейшим милитаристом. К тому же он отговаривал Вас от священства, предупреждая, что попытки в этом направлении кончатся для Вас плачевно, - какая слепота! какая жестокость! и непонимание того, что Вам абсолютно необходимо быть священником.
И Журинская, которую Вы упорно продолжаете именовать Джуринской, никуда от него не уходила и была в приходе до сентября 1990. Вообще вокруг о. Александра всегда было множество людей, Вам крайне, крайне неприятных.  Неужели одного этого не достаточно?"

Приношу свои глубокие извинения за неверное написание фамилии Марины (в крещении Анна) Андреевны - да, верно, как-то с первого знакомства я неверно услыхал и вот - поставил "Дж".

Яков Георгиевич свидетельствует, что они с Мариной вовсе не уходили из прихода Меня, а просто по состоянию здоровья ездили реже. Ещё раз прошу меня извинить - значит, просто "не совпадали по фазе". Но есть в письме и кое-что обо мне, что уже я хотел бы опровергнуть.

Во-первых, я не поддерживаю о.Александра Меня. Готов заявить, что я с ним не был знаком, не встречался, не разговаривал - и с Трауберг тоже, и с Гинзбургом. Кроме Господа Иисуса Христа я с ни с кем из выдающихся людей не знаком. А Тот - ну что в Нём выдающегося... Ну, повесили на крест - да, выдаётся из толпы, конечно, но ведь там их трое было таких, так что тоже не слишком оригинально.

Кто я, кто Мень! Я стараюсь не тратить силы попусту - поддерживать Меня, углублять Марианскую впадину, топить Сахару... 

Разумеется, я не считаю о.А.Меня злейшим милитаристом. Забавно, что самый первый наш разговор, на журфиксе у него дома году в 73-м, был именно на эту тему - вопрос о насилии задала Зоя Афанасьевна Масленикова, моя будущая крестная мать (которая меня и привела), и ответ был самый банальный, как вот Яков Георгиевич и сформулировал. Мол, нельзя, но если надо, что ж делать. Это типично для о.Александра. Я не впечатлился ничуть, как просто пропускал мимо себя, когда в последние пару лет жизни о.Александра вокруг него стали окормляться "афганские ветераны" - т.е., люди, убивавшие афганцев, выполнявшие преступные приказы, те, кто, собственно, уничтожил в Афганистане нормальный крестьянский быт, так что крестьяне начали выращивать наркотики. Что ж, они тоже люди! Судить их - не наше дело. Надо помочь, чтобы больше никого не убивали... 

А вот что меня впечатлило уже тогда - немного - это интонации. Интонации голоса отца Александра - это нечто, теперь я уже ответственно скажу как человек с опытом радио. Энергичные, весёлые и одновременно спокойные, чуть-чуть лукавые. 

Впрочем, даже если бы отец Александр был злейшим милитаристом, - какая разница? Отношения строятся не по взглядам. Почему моя жена, собственно - моя жена. Мои взгляды на цветную капусту и уборку мусора радикально противоположным её взглядам. Помню одну из наших немногих ссор - на заре - мы были в гостях у Елены Семёновны, матери о.Александра, на Серпуховке, кажется, даже женаты ещё не были, и вдруг разгорелся какой-то глупейший спор о том, должен ли мужчина ждать, когда его попросят выносить мусор, или сам следить. Ну, я возглашал, что неужто трудно попросить, а женщины заняли противоположную позицию, которую я и по сей день считаю антиканонической и даже еретической. Господи, как было хорошо! Так вот... Бывают люди с передовыми взглядами и сердцем в з...це, бывают и наоборот. Так общаются-то не со взглядами, а с сердцем! 

Я, признаться, почти никогда не слушал отца Александра, потому что почти никогда не просил советов, а он не давал. Случай с рукоположением - почти уникальный. Это было году в 1978-м, предлагали рукополагаться по той же схеме, по которой рукополагали о.Владимира Никифорова, и отец Александр привел единственный довод: посадят через полгода. "Кончится плачевно". Речь не шла, разумеется, о том, чем я кончил в реальности - стал безработным, который зачем-то по воскресеньям напяливает безо всякого на то права церковное облачение и машет кадилом, а по четвергам забегает на радио "Свобода" поклеветать на православные святыни. Впрочем, отец Александр - о чём я до сих пор не рассказывал - и в других нескольких ситуациях меня отговаривал - поступать в семинарию, к примеру. И аргументация всегда была очень простая: там ужасно, там гибель души, это самоубийство. Имелась в виду не семинария, а работа приходским священником в МП. Говорилось, полагаю, совершенно искренне. Когда отец Александр году в 68-м решил, что воля Божия в том, чтобы он не эмигрировал, это было, конечно, "погубит человек жизнь свою". Он тогда погиб, а не 9 сентября. Так это было ещё при жизни отца Григория, чудного настоятеля из эмигрантов, а что было потом... Ну, об этом много написано.

Что до того, многие ли люди в окружении о.Александра были мне неприятны, то скажу прямо: любой человек, который был знаком с отцом Александром, мне дорог и приятен, и я готов ему многое простить. Проблема в том, что не все из друзей и прихожан отца Александра Меня готовы прощать меня, поддерживать отношения со мной и т.п. Многие в лицо мне заявляли, что не одобряют моего рукоположения, что я раскольник, предатель и т.п. Со многими мы расстались на войне в Чечне - да-да, среди московских интеллигентных православных евреев я был одним из немногих противников войны в Чечне. Гуманизм и политкорректность тоже не у всех бывших прихожан Меня пользуются популярностью. Но это мелочи - главное, я человек неприятный одновременно и взглядами, и личностью. Озлобленный, хмурый, подозрительный, жёсткий, много требующий от других и мало - от себя. Не общаться со мною - святое дело! Ну, ежели кто общается, тот, как в старину писали на передаточных векселях, принимает на себя все убытки.

Человек, который ходит в приход, потому что там ему приятны люди - это ещё не христианин. Христианин ходит ко Христу. А неприятные, приятные, - это совершенно неважно. Главное, чтобы - верующие.

2015 год

ЧЕЛОВЕК - ПРОЕКТ БОГА

Четверть века со дня убийства отца Александра Меня – особый юбилей. Убили его давно, а умер он только теперь, когда умерли его ближайшие друзья.

Впервые эту годовщину не встречает отец Глеб Якунин. В прошлом году я возил его, уже тяжело больного, на могилу отца Александра и на могилу отца Николая Гайнова, умершего два года назад. Отца Николая мало кто знает, а ведь он подписывал диссидентские письма Якунина. Но посажен не был, а так и прослужил в сельской церквушке, жил недалеко от храма, где служил отец Александр, дружил с ним, был умный, мирный, дельный священник. Умер, и ничего от него не осталось – ни текстов, ни видео, ни воспоминаний прихожан, ни конференций памяти его, ни газетных некрологов. Тем не менее, среди этих троих друзей-священников отец Александр Мень царил как Бог Отец, отец Глеб Якунин передвигал голгофы как Господь Иисус Христос, а отец Николай Гайнов тихо веял-оживотворял как Дух Святой. Были и нет их.

Четверть века – и это означает, что все прихожане, кто ещё жив, меньше времени провели с духовным своим отцом, чем без него. За четверть века до гибели – в 1965 году – отец Александр Мень только-только начинал путь священника, только-только первые появились «чада». Когда в 1990-м году произошла трагедия, это был обрыв, конец жизни. Но жизнь не остановилась, и то, что казалось обрывом – оказывается, не обрыв, и то, что казалось целой жизнью оказалось только частью, и не самой большой, если по дням считать.

Четверть века - это уже прошла эпоха. Правда, в России как раз наступила эпоха вторичной андроповщины-брежневщины, только с заменой марксизма на православие, но тем яснее, что отец Александр Мень вовсе не был лучом христианства в стране победившего атеизма. Не атеизм это был, а жлобство и злоба разных оттенков – от совершенно сумасшедших до утончённо-интеллектуальных. Не победа это была, а гниение, оно и продолжается, но, естественно, вонищи стало больше – такова логика гниения. К тому же с падением империи и железного занавеса вонища разнеслась по всей планете, «русский мир» называется.

Лучом христианства, конечно, отец Александр был, но тоненьким-тоненьким и, что совсем позорно, в толще антихристианского православного мракобесия. Причём самое мрачное бесие четверть века назад, как и ныне – не откровенно гебешные подонки в рясах и без, а возвышенные стёбщики, которые не столько в христианство обратились, сколько христианство обратили в подспорье своему ёрничеству, карьеризму и конформизму. Эти не устраивают погромов, эти пишут симфонии, биографии диссидентов, могут попроповедовать Христа или пообличать пороки Церкви, но всё это делается, исходя из полной расчеловеченности, и в решающий момент непременно все эти утончённые молчалины распинают Христа и объясняют, почему это так оно и следует делать для блага православия и России. То, что образованные вроде бы люди умиляются, читают и слушают подобное лишь демонстрирует глубину российского небытия.

Так что ж – кранты? Проект «Александр Мень» закрыт и похоронен уже окончательно? Накуся-выкося или, говоря более традиционным языком, Христос воскресе! Потому что и не было никакого такого проекта «Александр Мень». Был проект «Человек», и этот проект продолжается, и священник Александр Мень был хорош, велик и необыкновенен именно тем, что участвовал в этом проекте, на подхвате у Того, Кто спроектировал, Кто построил и продолжает строить, Кто спасал и спасает, когда проект рушится, Кто гибнет под обломками, чтобы подняться и из обломков вновь воздвигнуть купол человечества, Кто наполняет купол бесконечным воздухом и  светом, Кто терпит, когда Его начинают считать проекцией человека. Не поминайте ни лихом, ни добром, а присоединяйтесь – не соединяйтесь, а именно присоединяйтесь. Если соединяться, то выйдет как с пролетариями – ничего хорошего.

Если все хорошие люди возьмутся за руки, выйдут лишь хорошие люди, у которых руки будут заняты и на этом вся хорошесть прекратится. В России чаще надо опустить руки, которые держат автомат, разжать пальцы, которые строчат лукавство, прикусить язычок, барабанящий полуправду с полной ложью, а потом ручоночки шаловливые поднять к небу, да и замереть-умереть-воскреснуть. Не тащить Бога в свою жизнь, а дать Богу вытащить себя в жизнь вечную. И по ходу просить того же отца Александра Меня, чтобы сегодня так родиться к вере, надежде и любви, как он рождался каждый день, так что и до смерти он уже был не солидным живым трупом, а вечным новорожденным Божьим.  

МЕНЬ-2

ВОЗЬМИ ПАРАШУ СВОЮ И ХОДИ

Самое неприятное, что комариным звоном звучит при воспевании отца Александра Меня - "как-же-он-так-все-успевал!"

Классическое проявление совковости и вытеснения. Мол, мы бедные, ничего не можем, разве что чудом и по благодати - вот как Мень. Он-де перед престолом стоял, вот и успевал. Он как схимник под лаврами жил, а мы под фролами, вот ничего и не успеваем.

Отец Александр Мень делал примерно в четыре раза больше обычных советских интеллектуалов, включая собственных прихожан, и примерно в два раза меньше среднего европейского интеллектуала. Если, конечно, западный интеллектуал на своём месте - увы, в гуманитарной сфере это довольно редко, много реже, чем у "естественников".

На его стороне был свободный график. Конечно, много времени съедали требы, это проклятие казенного священника, зато не было поглощающих время конференций, заседаний, а применительно к России - еще и крайне утомительных обрядов, связанных с демонстрацией лояльности.

На его стороне были многочисленные помощники в России и за рубежом. Однако, взятые все вместе, они давали примерно в два раза меньше, чем современному российскому интеллектуалу даёт компьютер с интернетом.

Да, он жил далеко от московской суеты. Но, во-первых, он всю жизнь был приживалом в семье жены, и это не самый сладкий модус жизни, во-вторых, были энтузиасты, которые и туда приезжали. Кто по заданию Конторы, кто по велению сердца, кто и по тому, и по другому. Да и двое детей, из-за которых он любил изречение "сапожник без сапог". Он же не только отец Александр Мень, он - отец Того Самого Министра Путина, Который Отвечает За Квартиры. Это вам не отец Георгий Эдельштейн, у которого сын всего лишь израильский министр.

В общем, мог бы он сделать раза в два больше даже в тех условиях, если бы не мешали. Но главное - каждый в России сегодня может сделать столько же, и ещё полстолько, и четверть столько. Именно об этом было три четверти проповедей отца Александра: "Восстани, спящий, возьми парашу твою и иди!"

Ну, одна четверть была о Другом... Но кто не услышит про парашу, как услышит про Машиаха?

И ещё одно важное об отце Александре. Надо понимать, что уже и в 60-е, и позднее он и его круг были ничтожным меньшинством в православной среде. Сейчас - ещё ничтожнее (не могу считать меневцами тех, кто щеголяет этим именем). То есть, черносотенно-националистическая среда, причем не черноземная, а вполне себе интеллектуальная, уже была и в те годы. Конечно, масштабы были другие, но - была. И приходы Николы в Кузнецах или Ильи Обыденного, прямые предшественники нынешнего ватного православия, уже тогда много превосходили численностью приход о.Александра.

ЖИЗНЬ «С ПОХОДОМ» ИЛИ «С ЗАПАСОМ?

 

Кажется, совсем уже выбыло из употребления выражение «с походом». Его сменило «с запасом». Разница как между ногтём и когтем.

Вот священник Александр Мень был человеком «с походом». Лучше всего об этом сказал Владимир Леви:

«Отец Александр был благодатно щедр на доверие и восторг, щедр безмерно, неудержимо. Иногда от этого становилось страшно. С благодарностью слушая, читая его похвалы, нельзя было сомневаться в их искренности. Нельзя и теперь, после ... — но благодарность смешивается со стыдом недостойности. .... В завышении собеседника, завышении «на вырост», был его постоянный высокий риск».

Ничего специфически христианского в таком «на вырост» нет. Конечно, Христос тоже так смотрит на людей, и нам велит – мол, сыпьте людям зерна «с горкой», утрамбовывая и переполняя (Лк 6, 38). Но ведь это тривиальная презумпция невиновности. Если мы принимаем, что человек не волк, то мы принимаем, что человек – Бог, и относиться к нему надо соответственно. Неверующий формулирует это иначе, но суть не меняется. Даже более того, неверующий чаще больше доверяет людям, чем верующие, и это позор Церкви. Вера в Бога должна как паровоз тащить за собой доверие к человеку, а не цинизм и уныние.

Работает ли доверие к человеку? Казалось бы, уж в двадцать пятую годовщину убийства отца Александра понятно – нет, не работает.

Во-первых, убили. Да, убили не прихожане, вопреки гебистским уткам, убили гебешники или их марионетки, но ведь отец Александр и этим доверял. Во-первых, доверял, что хорошего от них ждать не следует, во-вторых, доверял, что и в них есть что-то человеческое. Мало, но есть. Может и выстрелить зелёным ростком вверх, а не пулей в спину.

Во-вторых, прихожане оказались малость того… Именно к этой годовщине как-то всё совсем стало плохо. Уже не просто вялый конформизм, а довольно агрессивный крымнашизм плесенью расползся по многим, кто был «меневцем». Обычно это агрессия под маской нейтралитета – мол, мы в украинские дела не лезем, политикой не занимаемся, проповедуем Христа, ребята, живите дружно. Это мягкий, но именно рашизм. Шанкр тоже мягкий бывает.

Конечно, не все прихожане, далеко не все… Но и крымнашизм – не единственная беда. А халтура в творчестве и в науке, в избранном поле деятельности? Полно! Причём обычно – прямой результат того же конформизма. Творчество не терпит коллективизма, группового самоублажения, а особенно уходит оттуда, где идолопоклонство. Но чем, как не идолопоклонством, являются всевозможные конференции и вечера памяти Меня, где казённые, полуказённые и даже как бы вообще не казённые люди говорят пошлости, говорят не о главным, говорят то, что можно не говорить. И в итоге, когда нужно что-то всерьёз выяснить про иконопись, Церковь, даже про Библию – лучше обращаться к неверующим. Эти в состоянии здоровой конкуренции, вот и пишут правду, а не жуют сопли.

Хуже всего, конечно, по части секса – того секса, которым занимаются вне зависимости от возраста. Один прихожанин Меня, чья книга мемуаров вышла совсем недавно, особо отметил, что Мень не был ханжой. Нужно ли говорить, что по части секса у этого мемуариста всё довольно демонстративно не в порядке? Да, Мень не был ханжой, но пользоваться этим для оправдания своих шалостей как-то не того…

Совершенно верно заметил мемуарист, что откровенность и доверие отца Александра в части полового вопроса особенно поражали в эпоху ханжеского «у нас секса нет». Однако, это не отменяет того, что секс и был, и есть, причём в России брежневской, как и в России путинской, был секс наиболее гнусного вида – насильничанье. Изнасилованы были все и насильничали все. Военные подвиги России в Грузии и в Украине – это выброс сексуального насилия, похоти власти, ну не миротворчество же. Отыметь весь мир и гордо оглядываться по сторонам, удивляясь, «почему нас не любят». Шпиономания, ксенофобия, неуклонное запрещение всего, что можно запретить, и всего, что запретить нельзя, - это ведь тоже секс, когда оргазм достигается через связывание, удушение и капание горячим воском. Ну, в России, правда, в основном капают стеарином скверных церковных свечек.

Как доверять, когда вместо жизни «с походом» - походы смерти, когда вместо добра «с запасом» - христианство в запасе. На случай, когда станет скучновато – тогда извлекаем Евангелие, молитвенничек. Христианство отставное, на покое, «за штатом», христианство как российская пенсия, куцая, на которую прожить нельзя, надо иметь где-то источник настоящих денег или хотя бы шесть соток, с которых и выживать.

Что ж, отец Александр ошибался? Обманывал себя и других в самом важном – нет, не по части Бога, а по части человека? Или – как это – «давал аванс»?

Не ошибался, не обманывал и не делал авансов. Но ведь Откровение Божие, Благая Весть и прочее – это не про Бога, Который при любом раскладе непознаваем. Это про человека. Есть в нас запас, есть! Просто мы считаем этот запас неприкосновенным, потому что недооцениваем его размер. Нам кажется, что его следует распечатывать лишь в самом крайнем случае, в самый чёрный день. Предательство лучшим другом, увольнение, война, землетрясение в Нурландии… А всё прямо наоборот – в самый чёрный день мы кое-как и без Бога мобилизуемся. Если, конечно, в обычные дни не будем жалеть себя и будем выкладываться на триста процентов. На самом деле, всё равно не выложимся, можно не беспокоиться. В запасе всегда будет больше, чем в походе – если не сгниёт от неупотребления. И лучший пример тому – сам отец Александр.

Мень, возможно, обманулся в своих надеждах и ожиданиях, зато сам не обманул. Этим и интересен. Прожил жизнь «с походом», потому и не уходит «в запас», в бесцерковность или в псевдоцерковность, - Церковь для него была осуществившимся человечеством, а человечество – потенциальной Церковью. Не Царь-колокол, как некоторые – физически налицо, а звону нет, а царь-душа – физически отсутствует, а звон звенит и звенит, напоминая, где Он.

 

 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова