Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Ирина Кавинова (Красненкова)

Кавинова (Красненкова) И.П. – кандидат философских наук, доцент кафедры философии МГТУ им.Н.Э.Баумана.

Сайт: http://www.orc.ru/~krasnen


В 1983 году закончила дневное отделение философского факультета МГУ им.М.В.Ломоносова по кафедре «История зарубежной философии».
В 1992 году защитила кандидатскую диссертацию по теме: «Проблема человека в прагматизме У.Джемса».
Основная тема исследования с 1996 года – «Философский анализ суицида».
Kavinova (Krasnenkova) I.P. – doctor of philosophy, associate professor of Bauman Moscow State Technical University, Moscow, Russia.
Scientific research – «Philosophical aspect of suicide».
E-mail: krasnen@orc.ru


Судьба и свобода в сфере самонасилия (или искушение суицидом).

Философский анализ суицида

СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ И ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ ФЕНОМЕНА СУИЦИДА

Философский анализ суицида под углом зрения взаимоотношения человека с искусственной средой.

Качество веры как решающий

аргумент в решении проблемы преодоления сознательного суицида.

 


Оглавление

Знакомство с проблемой.
Philosophy aspects of suicide.
Список работ, доступных on-line.

Знакомство с проблемой.

Каждый человек хотя бы раз в жизни бывает искушаем свободой выбора смерти. Поиск «моральных каникул» имеет оборотную сторону - донжуановское пресыщение жизнью. Тело как «большой разум» приходится обманывать в его стремлении во что бы то ни стало жить и безжалостно расправляться с ним через обретение абсолютной свободы в смерти.

Этот страшный путь сознательного суицида очевиден и безжалостен в наготе своей экзистенциальности; он имеет множество реальных и литературных сюжетов своего воплощения от гетевского Вертера до лондоновского Мартина Идена, от самоубийц произведений Достоевского до судеб Есенина, Маяковского, Марины Цветаевой и Фадеева. Всякий пишущий о самоубийстве осознает свою личную причастность к борьбе двух «Я», вариативно выражающейся в столкновении реальности с идеалом, бессмысленности обьекта со смысловой структурой субъекта, соматической временности с когнитивной вечностью, волевой безудержности с ограничительной силой поступка. Всякий, заявляющий своеволие в сознательном суициде, хотя бы на «дне» своей спрятанной рассудочности осознает мелкость, наивность и театральность собственных притязаний на функции бога. Поздно раскаиваться, когда дело сделано, конечно, лучше проиграть суицидальный сюжет на словах, освободиться от «сна разума», породившего чудовищ, залив кровью лишь страницы романа или экран кинематографа, однако «спасшийся» благодаря своему Вертеру Гете или благодаря свои несчастным самоубийцам Достоевский являют собой слабый аргумент «за», когда существует загадка ухода из жизни Дж.Лондона, Вл.Маяковского и многих других.

Что-то постоянно не связывается, обрывается в наших попытках если не объяснить, то хотя бы рационально описать акт сознательного самонасилия. Даже гениальная полифония романов Достоевского, работа на грани между психиатрией и философией У.Джемса, В.Бехтерева, Р.Лэнга не дают исчерпывающих ответов на поставленный ребром вопрос: в чем основная причина преобладания сознательного суицида над аффектом (80% против 20%), почему неизменно вместе с ростом численности народонаселения планеты происходит рост сознательного суицида в среде наиболее перспективной в эволюционном отношении ?!

Интеллектуальная tedium vitae как и гамлетовский вопрос «быть или не быть» - отражение одного и того же трагического разлада между человеком и миром. Человек спасаем исключительно только ВЕРОЙ - основным ограничителем внутренней абсолютной свободы, однако спасение не тождественно сохранению челолвеческого в человеке, плата за спасение - это качество обретенной веры, ибо и «бесы веруют и трепещат», а клинок Гамлета, направленный «по назначению» лишь на недолгое время продлевает жизнь самому герою. Вопрос стоит определенно: как человеку устроиться на земле, чтобы жить долго и счастливо, ибо, как правило, большинство людей не исчерпывает ни своих телесных, ни, тем более, - душевных потенциалов. Современному человечеству также далеко до положения: старость склоняет к смерти и покою - как и в начале завершающегося в наши дни столетия, когда И.И.Мечников в «Этюдах оптимизма» провозглашал принцип «разумного эгоизма»: «человек помоги себе сам!» - и оценивал старость как необходимость полного исчерпания всех человеческих ресурсов и проистекающего из этого сознательного желания смерти.

Существует две кардинально противоположных позиции по проблеме качества веры, спасающей от суицида:

а)
спасение от самоубийства любой ценой, т.е. через обретение любой веры, придающей смысловую оцеленность индивидуальному существованию, будь эта вера в обретение научной истинности или вождя, в авторитет или хоть в самого «врага человеков»;
б)
спасение лежит на путях обретения «живой веры» в индивидуальное бессмертие человеческой души так, как это представлено в христианстве, отталкивающемся от самоценности индивидуальности и решающем проблемы прежде всего уникальности индивидуальности (вспомним мысли ап.Павла о воскрешении мертвых во плоти, т.е. в форме индивидуальности).

Я предпочитаю вторую позицию и пытаюсь в своих статьях и эссе пояснить, в чем философская суть и гуманистическая «соль» этого положения.


Philosophy aspects of suicide.

Everybody attempts to resolve the problem of «moral holiday» (Socrates, W.James point of view, etc.). Intellectual tedium vitae is a result of personal life hopelessness, unwillingness or inability to communicate. Hamlet’s question: to be or not to be – is equivalent of a problem of tragic estrangement between World and Man.

Faith only gets over this Conflict, but quality of a personal belief is new problem, which is appearing during the research.

There are two positions on this problem:

a) every belief saves Man of disappointment (for example, W.James position);
b) the faith in individual immortality only resolves the situation and as a result saves of suicide (Russian personalism in Philosophy, Dostoevsky’s attitude, etc.).

I prefer position «b». I had like to explain my point of view.

For example, suicide of 39 members of «Heaven’s Gate» sect (Santa-Fe, South California, March, 1997) - an evidens of a faith crisis, the result of substitution of «trust in God» for «we trust in cosmos evolution».

ХХ century is finishing, but personal problems are the same in the beginning of it.

American philosopher W.James in 1897 in his book «The Will to believe» concerned, there were two main life attitudes: «once born consciousness» (optimist) and «twice born consciousness» (pessimist). He emphasized it was normal to have «twice born consciousness». Only pessimist discovered intimate association with Universe and tragic estrangement between World and Man in the same time. Nature was indifferent to personal problems. Man attempted to find God in the World (in Universe), but he couldn’t to prove God’s existence. Angedonia – indifferent attitude to life was named by James «religious decease» of intellect. The next stage (after disappointment in life) was feeling of free choice of death (attempt of suicide). Salvation of angedonia and suicide was «religious return» and as a result of it – «twice born consciousness». W.James wrote, «...religion is not a secondary product a mode of feeling or action evoked by a secular view of the world, but has its own direct and independent evidence. There are religious data, or facts, and not merely religious ideas or sentiments.» (R.B.Perry. Vol. 2 - P. 326).

Russian religious philosophers connect intellectual suicide with disbelief and with turn of individual freedom. Suicides of Dostoevsky’s novels, for example, Stavrogin, Kirilov in «Бесы» («The Devils») or Kraft in «Подросток» («A Raw Youth») or Unknown in «Приговор» («The Verdict of Unknown», «Writer’s diary», 1876) - all of them are leaded into temptations of absolute free Will, and Nobody is saved by Anybody. Independently, on one’s own only every man can save own soul. Conversion to faith saves of suicide, but it doesn’t guarantee against «ill-conversion»: «All demons trust in God and tremble».

Quality of individual belief is the matter of life and death.


Список работ, доступных on-line.

11.06.00.
Язык символа в «пограничной ситуации». (Тезисы, опубликованы в сборнике материалов Международной конференции «Язык образования и образование языка» 11-13 июня 2000 г., Великий Новгород, Новгородский государственный университет им. Ярослава Мудрого, с.158-159.)
.doc (15 k)
21.04.00.
Судьба и свобода в сфере самонасилия (или искушение суицидом). (Доклад, в рамках симпозиума «Уникальные феномены и универсальные ценности культуры» для конференции «Взаимодействие культур: общечеловеческие ценности и цивилизационные императивы» 21 апреля 2000 г., Москва.)
.doc (26 k)
21.06.99.
Философский анализ суицида (Статья, полностью опубликована в сборнике «Идея смерти в российском менталитете». Издательство Русского Христианского гуманитарного института. СПб, 1999.)
.doc (67 k)
30.05.99.
Человек на путях судьбы, свободы и провидения (Статья, готовится к печати.)
.doc (15 k)
21.06.98.
Социально-философские и политико-правовые аспекты феномена суицида (Статья, опубликована «Вестник МГУ» Сер.12, №6, 1998.)
.doc (47 k)
01.06.98.
О жизни и смерти: Достоевский и Джемс - философские параллели (эссе) - готовится к печати.
.doc (31 k)
01.10.97.
Один на один со смертью. Социально-философские и политико-правовые аспекты феномена суицида (статья).
.doc (47 k)
01.03.97.
Философский анализ суицида под углом зрения взаимоотношения человека с искусственной средой. (Статья, опубликована «Вестник МГУ» Сер.12, №3, 1997.)
.doc (47 k)
01.02.96.
Выборочная статистика суицида в США в 1993 г. (перевод с английского).
.doc (13 k)
См. для сравнения: Суицид в фактах, USA, 1997(на английском)
См. для сравнения: Число самоубийств в России в 1992-1997 гг.(по данным Госкомстата РФ)
04.02.92.
Автореферат диссертации: Проблема человека в прагматизме У.Джемса.
.doc (55 k)
01.02.92.
Кандидатская диссертация: Проблема человека в прагматизме У.Джемса. (Постановка проблемы «второго рождения сознания» в психиатрии, философии и богословии; решение Джемсом проблемы интеллектуальной ангедонии).
.doc (301 k)

Другие работы.

    1. Проблема человека в прагматизме У.Джемса: Статья. Сб. Антропологическая проблематика в Западной философии. М.: МГУ, 1991.
    2. Философия веры: Статья. Сб. Отеч. философия: Современные проблемы и исследования. Деп. рук. ИНИОН, 1991. № 45499.
    3. Философско-психологические аспекты проблемы «дважды рожденного сознания» в творчестве Ф.Достоевского и У.Джемса.: Тезисы. Сб. Восток Запад Россия. Ростов-на-Дону.: Тезисы Всерос.конф. РГУ, 1993.
    4. Философско-психологические аспекты веры и знания как феноменов личностной природы человека в творчестве У.Джемса: Тезисы. Сб. Гносеологические аспекты соотношения науки и богословия.: VI Междунар. семинар. СПб., 1993.
    5. У.Джемс и Ф.Достоевский. Философские параллели: Тезисы. Сб. XX век и философия: Международная конференция. М.: Московская гос. Академия печати, 1994.
    6. Микрокосм героев Ф.Достоевского в плюралистической Вселенной У.Джемса: Тезисы. Сб. Космическое пространство в науке, философии, богословии: VII Международный семинар. СПб., 1994.
    7. Феномен самоубийства в контексте этики экологической ответственности (проблема спасения человека от самого человека): Тезисы. Взаимодействие науки, философии и богословия в формир. соврем. экологич. мышления: Материалы VII Междунар. конгресса. СПб., 1995.
    8. Эволюция «наоборот» (философский анализ суицида): Тезисы. Экологич. культура в научных, филос. и богослов. интерпрет.: Материалы IX Междунар. конгр. СПб., 1996.
    9. Культурологический аспект философского анализа суицида: Тезисы. Культура, человек, образование.: Материалы международной научно-практической конференции. М.: МГУ, 1996.

СУДЬБА И СВОБОДА В СФЕРЕ САМОНАСИЛИЯ (или искушение суицидом).

Рациональное определение свободы, как и судьбы, мало значимы для личности. В экзистенциальной сфере рабство в форме фатальной обусловленности обстоятельствами воспринимается как бег по кругу, разрыв этого круга чреват иллюзией прорыва к свободе. Свобода же воспринимается как поведение вопреки обстоятельствам. Можно согласиться со спинозистским тождеством свободы и необходимости в сфере рацио, однако анти логика жизни всегда будет отличать свободу от гнета обстоятельств. Можно экзистенциалистски истолковать свободу как фейерверк выбора возможностей, но по нашим несовершенным политическим выборам мы можем судить, насколько сродни игре в орел или решку любая альтернативность (известный парадокс античного атомизма: если все совершается только по необходимости, то все абсолютно случайно). Абсурд игры может очаровать личность не менее желания вырваться из круга обстоятельств, но есть еще страстное желание обретения смысла бытия, забота обретения экзистенциального будущего и проч.

Явление сознательного суицида, или, используя русский термин, - "умного самоубийства" - это некое "смешение карт" - вызов судьбе через прорыв к свободе на уровне чувств и бесстыдная игра в свободу в сфере рацио. В сознательном акте самонасилия всегда присутствует момент иронии в парадоксальном единстве с "вызовом", вот только кого или на что !? Как правило, "умный самоубийца" затевает диалог с теми, кого никогда не увидит и не услышит. Диалог может быть выстроен в форме театральности самого акта, либо в виде шокирующего письма, либо может быть рассчитан на некую "заразительность" соблазна "легкой" смерти ( как например, в случае подросткового суицида в декабре 1997 года в Гомеле, когда шестнадцатилетние мальчики, сцепив руки, с гагаринским словом "Поехали!" бросились с крыши 10-ти -этажного дома). Фарс вперемешку с трагедией - это "горючая смесь" сознательного суицида. Человек как будто мстит Творцу за невозможность в него поверить и проклясть за бессмысленное страдание, называемое жизнью. Гордыня атрибутивна индивидуальной свободе преодоления фатума обстоятельств, свободе в форме моления о смерти, однако смерть - всегда определенность, остеклененность форм, Дантов ад с "оставь надежду всяк сюда входящий".

Даже фильм, книга с выдуманным сюжетом шокируют читателя и зрителя в момент своего окончания. Видимо, неслучайны попытки продолжить знаменитые истории о сыщиках или мушкетерах, психологически оправданы изменения характера развязки, как в случае с оперой "Евгений Онегин" или с недавней голливудской версией "Собора Парижской Богоматери". Все эти изменения, продолжения выдуманных историй могут пронестись в мозгу впечатлительного читателя или зрителя и никогда не быть написаны, поставлены, могут же оказаться "удачными" (чаще совсем неудачными) экранизациями, романами, как например, это произошло с романом М.Митчелл "Унесенные ветром" (самую интересную версию завершения этого романа, по-моему, предложил "Маппет-шоу", когда представил всех героев как реально "унесенных ветром" в тартарары). В сравнении с этим феноменом жутко выглядит произвольно (свободно), через акт самонасилия, прерванная жизнь: сюжет этой остановленной жизни уже невозможно ни дописать, ни переписать, ни проиграть на компьютере.

Так появляется психологически обусловленный внутренний бунт живых против бунта выдуманной свободы "умных самоубийц"; при этом возможно глубокое сострадание к самоубийце при жестком осуждении самого акта самоубийства. Исследовательский центр РОМИР, который провел в апреле 2000 года опрос по проблеме отношения россиян к эвтаназии и самоубийству, выяснил, что 63,2% граждан "не считают самоубийства оправданным никогда (опрос проводился среди 1500 респондентов в 94 населенных пунктах РФ: 160 точек опроса, 40 субъектов Федерации; см. об этом в Ежедневной е-mail-газете "Утро" от 04.05.2000). Показательно, например, массовое самосожжение 500 человек в Уганде в марте этого года, которое нельзя однозначно оценить как акт религиозного фанатизма ("спасение десяти заповедей") или "заразительности" сознательного суицида. Идеологическая подоплека массового суицида в данном случае во многом обусловлена ощущением своей исключительности, чувством превосходства над другими, гордыней (и "захотели быть, как боги"). Такова же идеология врача, берущего на себя "функции Бога" в постановке диагноза; аналогичен ему провокатор массового суицида - все они сродни "умному самоубийце", поверившему в неограниченность свободы смерти, и все они полны ощущением гордыни, самодостаточности принятого решения, находящегося за пределами критики.

Такое поведение вызывает отторжение, несогласие в среде "живых", когда плачевные результаты подобных деяний налицо - врач, "убивший" пациента словом (см. об этом в работе В.М.Бехтерева "Внушение и его роль в общественной жизни"), харизматическая личность, спровоцировавшая массовый суицид (например, Джим Джонс - провокатор 900 самовольных смертей в Гвинее в 1978 году). Обратной стороной медали, однако, является притягательность ощущения избранности, исключительности в выборе особого рода смерти, особого пути в использовании индивидуальной свободы для тех, кто попал в липкую паутину искушения провокационной логикой самоагрессии.

Загадка человеческой натуры - это ее свободно выражающая себя гордыня - источник суицидальных "безумств", принимающих вид исключительно рациональных решений. Остановить провокационную логику суицида (умышленное самоповреждение со смертельным исходом) должен и может только сам вершитель действа, т.е. самоубийство может остановить самоубийца, и никто, кроме него, по принципу, о котором в "Этюдах оптимизма" писал в начале ХХ века И.И.Мечников: "Человек помоги себе сам!"

Я не вижу иного пути, как только уважение человека к такому ДАРУ небес как человеческая свобода. За подарки даже маленького ребенка учат благодарить, однако "взрослый" может благодарить не по научению, а по свободному желанию, от всего сердца (паскалевский смыслообраз существования "мыслей сердца"). Альтруизм с медицинской точки зрения - это один из источников спасения от сознательного суицида. В каждом чувстве благодарности есть альтруистический момент нарушения индивидуальной замкнутости, а, самое главное, как мне видится, есть толика любви. Без любви в форме благодарности за дар особого положения человека в мире - его действительной свободы в самых разных формах ее проявления - трудно представить себе пути преодоления искушения полной свободой действия в сознательном суициде. В былые времена говорили: человек "должен нести свой крест до конца", и никому не дано более того, что он может снести. Безусловно, дар исходит от дарителя, персонификация Творца свободы возникает как проблема и одновременное ее решение в экзистенциальной сфере. Я оставляю за рамками своего исследования конфессиональные расхождения в религиозной сфере, рациональные дефиниции свободы в области философской антропологии, для того чтобы сосредоточить внимание на такой важной для "умного самоубийцы" сфере как конкретные обстоятельства его жизни и конкретная область собственно его мыслей и чувствований.

Есть область потаенного "Я", о которой нельзя рассказать, которую нельзя формализовать, та область, которую К.Юнг пытался оценить как "номинозную", как "открытость" сакральному, и которой ранее С.Кьеркегор дал еще более емкую характеристику - область "страха и трепета", феномена абсурда веры. В христианской заповеди - "люби ближнего своего, как самого себя" - часто делают акцент на альтруизм, не замечая эгоизма. Любовь к самому себе есть тайна благодарности за существование в этом мире, и без нее, видимо, невозможно преодоление вывернутого наизнанку эгоизма в сознательном суициде. Эстетские споры начала ХХ века, отождествление красоты с безнравственностью (вспомним знаменитый "Портрет Дориана Грея" О.Уайльда), эгоизм, противополагаемый альтруизму, - это странное, как мне представляется, запутывание вопроса о возможном совпадении того и другого. Быть может, истоки этой запутанности коренятся ранее в концепции "разумного эгоизма" в эпоху Просвещения, когда чувство эгоизма начинает отождествляться только с просвещенным атеизмом, а целостность человеческой природы постоянно нарушается разорванностью на интеллектуальные стереотипы.

Постепенно этот внутренний персоналистский и культурный разлад достигает в ХХ веке своей кульминации: две "параллельные прямые" - эгоизм и альтруизм - в нарушение пятого постулата Евклида пересекаются в точке "Бог умер", а затем и в точке "Человек умер". Современное человечество начинает усиленно спасать человека, включая во все гуманитарные программы разделы по проблемам этого спасения, однако начало кризиса христианского сознания в сфере науки и философии, очевидно, не доучитывается.

Не вызывает сомнения, что восстановление персоналистской целостности невозможно ни в сфере "наук о духе", ни в сфере "наук о природе". Во всяком случае, до сих пор этого не было сделано ни на одном известном уровне исследования человека: холистски (целостно) человек не раскрывается ни в одной из областей познания, включая психологию. Остается единственный возможный путь реального бытия реальной личности, преодолевающей внутренний разлад через обретение чувства жизни. Воля к жизни, а правильнее подчеркнуть, ослабление этой воли в современном человечестве, на что указывает всеобщий процесс старения за счет снижения рождаемости в больших городах мира, увеличение неэпидемического характера болезней, рост подросткового суицида и многое другое, - ставят проблему поисков источников усиления желания жить.

Статистические показатели по суициду в мире впечатляющи: каждый год полмиллиона землян самовольно расстаются с жизнью; лидируют такие страны как Латвия, Литва, Эстония, Венгрия, Россия - однако не отстают от них США и Канада, Япония и Шри Ланка.

В США ежегодное число самоубийств постоянно превышает число убийств, и суицид входит в число первых десяти причин смерти, у нас эти показатели еще более обострены: наблюдается рост самоубийств среди детей, участились случаи расширенного суицида в среде подростков, в целом по России рост самоубийств за последние годы вырос в 4 раза, а в среде подростков суицидальные тенденции возросли на 41% .

А.Луначарский в начале ХХ века, озабоченный ростом числа самоубийств в России, причем не только в среде социально "нездоровой", но и, по его понятиям убежденного марксиста, в среде "избранных" активистов-партийцев, - признавался в невозможности объяснить этот факт только выбраковкой "слабого" из жизнеспособной среды "сильных" и приходил к неожиданному для самого себя выводу о необходимости "взаимного страхования от самоубийства" через такую форму как "внимательное отношение к окружающим". Несмотря на рационализм решения проблемы избавления от омрачающего "яркое и бодрое утро" явления сознательного суицида, Луначарский верно выделял в нем "акт философского протеста" против бесчувственности природы - сродни статуи Лаокоона, изображающего муку, но не мучающегося, тогда как живой человек существует в "кинематографе бытия, к которому приложена страшная музыка чувства", причем режиссер этого страшного кино ему неизвестен.

Луначарский, как и многие исследователи явления сознательного суицида в ХХ веке, принципиально отказывался от поисков "режиссера". Рациональное решение проблемы борьбы с суицидальными настроениями, однако, в основном бесперспективно: даже такие современные средства как использование методик психоанализа, телефона доверия, различных форм вовлечения в общественную жизнь склонных к депрессии людей - малоэффективны, хотя от них, безусловно, нельзя отказываться по принципу: утопающий хватается за соломинку. Веяниями последнего времени является, например, установка на обретение национальной идеи подрастающим поколением россиян, потому что таковая имеет место в США, Японии, Германии, что должно способствовать формированию здорового общества с позитивными жизненными установками. Мне представляется это утопией в духе жизнеустановок героев романов В.Пелевина. Несмотря на национальные идеи, в этих странах уже с начала 70-х годов наблюдается всплеск подросткового суицида, названный в Америке "черным феноменом": чаще всего это явление сами американцы оценивают как "кризис веры".

Богоискательство становится той опасной и одновременно необходимой областью существования человеческого сознания, без которой современному человеку не только не обрести себя на всех уровнях человеческого существования, но и просто не выжить. Осознание конкретной личностью диалектики судьбы и свободы, важности истолкования характера и сущности божественного провидения в индивидуальной жизни и в истории всей человеческой цивилизации, как бы мы не называли это, - защитный "архетипизм" сознания, тяга к сакральному, мистицизм или "номинизм" - остаются реалиями сегодняшнего дня как в сфере экзистенции, так и в области философских рефлексий. Нам, видимо, предстоит наблюдать в XXI веке ренессанс "средневековых" дискуссий о соотношении воли и безволия, судьбы и свободы, о сущности исторического провиденциализма, о значении представлений о Боге для личности. "Режиссера" придется мучительно отыскивать, потому что абсурд бессмысленности индивидуального существования - это то напряжение всех психических сил, которое невозможно выдержать, не впав в безумие или не совершив суицидального акта сознательно. Оккультизм и лженаучность становятся своеобразными парадигмальными тенденциями нашего времени не только в сфере индивидуального, но и в сфере общественного сознания. Показательно в этом отношении принятие РАН ряда мер по борьбе с лженаукой в ноябре 1999 года. Тем острее стоит проблема соотношения традиционализма и реформаторства в сфере церковной культуры, философского анализа феномена веры не только с негативных, но и с позитивных позиций. Советская эпоха не располагала к глубинному анализу истоков религиозности сознания, к пониманию защитных механизмов феномена веры для человеческой психики, хотя безжалостно эксплуатировала различные виды внушения и самовнушения в социальной сфере, являющиеся суррогатами индивидуальной веры, обретаемой личностью свободно, без нажима извне, через внутренний мучительный поиск смысловой "вершины" сознания.

Трагические парадоксы суицидального сознания могут быть преодолены на тех же путях, на которых они зарождаются, т.е. в сфере абсолютной индивидуальной свободы. Их преодолением должен стать не скачок в "небытие", а скачок в абсурд веры ради обретения смысла жизни, которая всегда есть ограничение свободы и одновременно актуальная бесконечность потока, формы которого изменчивы, витиеваты, но не страдают законченностью форм Дантова ада=смерти. Национальная идея - это один из вариантов веры, однако в кого или во что может верить человек, дабы вера была ему дана не на погибель, а во спасение - этот вопрос всегда останется открытым для свободно избирающей жизненный путь личности. Казавшаяся наивной в начале ХХ века идея самосовершенствования еще ждет своего нового осмысления в новом веке.

КРАСНЕНКОВА Ирина Петровна, доцент кафедры философии МГТУ им. Н.Э.Баумана

В рамках симпозиума "Уникальные феномены и универсальные ценности культуры" для конференции "Взаимодействие культур: общечеловеческие ценности и цивилизационные императивы" (21 апреля 2000 года).

Устроители конференции - МГТУ им. Н.Э.Баумана, департамент кафедры-сети ЮНЕСКО/МЦОС "Передовые технологии в промышленности и образовании".



ФИЛОСОФСКИЙ АНАЛИЗ СУИЦИДА.

Свое хорошо известное философскому миру сочинение "Миф о Сизифе" А.Камю начинает c знаменательного вступления: "Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема - проблема самоубийства. Решить, стоит ли или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, - значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное - имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями - второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ." (А.Камю. "Бунтующий человек"., М., Политиздат., 1990, C.24).

Без преувеличения можно сказать, что к этому изречению знаменитого француза могли присоединиться такие русские мыслители как Ф.Достоевский, Л.Н.Толстой, а в определенной мере также В.С.Соловьёв, Н.А.Бердяев, А.Ф.Кони. Анализ суицида для русских мыслителей всегда представлял из себя анализ предельной, "пограничной ситуации" для личности при выборе ею определенного жизненного пути, другими словами, анализ истоков "веры ЖИВОЙ". Для синтетичного, прагматичного русского сознания начала 20-го века был характерен поток такой системы идей, которая бы не только объясняла мир, но и изменяла его хотя бы в масштабах одной личности. Две системы идей в качестве руководящей силы выступили на авансцену в ту бурную, смутную для России эпоху - марксизм и христианство, русский атеизм и русская истовая "живая" вера в Бога. Поиск "града Китежа" превратился в кровавую драму нескольких революций, гражданской войны, эпидемий самоубийств, установления "культа личности", а затем подавляющей индифферентности к вопросам "воли к вере" в философской теории при очевидной значимости феномена "воли к вере" в социальной жизни.

Начало XX века во всех странах западной Европы, России и Америки было ознаменовано не только участием в событиях первой мировой войны, революционными катаклизмами, но и тем, что "черное крыло насильственной смерти от собственной руки все более и более развертывалось над человечеством" (цитата из А.Ф.Кони, Собр.соч. Т.4, Москва, Юр. лит.-ра, 1967., С.454). Показателен ряд публикаций того времени, в которых суицид рассматривается как сугубо сознательное действие, исключающее какую-либо психопатологию. В получившей в то время известность работе французского социолога Э.Дюркгейма, посвященной социологическому анализу феномена самоубийства, говорилось совершенно определенно: "не существует ни одного психопатического состояния, которое имело бы с самоубийством постоянную и бессменную связь" (Э.Дюркгейм. "Самоубийство. Социологический этюд." М., Мысль., 1994., С. 49). Той же точки зрения уже давно придерживался в России Ф.М.Достоевский, а в начале 20-го века ее активно разделял выдающийся русский адвокат А.Ф.Кони, опубликовавший в 1923 году отдельным изданием работу "Самоубийство в законе и жизни". Уже в начале нашего столетия еще только формирующаяся наука суицидология начинает оценивать суицид, в независимости от того, доведено ли насилие до конца, или является только покушением на самоубийство, как акт, в котором воля и сознание страдающего лица играют определяющую роль. Ни одна область познания "черного феномена", например, социология, психология, медицина, - не удовлетворяет честных исследователей в течение вот уже целого столетия. Не решает всех проблем анализа феномена самоубийства и выделение суицидологии в отдельную область исследования, в которой дескрипция превалирует.

Проблему могла бы разрешить философия, которая не однажды пыталась поставить проблему суицида в экзистенциальном ключе (А.Камю, Н.А.Бердяев и др.), но которой не хватало системности в изложении материала и научной определенности в раскрытии истоков феномена самоубийства.

Однако уже с 60-х годов XX века суицид становился все более и более ощутимой проблемой в разных странах мира. Наиболее опасный для суицида возраст - около 30 лет - стал уменьшаться до 24-х и даже 15-ти лет, суицидологи были вынуждены констатировать страшный показатель "помолодевшего суицида": самоубийство становится третьей по счету ведущей причиной смерти среди 15-24 летних людей в США, Австрии, Швейцарии, Германии, Голландии, Англии, Австралии и Японии за период от конца семидесятых годов и до начала 90-х. Интенсивность склонности к самоубийству измеряют обыкновенно отношением общей цифры добровольных смертей к 100 тысячам жителей без различия возраста и пола в данном обществе. Этот общий процент смертности-самоубийства оказывается постоянным для длительного временного периода для каждого конкретного общества, причем его константа оказывается большею, чем у главных демографических явлений (отмечал еще Э.Дюркгейм). Однако, за последние тридцать - сорок лет интенсивность этого явления социальной жизни стала неумолимо возрастать, что коснулось прежде всего развитых стран Европы и США, а также является опасным показателем состояния дел в современной России. Так, например, Национальный Центр статистики здоровья населения в США зафиксировал рост числа самоубийств в 3 раза за последние тридцать лет и констатировал уход из жизни 25-29 человек на 100 тыс. жителей каждый год (или 50-70 тыс. человек каждый год кончают жизнь самоубийством в США).

У нас в советский период существовала официально признанная статистика только для такой категории граждан как "потерпевшие от доведения до самоубийства", но и эта категория давала возрастной показатель от 19 до 35 лет, последние же годы ознаменованы всплеском числа самоубийств в России: по газетным публикациям на 1994 год пришлось 61.900 добровольных смертей, а в 1995 году показатель суицидальной смертности был 45 человек на 100 тыс. жителей (см. "Аргументы и факты", № 17, 1996). Если заглянуть в публикации по поводу самоубийств в России в начале века, мы можем обнаружить столь же тягостную картину, хотя и с меньшей степенью интенсивности проявления суицида. В то время определенным показателем социальной статистики был С. Петербург. Так, в частности, проф.-прот. А.Смирнов в статье "Самоубийство и христианский взгляд на жизнь" констатировал: "самоубийство превратилось в какую-то эпидемическую болезнь.., двадцать-тридцать лет тому назад Россия по числу самоубийств стояла в процентном отношении несравнимо ниже остальных культурных стран Европы, но в последние годы число самоубийств возросло у нас до угрожающих цифр", - это было написано в 1914 году. В 1923 году А.Ф.Кони в статье, посвященной суициду, обращал внимание на то, что "в Петербурге за 40 лет самоубийства и покушения на них дошли с 210 случаев в 1870 году до 3196 в 1910 году, тогда как, в связи с возрастанием населения Петербурга с 600 тыс. человек до 1800 тыс., это увеличение должно бы составить лишь 630 случаев, а не превышать эту цифру более, чем в пять раз." (см. А.Смирнов С.-Петербург "Сельский вестник", 1914 "Самоубийство и хр.взгл...", С.3; и А.Ф.Кони, Там же С.454).

Т.о., при достаточно поверхностном анализе суицида, не вдаваясь пока ни в какие подробности оценки этого явления с точки зрения ключевых для него причин и сопутствующих ему условий можно сделать следующий вывод: самоубийство в качестве проявления дееспособной воли, когда страдающим лицом является сам активно действующий субъект, знающий об ожидающих его результатах и сознательно выполняющий задуманный план насилия, - это феномен болезни сознания, для характеристики которого нельзя использовать медицинский термин, но можно эту болезнь сознания подвергнуть рациональному философскому анализу, избежав преобладания дескриптивности, которое характерно для любого анализа с точки зрения эмпирии.

Именно так в конце XIX века выдающийся американский психолог У.Джемс когда-то пытался проанализировать феномен самоубийства,, ограничив свое исследование явлением "интеллектуальной "tedium vitae", назвав эффект "умного самоубийства" "религиозной болезнью интеллекта". У.Джемс наметил подходы и пути философского анализа "черного феномена", но до удивительности незначительны попытки современных суицидологов предпринять столь же целостный анализ этого явления в современную эпоху.

"Помолодевший суицид" должен с беспокойством восприниматься современными философами как имеющими, особенно у нас в России, определенную интеллектуальную задолженность перед незрелыми умами молодых людей и подростков в эпоху жестоких политических экспериментов, обвала безжалостной к жизни личности информации со стороны "масс медиа", учитывая такую атрибутивную суициду характеристику как заразительность, коллективность, повторяемость.

Для выяснения истинных причин возникновения феномена самоубийства необходимо рассмотрение его в разных аспектах, а также с учетом различных условий, социального и асоциального характера, сопутствующих суициду и затемняющих его действительную природу. Именно в результате анализа такого рода, в ходе рассуждения от противного: ни одно из условий нельзя считать истинной причиной самоубийства - должен проступить сквозь толщу возможных интерпретаций этого феномена собственно философский аспект исследования корней суицида.

Суицид имеет исторический аспект своего изучения, что представляет для философского анализа феномена самоубийства определенный интерес в плане аксиологии (оценки разными народами в разные эпохи существования человеческой цивилизации суицида как негативного и одновременно позитивного явления). Необходимо остановиться на наиболее важных с философской точки зрения моментах исторического анализа.

Позитивно суицид оценивался некоторыми древними сообществами людей периода родо-племенных отношений, такими, например, как древние скандинавские племена с их идеологией альтруистического самоубийства стариков, освобождающих племя от неутешительных забот о дряхлеющей старости, или готы с существовавшей у них "скалой предков", с которой бросались из-за страха перед естественной смертью. Суицид оценивался не только позитивно, но и приобретал эффект эстетизации в ритуальных формах Харакири (Япония) и Сати (Индия). Античный мир периода правления римских императоров и борьбы политических партий и группировок знает немалое число самоубийств римской аристократии по политическим мотивам, достаточно назвать имена Катона, Кассия, Брута, Сципиона, Сенеки. Суицид такого рода приобретал форму особого вида искусства, так, например, в Египте в период правления Марка Антония существовала академия (синапофименон), члены которой в порядке очередности заканчивали свою жизнь самоубийством, а на заседаниях обсуждали и придумывали новые легкие и "приятные" его способы (см. об этом в кн. Л.Трегубова, Ю.Вагина "Эстетика самоубийства" Пермь, 1993, С.71).

Идеология скептиков, эпикурейцев, стоиков выполняла роль особого провокатора суицида по принципу понимания индивидуальной свободы в качестве права на смерть: вход в жизнь один, выходов - много. Из истории античной Греции эпохи эллинизма особым образом выделялся представитель сократической школы киренаиков Гегесий -"смертепроповедник", во время выступления которого "благодарные" слушатели могли тут же покончить жизнь самоубийством. Существовали также священные древние формы жертвоприношения, которые в некоторых случаях можно рассматривать как феномен суицида, как, например, сжигание женщин и детей при важных политических событиях и бедствиях в целях умилостивления "бога-деспота" на территории древнего Азербайджана, причем этот страшный обряд сохранялся локально вплоть до начала XX века (см. об этом кн. И.А.Алиев. "Актуальные проблемы суицидологии (уголовно-правовой и криминологический аспект)". Баку, "Элм", 1987).

Христианский мир также знает варианты позитивного, либо терпимого отношения к суициду; достаточно вспомнить эссе "О самоубийстве" Д.Юма, защиту права на самоубийство Ж.Ж. Руссо, Монтенем, Гёте, появление "клубов самоубийц" в XIX веке (вспомним ироничное описание такого "клуба" писателем Стивенсоном), наконец, возобновление идеи альтруистического самоубийства как права стариков на добровольный уход из жизни в "Этюдах оптимизма" И.И.Мечникова, самоубийство П.Лафарга и его жены в качестве живого примера следования подобной идеологии.

Негативная оценка явления суицида все-таки имеет более устойчивый и массовый характер по сравнению с позитивной на протяжении всего существования известной нам человеческой цивилизации.

Так, в частности, народы Ближнего Востока - Древняя Персия и Вавилон строго осуждали самоубийство, исходя из священных заповедей "Авесты" (книги основных догматов религии зороастризма); древний иудейский мир вообще практически не знал такого рода насилия, что дало право социологу Э.Дюркгейму без всякой иронии заметить: "еврейство -- это как раз та религия, в рамках которой склонность к самоубийству имеет наименьшую величину" (см. Там же С.40). Следует отметить, что и по сей день современный Израиль стоит на одном из последних мест в мире по числу самоубийств (имеется в виду статистика на конец 80-х годов). Не случайно, видимо, ветхозаветный Самсон произносит во время своего героического самопожертвования фразу: "Умри, душа моя, с филистимлянами".

Ветхий завет давал упование на долгую жизнь как награду за праведность перед Богом, но не давал пути к вечной жизни, самоубийство теряло всякую цену в сознании верующего человека. Другое дело, когда в христианской религии человек погружен в бездну индивидуальной свободы, а вера как результат свободного выбора век от века становилась все более сложно выраженной: эпоха первых христиан практически не знакома с суицидом (в Новом Завете единственным самоубийцей является предатель Христа - Иуда), однако постановление Тридентского собора 1568, который истолковывает шестую заповедь ("не убий!"), следуя взгляду блаженного Августина, как безусловно воспрещающую самоубийство, говорит о том, что феномен самоубийства начинает набирать в христианском мире страшную силу. Ни церковное осуждение, ни жестокое пресечение суицида в эпоху позднего средневековья (например, французский король мог "подарить" принцессе самоубийцу, т.е. его имущество, в XVII веке; труп самоубийцы и в России, и в Европе подвергался позорному "ослиному погребению", как труп убийцы и т.д.), ни одна самая жестокая мера не могла снять нарастания интенсивности феномена самоубийства.

А.Ф.Кони писал в свое время, что "нельзя не приветствовать ст. 148 советского Уголовного кодекса, совершенно исключающего наказуемость самоубийства и покушения на него и карающего лишь за содействие или подговор к нему... " (см. Там же С.461). Можно задать риторический вопрос: "И что же мы имеем после принятия этого закона?" Ответ очевиден: никаких изменений не наступило в решении проблемы суицида в рамках атеистического государства, снявшего уголовную наказуемость за суицид. Напротив, мы имеем ряд новых проблем: истолкование суицидальных попыток, если они не являются уголовно наказуемыми, как явления психопатологии, увеличение числа женского суицида, увеличение год от года интенсивности самовольного ухода из жизни. Англия отменила полностью уголовную наказуемость за самоубийство только в 1961 году, уголовное законодательство Нью-Йорка считало, например, покушение на самоубийство преступлением до 1919 года, а уголовный кодекс Италии не считает преступлением само самоубийство, но считает преступлением соучастие в самоубийстве (см. кн. И.А.Алиева Там же С.16).

Все эти меры выказали более гуманное отношение к родственникам самоубийцы, но не решили внутренних проблем самого суицида. Под крылом "черного феномена" живет весь современный мир в независимости от совершенства того или иного уголовного законодательства. Так, например, в России в 40-х годах прошлого века использовался дифференцированный подход в оценке суицида с правовой точки зрения: наиболее жестоко карался сознательный суицид, что, как правило, подтверждал документ, оставленный, чаще всего, в форме предсмертной записки жертвой самонасилия (тело такого самоубийцы отправлялось в "бесчестное" место, где и закапывалось, лишенное христианского погребения, а все распоряжения и духовное завещания его считались недействительными), в то же время, самоубийство, совершенное в состоянии невменяемости, не наказывалось вообще; для покушавшегося на самоубийство каторжные работы по уложению 1843 года стали заменяться тюремным заключением на срок от шести месяцев до одного года и т.д., уголовное уложение 1903 года уже не считало суицид преступлением, предусматривало ответственность только за подговор к самоубийству. В России существовал и развивался до революции альтернативный официальной точке зрения на суицид взгляд, по которому право определяет только социальную жизнь людей, т.е. человек не находится по отношению к самому себе, как в случае с явлением суицида, в правоотношениях (см. Там же С. 21). Ни законы царского времени, ни законы советского периода не смогли преодолеть нарастание интенсивности суицида в России. Необходим, видимо, анализ исследуемого феномена с каких-то особых позиций, т.к. разброс оценок самоубийства в разные исторические эпохи, у разных народов не вызывает сомнения и мало что дает в раскрытии источников этого мрачного явления.

Тем не менее, можно констатировать, что явление суицида - это не эпифеномен XX века, что разные его формы, как и различное к ним отношение сопровождают человечество на протяжении всей его цивилизации.

Социальные и асоциальные факторы, сопутствующие суициду.

В.С.Соловьёв писал в любопытной статье под названием "Судьба Пушкина", что "есть нечто, называемое судьбой, - предмет хотя и не материальный, но тем не менее вполне действительный, а далее он заострял внимание на том, что "понятие наше о судьбе есть также одно из условий ее действия через нас." Не было ни одного серьезного исследователя суицида, который не попытался раскрыть объективные причины этого явления, но ни одному из этих исследователей не удалось обнаружить конкретные социальные и асоциальные источники феномена самоубийства, т.к. исследования по разным основаниям давало, скорее, своего рода "обратную" картину, идущую вразрез с ожидаемым результатом. Суицидологи различного толка были вынуждены констатировать, что разные эпохи существования человечества (имеется в виду тот исторический период, когда измерение интенсивности суицида стало частью демографического знания) имеют почти постоянный процент лишающих себя жизни в состоянии сумасшествия, или невменяемости, а именно: 17-20% от общего числа добровольных смертей. Приходилось признать, что "понятие о судьбе" именно в рамках совершения такого рода насилия как самоубийство имеет особую значимость.

Следует, однако, вкратце охарактеризовать те сопровождающие условия социального и асоциального характера, которые, как правило, выступают в качестве своеобразных провокаторов внутренне уже подготовленного деяния.

Обычно выделяют факторы асоциального характера (у Дюркгейма они названы "космическими факторами") такие как время года, дня, а также пол и возраст. Если взять статистику только в течение ХХ века, то наиболее опасным временем года будут, как их называют суицидологи, "убийственные месяцы" - май и июнь, современные американские исследователи отмечают сезон - весна. "Убийственные часы" - с утра до полудня, т.е. до 12.00, либо от 13.00 до 15.00. Заметка о недавних, событиях в Оренбуржье, опубликованная в газете "Труд" от 15 марта 1996 года так и называлась: "Роковые шаги при свете дня". Можно вспомнить, что Н.В.Гоголь, Ф.Ницше, М.М.Пришвин, - все эти столь разные представители мировой культуры писали об особых настроениях близости смерти, которые может испытать личность в окружении залитой солнцем природы. Приходит на ум послеобеденный сон в 0бломовке из романа И.А.Гончарова, который был как раз в полдень, в чем проявляла себя, видимо, завидная мудрость наших предков.

Когда в начале XX века некоторые медики высказывались за то, что наиболее низкая, как и наиболее высокая температура может быть непосредственным провокатором суицида, а в качестве примера приводили многочисленные самоубийства, наблюдавшиеся в наполеоновской армии в период ее отступления из Москвы, то им было нетрудно возразить, что кроме "русского мороза" существовали, видимо, более веские причины для несчастных французов-самоубийц. Даже из всех известных на сегодняшний день способов самоубийств (от 8 до 16 возможных видов, см. кн. Л.Трегубов, Ю.Вагин "Эстетика самоубийства" С.71-76) - переохлаждение - наиболее редкий случай расчета с жизнью.

Возраст, как правило, фиксируемый суицидологами, это период от 19 ти или 20 ти до 35-ти или 40 лет, т.е. наиболее опасным считается для суицида возраст около 30 лет без ограничения для каких-либо стран или народов. Коррективы здесь не внесла даже статистика в нашей стране советского периода, когда возраст "потерпевших от самоубийства" в 78,2% от общего числа смертей на конец 80-х годов опять-таки был от 19 до 35 лет; "помолодевший" с конца 80-х годов суицид в странах Европы, США, Канады, Японии и Австралии давал по-прежнему наибольший всплеск числа самоубийств в возрасте от 20 до 24 лет. Можно согласиться с мнением одного студента, слушавшего мой спецкурс по раскрытию той же проблемы, что именно наиболее активный возраст расцвета всех жизненных возможностей личности и представляет для нее своего рода "ловушку" искушением этими возможностями, многие из которых как ложно выбранные никогда не реализуются и могут довести честолюбивую душу до отчаяния, но, безусловно, это проливает слабый свет на данную проблему в целом, т.к. критерии честолюбия и надежд слишком размыты в плане их объективного анализа.

Наконец, фактор половой принадлежности выявляет "мужской", как принято считать, характер суицида. В одной из газетных публикаций за 1996 год можно было прочитать о том, что хотя женщины предпринимают больше суицидальных попыток, сильный пол чаще доводит их до логического конца. В этом плане Россия не однажды ставила в тупик суицидологов, так, например, хотя А.Ф.Кони в 1923 году отмечал, что женщины составляют только одну четверть в общем числе самоубийств. 3а десять лет до этой публикации проф.-прот. А.Смирнов писал, что в России очень велик процент самоубийств в подростковом возрасте (от 11 до 17 лет) и падает он в большой степени на женские учебные заведения. Статистика по Советскому Союзу на конец 80-х годов фиксировала, что потерпевшие от доведения до самоубийства в 98% - женщины. Можно высказать всего лишь предположение, что именно женщины как наиболее активная часть нашего общества оказываются и наиболее уязвимой его частью в плане суицидальных попыток прекращения ставшей невыносимой жизни.

Параллельно с прояснением проблемы "мужского" характера суицида вновь встает проблема соотношения между суицидом и сумасшествием, т.к. если самоубийство - не женское, как правило, преступление, то сумасшествие как раз имеет в статистическом плане женский характер, что позволило в свое время Э.Дюркгейму высказать странное предположение о том, что "идиотизм предохраняет от самоубийства."

Остановимся чуть более подробно на исторических аспектах этой проблемы. Известно, что французский врач XVIII века Эскироль жестко связал суицид с душевной болезнью, почему такого рода утверждение и получило название "эскиролевской концепции" в суицидологии; в конце XIX века выдающийся итальянский ученый и криминалист Чезаре Ломброзо высказал идею о том, что самоубийство осложнено помешательством, чему может предшествовать наследственная предрасположенность. Я уже упоминала, что в начале XX века такого рода концепция нашла серьезных противников в лице Э.Дюркгейма в Европе и А.Ф.Кони - в России.

Следует отметить особый вклад русских медиков и психиатров в разрешение данной проблемы в особом ключе: ими была поставлена вообще проблема нормы в психиатрии. Например, исходя из современной теории нормы, человечество делится на огромное большинство, обладающее признаками нормы (95%) и незначительное меньшинство тех особей популяции (5%), которые имеют признаки отклонения от нормы (см. об этом в кн. Н.Е.Бачериков и др. "Философские вопросы психиатрии". Киев, "ЗДОРОВ'Я", 1985, С.23). Считается, что понятие норма наиболее разработано в морфологии человека и учении эмбриологии, но, по меньшей мере, оно проблематично в генетике, биохимии, геронтологии, психиатрии. Уже в начале XX столетия известный русский психиатр П.Б.Ганнушкин ставил вопрос о границах душевного здоровья, предлагая выделить в особую область исследования пограничные, промежуточные состояния сознания, находящиеся между психическими болезнями и психическим здоровьем. Позже эта область изучения человеческого сознания получила название "малой психиатрии", включив в себя, в частности, различного рода психопатии.

Для современного мира значимость проблем "малой психиатрии" очень велика. Э.Дюркгейм отмечал, что из всех случаев самоубийств на почве помешательства наиболее трудно отличить от самоубийств, наблюдаемых у здоровых людей, суицид меланхоликов, он также писал: "Известно, что страдание в общем вытекает из чрезмерного потрясения нервной системы... в то же время, чем больше определенности в социальной системе, тем труднее в ней неврастенику" (См. Там же С.36). Уже приведенная статистика, если оставить пока в покое наше современное общество, показывает, что именно в странах с устоявшейся легитимностью наблюдается наиболее высокий уровень числа самоубийств, например, в Европе печальное первенство в рассматриваемой нами области держат благополучные в социальном отношении скандинавские страны и немецкая Саксония.

Гениальность. также накладывает печать неврастении, поэтому неслучаен искус самоубийством у таких известных личностей как Байрон, Гёте, Бетховен, Жорж Санд, Л.Н.Толстой, А.А.Фет, Н.В.Гоголь и др.

Современная теория нормы является не только показателем оптимальности протекания процессов в организме человека, но и оптимальных экологических связей человека со средой, оптимальных межличностных отношений. Критериями нормы живых систем выступают такие критерии как жизнеспособность, оптимальность функционирования, адаптированность к среде (в том числе и социальной), конкурентоспособность. Если в период зарождения проблемы А.Ф.Кони уже писал: "Вглядываясь в прошлое, приходится признать, что до половины XIX века, за небольшим исключением, добровольное лишение себя жизни представляется рядом единичных поступков, не имеющих характера и свойства целого общественного недуга, зловеще надвигающегося на современное общество", - то в конце столетия можно с уверенностью констатировать тенденции своего рода эволюции ''наоборот", что означает подрыв жизнеспособности живых систем на почве учащающегося и ''помолодевшего суицида".

Т.о., факторы внесоциального характера заставляют задуматься о возможностях выживания здорового человека в современном мире, но опять-таки не решают по существу проблем самого суицида, хотя, безусловно, привлекают к его изучению исследователей в различных смежных с психиатрией областях познания.

К социальным факторам, сопровождающим суицид, обычно относят урбанизацию населения, влияние средств массовой информации, заразительность и коллективность самого феномена самоубийства, ослабление института семьи и разрушение ее внутренней гармонии, специфику национальной окраски данного явления, а также определенную связь с характером вероисповедания определенных народов.

В современном мире суицид давно уже считается преимущественно городским явлением. Собственно все перечисленные социальные факторы, сопутствующие суициду, с наибольшей силой могут проявить себя именно в городе. К уже сказанному стоит добавить, что именно с городом связывают раннее половое развитие подростков, что без сомнения является отягощающем самоубийство фактором, если учесть (как это следует из газетных публикаций), что только статистика 90-х годов по нашей стране дала показатель: около 70% совершенных над собой насилий имело сексуальный подтекст, а возраст самоубийц по-прежнему остается молодым. Однако, в советский период существования нашего общества статистика по доведению до самоубийства на конец 80 х годов показывала, что количество самоубийств такого рода, совершаемых в деревне, или просто сельской местности, составляло 51,2% от общего числа самоубийств (см. И.А.Алиев Там же С. ), а социальное положение жертв суицида представляло такую картину: 38,6% - колхозники, 30,3% - домохозяйки, 14,6% - рабочие, 7,4% - служащие, 3,7% - инвалиды и пенсионеры, 5,5% - учащиеся. Уровень образования пострадавших был в основном - неполное среднее (5-8 классов) образование. Ранее уже было отмечено, что в Советском Союзе фиксируемый суицид был по преимуществу женским явлением. Для сравнения можно вспомнить, что в дореволюционной России самоубийство выступало в качестве, безусловно, городского явления, носило преимущественно мужской характер (так, например, в 1912 году был очень высок процент добровольных смертей в среде офицерского состава. русской армии и флота), образовательный ценз самоубийц быт высок. Напрашивается, быть может, поспешный вывод: если в дореволюционную эпоху явление суицида в России обладало всеми типическими для мира чертами, то в советскую эпоху феномен самоубийства приобретает заметную социальную окраску, т.к. самоубийцами являются наименее социально защищенные слои населения.

Т.к. в России на протяжении уже двух веков остро стоит проблема алкоголизма, то следует обратить внимание на известный суицидологам всего миря парадокс: алкоголизм выступает в качестве компенсатора суицидального настроения, он в какой-то степени защищает от суицида, а не провоцирует на него, Конечно, такого рода защита не может считаться приемлемой социально здоровым обществом.

Заразительность и коллективность - это те характеристики суицида, которые напрямую связаны, с одной стороны, с урбанизацией современного населения Земли, а, с другой стороны, - с влиянием средств массовой информации на сознание наших современников. Неверно будет не отметить, что заразительный характер суицида был известен достаточно давно, так, например, раскол русской церкви породил в XVII-XVIII веках массовые формы самосожжения и самоутопления, хрестоматийным стал пример из истории немецкой культуры, повествующий нам о молодых самоубийцах, кончавших жизнь по примеру гётевского Вертера с томиком любимого произведения в руках. Тем не менее, А.Ф.Кони в 20-х годах нашего века предупреждал, что серьезным провокатором суицида может выступить не только художественное печатное слово, но и кинематограф, публицистика, дающая подробное описание средств и способов свершившихся самоубийств (на публицистику Кони возлагал ответственность за такой участившийся в то время способ лишения себя жизни как использование уксусной эссенции, фосфорных спичек и др.), а также даже использование социологами непродуманных с психологической точки зрения анкет, в которых расспросы молодых людей такого характера как "Не являлась. ли мысль им мысль о самоубийстве?" - могут выступить в качестве последней капли в принятии рокового решения.

В "Театральном романе" М.А.Булгакова с знаменательным подстрочником: "записки покойника" - есть замечательный эпизод, с которого начинается глава под названием "Приступ неврастении": на главного героя всего действа этого произведения накатывает страх смерти, близкий самому желанию смерти, неожиданная помощь приходит от одной простой мысли -"кто же будет кормить эту старую кошку?", т.к. несчастный подобранный когда-то во дворе зверь сильно заинтересован в том, чтобы ничего не случилось. Вот так один маленький эпизод может придать жизнеутверждающую силу всему произведению, и точно так же один маленький эпизод фильма, книги, статьи может стать последним звеном в цепи преодоления человеком в себе "слишком человеческого" упорного цепляния за жизнь.

В средствах массовой информации существует, подчас неявно, эстетизация суицида, что представляет с начала века и по сей день серьезную опасность искушения суицидом как наиболее гармоничной формой ухода из жизни. Об этой опасности в начале нашего столетия предупреждал проф.-прот. А.Смирнов, когда писал: "Оправдание, а тем более прославление самоубийства является опасным особенно в виду того, что, по произведенным наблюдениям, самоубийства действуют заразительно не только на детей, но и на взрослых" (см. Там же С.6). Следует заметить, что суицид в возрасте до 5 лет практически не зарегистрирован ни в одной стране, так же как и в очень, по человеческим меркам, преклонном возрасте - около 80-ти лет - самоубийства также встречаются редко. Именно Смирнов выделил еще одну важную черту: из числа всех самоубийц, свершившихся в Петербурге в 1913 году, на нищих приходилось 0,25%. Однако то, что наибольший процент самовольных расчетов жизнью падает на наиболее культурные классы, говорит о том, что дело не в их образованности и культурности, но в особенностях направления и характере современной культуры в целом. Если в водопад Иматра (в Финляндии) в течение одного только лета 1911 года бросилось 59 человек, покончив жизнь самоубийством, то причиной такого импульсивного суицида может явиться не только непосредственный провокатор - водопад, - но и некая предрасположенность современного общества к такого рода провокациям, напоминающим в XX веке какую-то эпидемическую болезнь. До сих пор идут споры о том, покончили или нет жизнь самоубийством С.Есенин и В.Маяковский, но именно их смерти были когда-то жестокими провокаторами самоубийств, достаточно назвать имя одной только Марины Цветаевой, вспомнив такие строки: "А что на Расее - на матушке... - Сережа, мил брат мой, Под царство под это Подложим гранату! И на растревоженном Нами Восходе - Заложим, Сережа! -Заложим, Володя! (авг. 1930 года), - спустя годы Марина изберет для себя путь самоубийства, и одному только Богу ведомо, что значили для этой исстрадавшейся души страшные примеры самовольного ухода из жизни двух поэтов (о характере их ухода из жизни с самого начала была широко оповещена общественность).

Безусловно, вызывает на серьезные размышления книга современных авторов Л.Трегубова и Ю.Вагина под названием "Эстетика самоубийства", которая, несмотря на явные достоинства информационного характера, предлагает своеобразную форму защиты суицида как одного из способов гармоничного завершения жизни, в частности, примером, по мысли авторов, могут служить ритуальные формы самоубийства, существующие издревле в Японии и Индии. Авторы этой работы цитируют Сенеку (будущего самоубийцу): "Нельзя уходить из жизни под влиянием страсти, но разум и нравственное чувство должны подсказать, когда самоубийство являет собой наилучший выход", - затем они пытаются показать как героически выглядит самоубийство предпочитающих смерть обретению свободы; договариваются даже до того, что и Сократ и Христос, казненные по суду, но предугадавшие ход развития трагических для себя событий, также сознательно выбрали смерть, а, следовательно, являлись самоубийцами во имя высшей цели. При всем уважении к авторам неординарной работы нельзя согласиться с их основной позицией в оценке явления суицида в человеческой культуре. Необходимо прежде всего подчеркнуть, что искупление грехов человечества Христом означало не смерть, а попрание смерти актом воскрешения и указания пути всему человечеству к жизни вечной("смертию смерть поправ!"), Сократ же, до самозабвения любивший жизнь, шел на смерть, дабы не нарушить закона, который почитал он не меньше, чем Богов, будучи человеком своего времени и своего Полиса.

Необходимо помнить, что героическая форма самоубийства - всегда вынужденная, если только не является глупым показным геройством, как в примере с гофмаршалом неким Вателем, жившим во времена Людовика XIV и покончившего жизнь самоубийством только из-за того, что рыба, заказанная к приему короля, не поспела к обеду. Ни в показном, ни в вынужденном геройстве нет ничего от гармонично выстроенной жизни. Ритуальная форма самоубийства хотя и представляла из себя уход из жизни именно благородного воина, тем не менее, всегда выступала как жестокая необходимость, а не форма гармоничного завершения жизни; в этом смысле показателен бестселлер 90-х годов американского писателя Коргассана Бойла "Восток есть Восток" (см. журнал "Иностранная литература", № 8, 1994), и наш фильм, сделанный по мотивам рассказа А.Куприна "Штабс-капитан Рыбников". В целом же затронутая здесь тема эстетизации суицида слишком важна и объемна, чтобы пытаться разрешить ее в рамках одного абзаца небольшой статьи.

Из других выше перечисленных социальных факторов, ослабление института современной семьи в разных странах мира, действительно, имеет характер болезни века особенно для развитых в экономическом отношении стран. Серьезным провокатором суицида выступает низкий уровень рождаемости даже в относительно благополучных семьях, тогда как уже давно известен эффект набалованности, незнания жизни, завышенной самооценки взрослым человеком, выросшим в качестве единственного ребенка в семье. Без сомнения, малодетная семья не обязательно потенциальный "поставщик" суицида, однако родители такой семьи, если они не имеют таланта мудрых воспитателей, должны, по крайней мере, четко представлять себе психологическую опасность эгоцентризма любимого ими ребёнка.

Если говорить о национальном характере явления суицида, то картина начала века приблизительно адекватна нашему времени: северные народы более склонны к суициду, чем южные, проживание на одной территории может дать одинаковые показатели для представителей разных наций, способы самоубийства, избираемые представителями разных национальностей, могут быть весьма показательны, но все эти особенности в совокупности, по существу, указывают на несерьезность влияния национальной специфики на суицид. А.Ф.Кони сделал интересное замечание по поводу национального характера несчастных самоубийц: "француз не всегда может отрешиться от внешнего "оказательства",.. от некоторой театральности в его исполнении; немец - зачастую меланхоличен и, еще чаще, сентиментален; русский человек или угнетен душевной болью, или шутлив по отношению к себе, но почти всегда оставляет впечатление сердечной доброты". (См. Там же С.475). В подтверждение высказанной им мысли Кони приводил в пример предсмертные записки трех самоубийц, приведу только одну из них: русский студент пишет товарищу: "Володька! Посылаю тебе квитанцию кассы ссуд - выкупи, братец, мой бархатный пиджак и носи на здоровье. Иду в путешествие, откуда еще никто не возвращался. Прощай, дружище, твой до гроба, который мне скоро понадобится." (см. Там же С.475).

Особенности вероисповедания весьма характерны: иудаизм, мусульманство, зороастризм влияют положительно на население тех стран, где им целостно и строго следуют (имеется в виду сохранение низкого процента суицида от общего числа смертей). В христианском мире самый высокий суицидальный показатель имеют протестантские страны, за ними следуют православные, и только на третьем месте - католические. В целом христианский мир вместе с повышением степени индивидуальной свободы, чего не знал ни мир античный, ни мир древних иудеев, ни тем более не знает и по сей день мусульманский мир, получил новую "эпидемическую болезнь" - суицид. Вспоминается "великий инквизитор" из романа Ф.Достоевского "Братья Карамазовы", который упрекает Христа именно в обремененности слабых людей абсолютной свободой выбора истинной веры.

Вывод однозначен: ни социальные, ни асоциальные условия, сопутствующие суициду, не могут выступить в качестве основополагающих причин этого явления общественной жизни, а, следовательно, мало что дают в возможностях научного предвидения развития этого "черного феномена". Необходим анализ внутренних причин суицида, который реально возможен только в плане раскрытия специфики "умного суицида", оставляя право человека на тайну в случае совершения самоубийства в состоянии аффекта.

Философский аспект анализа суицида.

Когда человек может повторить, следуя логике пушкинских строк: "Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена?" - можно с уверенностью сказать, что такой человек ходит по краю пропасти, называемой самоубийством. Мысль о смерти не дана человеческому сознанию, по верному замечанию А.Камю, мы имеем только "опыт смерти других", поэтому, по известной легенде, индийский принц, впоследствии получивший имя Будды (просветлённого) не знал ничего о смерти, существование которой от него было скрыто, пока он не увидел труп - мертвого человека. Это произвело на него такое впечатление, после которого он уже не смог вернуться ни в свой благополучный дом, ни к своим прежним обязанностям. В "Исповеди" Л.Н.Толстой писал: "Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести ее слишком поспешно в исполнение... и это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем"..." Источником кризиса было четкое осознание невозможности искренней веры в Бога, понимание полной бессмыслицы бытия природы, обрекающей все свои творения на неизбежную смерть, невозможность рациональным путем ни доказать, ни опровергнуть адекватность миру столь личностного запроса о смысле жизни. "Положение мое было ужасно. Я знал, что ничего не найду на пути разумного знания, кроме отрицания жизни, а там в вере - ничего, кроме отрицания разума, которое еще невозможнее, чем отрицание жизни", - уточнял далее Толстой (См. Л.Н.Толстой. Полн.собр.соч., Т.ХV под редакцией П.И.Бирюкова С.14, С.31).

Уже упомянутый мной ранее американский философ и психолог У.Джемс рассматривал подобное кризисное состояние сознания как форму "религиозной болезни", когда на нормальный религиозный запрос не дается нормального религиозного ответа. Легче всего предположить, что дух либо не проявляется в природе, либо проявляется в ней неадекватно, по мысли Джемса, но, по его же утверждению, именно личности с развитым, "преизбыточным" интеллектом труднее всего следовать абсурдной логике бездоказательной веры. Возникает ситуация, когда индивидуальное человеческое сознание выступает в качестве основного источника дисгармонии внутри личности, которая оказывается глубоко несчастна, и в которой на место "инстинкта любви" выступает противоположный ему "инстинкт смерти", используя фрейдовскую терминологию. Парадигму "несчастного сознания" в русской культуре задолго до метаний Л.Н.Толстого воссоздал Ф.М.Достоевский, которому принадлежит несомненная заслуга раскрытия внутренней логики "умного самоубийства".

В воспоминаниях писательницы Л.Хохряковой можно прочитать любопытную оценку деятельности Ф.М.Достоевского: "Федор Михайлович был единственный человек, обративший внимание на факты самоубийства; он сгруппировал их и подвел итог, по обыкновению глубоко и серьезно взглянув на предмет, о котором говорил. Перед тем как сказать об этом в "Дневнике", он следил долго за газетными известиями о подобных фактах, а их, как нарочно, в 1876 году явилось много, - и при каждом новом факте говаривал: "Опять новая жертва и опять судебная медицина решила, что это сумасшедший! Никак ведь они (то есть медики) не могут догадаться, что человек способен решиться на самоубийство и в здоровом рассудке от каких-нибудь неудач, просто с отчаяния, а в наше время и от прямолинейности взгляда на жизнь. Тут реализм причиной, а не сумасшествие." (См. Полн. собр. соч. Достоевского, из примечаний к С.146. Л., Наука, 1981).

"Дневник писателя" было изданием, предпринятым самим Достоевским ради разговора со своим читателем на злобу дня, именно в нем в 1876 году писатель опубликовал выдуманную им предсмертную записку одного "самоубийцы от скуки", разумеется материалиста", под названием "Приговор". Публикации предшествовали события реальной жизни, описанные Достоевским в небольшой статье "Дневника", названной "Два самоубийства". Одно из самоубийств было описано в городской хронике "Нового времени", его совершила молодая московская швея, выбросившаяся из окна мансарды шестиэтажного дома с образом Божией матери в руках; второе сообщение о самоубийстве Достоевский получил в письме К.П.Победоносцева, рассказавшего ему о самоубийстве семнадцатилетней дочери А.И.Герцена во Флоренции, непосредственным толчком к которому явилась ее неудавшаяся любовь к сорокачетырехлетнему французскому социологу Ш.Летурно. Об этих самоубийствах Достоевский писал: "Об иных вещах как они с виду ни п р о с т ы, долго не перестается думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них виноваты." (см. Достоевский. Собр. соч. Т.23, С.146). Результатом этих размышлений писателя явилось создание двух самостоятельных произведений: "фантастического рассказа" "Кроткая" и предсмертной записки самоубийцы "Приговор".

В "Приговоре" размышления материалиста удивительно напоминают логику рассуждения Толстого в "Исповеди", хотя по времени их разделяет почти десять лет (Толстой писал свою "Исповедь", когда Достоевского уже не было в живых). Удивительным образом воспроизводимая в "Приговоре" логика напоминает также и рассуждение американского психолога У.Джемса в работе "Воля к вере" (1897).

Самоубийца в "Приговоре" поначалу задается вопросом о некоем фундаментальном моменте человеческой несвободы: "...В самом деле: какое право имела эта природа производить меня на свет, вследствие каких-то там своих вечных законов.., какое право она имела производить меня, без моей воли на то, сознающего?... я все-таки должен... принять страдание в виду гармонии в целом и согласиться жить." Далее выясняется, что основной источник ощущения себя несчастным для будущего самоубийцы - это сознание, т.к. именно оно "задает беспрерывно вопросы" и обнаруживает, грозящий "завтра" нуль, т.е. смертность человеческой природы. "Не буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля", - заявляет этот материалист и продолжает свое рассуждение, доводя его до степени отчаяния в следующих строках: "...Невольно приходит в голову одна чрезвычайно забавная, но невыносимо грустная мысль "ну что, если человек был пущен на землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмотреть: уживется ли подобное существо на земле или нет?" Грусть этой мысли, главное - в том, что опять-таки нет виноватого, никто пробы не делал, некого проклясть, а просто все произошло по мертвым законам природы, мне совсем непонятным, с которыми сознанию моему никак нельзя согласиться."

Заключительный вывод этого несчастного мыслителя в полном смысле слова самоубийственен: "...В моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого, я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдание, - вместе со мною к уничтожению... А так как природу я истребить не могу, то и истребляю себя одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого".(Там же, С.146).

Итак, можно сделать вывод о том, что в парадигму "несчастного сознания" самоубийцы-интеллектуала обязательно включено следующее несоответствие: тоска по гармоничному устроению мира и полное отсутствие в самом мире, вне человека разумного начала; тоска о Боге и невозможность доказать его бытие.

Однако логика "умного самоубийства" имеет и еще одну сторону постановки проблемы. В романе Ф.М.Достоевского "Бесы" самоубийца Кириллов рассуждает несколько в ином ключе, чем несчастный из "Приговора". Образ Кириллова иногда пытаются связать с некоторыми идеями Ф.Ницше, подробную интерпретацию его мы встречаем в "Мифе о Сизифе" А.Камю. Интерес к этому литературному герою в среде философов, видимо, не может быть случайным. Кириллов к рассуждению о том, что "Бог необходим, а потому должен быть. Но я знаю, что его нет и не может быть. Человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых", - добавляет еще рассуждение: "Если нет Бога, то я Бог. Если Бог есть, то вся воля его, и из воли его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие." Именно самоубийство и выступает для этого персонажа формой "заявления своеволия" (см. Ф.М.Достоевский. Собр. соч. Т.7. М., Худ. лит., 1957, С.641).

Своеволие героев произведений Достоевского русский философ Н.А.Бердяев связывает с раздвоенностью (расщепленностью) человеческого сознания, которая приводит личность к открытию парадокса рабства от абсолютизации собственной индивидуальной свободы (человек - раб своей свободы).

Психолог и прагматист У.Джемс называл гетерогенность сознания источником смертельной борьбы между двумя "Я": реальным и идеальным. Единственным исходом этой борьбы за смысл индивидуального существования является путь обретения веры ("воли к вере" - у Джемса), а одновременно с этим обретение "вершины сознания", с которой личности открываются новые перспективы ее жизни. Джемс настаивал на спасительном характере любой веры по отношению к суицидальным попыткам, русская религиозная мысль признавала путь только "живой" христианской веры в индивидуальное бессмертие. Достоевский прямо подчеркивал важность личности самого Христа в разрешении внутреннего конфликта сознания: в одном из своих писем он высказал своего рода формулу абсурда - если истина вне Христа, то я хочу остаться с Христом, а не с истиной.

Вера, воля, свобода выступают при таком видении проблемы как атрибуты человеческой природы, но у феномена индивидуальной веры сохраняется особая функция по отношению ко всему сознанию человека в целом, т.к. ее задача есть ограничение абсолютной индивидуальной свободы и придание смысла жизни личности, например, по принципу "вера сама себя оправдывает" у Джемса.

Т.о., вера - это принципиальная несвобода, но она же организующее (смысловое начало) и основной импульс к действию (к тому, чтобы жить). Л.Н.Толстой вполне подтверждает эту мысль, когда подводя мучительный итог своим исканиям, пишет: "...Я начинал понимать, что в ответах, даваемых верою, хранится глубочайшая мудрость человечества, и что я не имел права отрицать их на основании разума, и что главные ответы эти одни отвечают на вопрос жизни.'' (см. Там же С.35).

Подводя итоги, можно отметить следующее: суицид, являясь устойчивым в демографическом отношении явлением, имеет преимущественно индивидуальные корни. Суицид поднимает вопрос о вере как особой форме целостного знания, сопрягающего в себе интеллектуальную созерцательность и поведенческую активность (из этого проистекает неслучайность интереса американского прагматизма и русской религиозно-философской мысли, прагматичной по существу, к вопросам "второго рождения сознания"). Суицид преодолим, решение данной проблемы не безнадежно, если вспомнить, что почти в 80% случаев самоубийство - это результат дееспособной воли и рационально заостренного сознания. Конечно, поднимаемые в статье вопросы веры только обозначены, но правильно выбранный путь решения проблемы - это уже наполовину ее решение.

"Живая", личностная вера преодолевает конфликт человека и мира, а также раздвоенность человека на путях абсолютной свободы. Остается еще один важный момент внутреннего бытия человека, сопряженный с суицидальными попытками, - это решение проблемы существования зла и страдания в мире. Если суицид есть во многом следствие глубокой меланхолии от разочарования личности в возможности исправления наличного зла в мире, включая смерть, то необходимо решить проблему характера и основных источников зла. Зло, с философско-богословской точки зрения, можно истолковать по меньшей мере двояко: либо как самостоятельную субстанцию, либо как недостаток добра. Первое (представление о субстанциональном характере зла) можно связать с представлениями античного мира о судьбе (в русской философии наиболее интересны идеи Бердяева о существовании "меонической свободы" как основного источника зла). Зло в качестве недостатка добра - идея, наиболее глубоко проработанная в трудах Блаженного Августина, у нас в России имеет таких последователей, как Ф.Достоевский, В.Соловьёв, Н.Лосский и др.

В творчестве Достоевского, в частности, зло всегда имеет личностный характер (достаточно вспомнить персонажей романа "Бесы"), этой же идеи придерживался У.Джемс в "Плюралистической Вселенной". Для преодоления суицидального пессимистического настроения необходимо, как мне видится, признание именно несубстанционального характера зла.

Только в христианстве судьба и свобода могут выступить вместе как провиденциальная реальность личностного бытия, когда провидение как видение вперед собственных возможностей сохраняет за личностью право на свободу выбора определенной судьбы для себя. В.Соловьёв писал о необходимости замены понятия судьбы на понятие провидения, оценивая судьбу Пушкина как акт свободного избрания самим поэтом своего трагического ухода (см. ст. "Судьба Пушкина"). В таком случае вера как источник целостности знания, включающего в себя не только рацио, но и интуицио, выступает в качестве той формы абсурдности постижения реальности, которая одна может стать приемлемым основанием для преодоления абсурдного же совместного нахождения человека и мира. Ведь в конце концов, нельзя долго находиться на пороге желания поверить во что-то, или в кого-то. Такое неравновесное для психики человека состояние толкает его к отчаянию, а от него к поднятию рук на себя, замучившегося "глупыми" вопросами. Толстой в таком неравновесном состоянии прячет сам от себя шнурок, чтобы не повеситься, Гоголь пускается в путешествия, Гёте пишет роман. Если интеллектуальное богатство личности оказывается недостаточным для того, чтобы мужественно пребывать в абсурде жизни, то поступь суицида уже слышна.

Один из психотерапевтических подходов к разрешению проблем внутренней готовности личности к суициду - это переключение сознания личности на какие-то заботы альтруистического характера. Хорошо известно, что суицид по самому своему существу есть проявление глубочайшего эгоцентризма. Некоторые христианские богословы рассматривают суицид не только как впадение в глубочайший грех отчаяния (см. об этом любопытную легенду о 2-ух послушниках в "Трёх разговорах" В.Соловьёва), не только как совершение непоправимого греха убийства, но и как своего рода дезертирство с поля битвы жизни, наполненной страданием, смысл которого открыт только Творцу. "Принять крест внутрь себя", - так писал Н.Бердяев в ответ на распространившиеся самоубийства в среде русских эмигрантов, имея в виду принятие воли Творца со смирением, столь не свойственным гордому интеллекту. Бердяев оценивал самоубийство как "духовное падение и слабость", подчеркивая, что психология самоубийства "не знает выхода из себя к другим", он рефреном повторял: "можно сочувствовать самоубийце, но не самоубийству" (см. Н.Бердяев. "О самоубийстве (психологический этюд)". Переизд. МГУ 1992, С.21, 9, 5).

Т.о., можно построить рассуждение следующим образом: гордиться может и должен один человек перед другим человеком, но не перед Богом. "Тот, кто борется с Богом становится превыше всех", - писал С.Кьеркегор (см. С.Кьеркегор. "Страх и трепет." Л., 1991, С.16). Суицид как никакая другая ситуация высвечивает это внутренне богоборчество и ставит во главу угла проблему внутренней свободы, а также поднимает проблему качества индивидуальной веры (можно верить как Муссолини верил в национальную избранность, или раскольники в то, что царь Пётр - Антихрист, а можно - как Бл.Августин верил в Бога). На плечах этих проблем вырастает проблема соотношения свободы, воли и веры в сознании одного человека, а также соотношения временного и вечного. Именно размышления о природе суицида натолкнули таких мыслителей как Достоевский, Джемс, Бердяев и др. на мысль о сугубо индивидуальном характере всякого источника человеческой религиозности; и хотя оценка религии в плане "многообразия религиозного опыта" во многом и по сей день остается спорной, тем не менее для философского анализа феномена суицида она является важной и продуктивной по своим эвристическим возможностям.

На исходе ХХ столетия необходимость выработки синтетического подхода в оценке спорных философских проблем с очевидностью назрела; с этих позиций и выстраивался материал данного исследования.

Библиография.

  1. А.Ф.Кони. Собр. соч., М., 1967, Т.4.
    Э.Дюркгейм. Самоубийство. Социологический этюд. М., 1994.
    А.Смирнов (проф., прот.). Самоубийство и христианский взгляд на жизнь (публичная лекция). СПб., 1914.
    Л.Трегубов, Ю.Вагин. Эстетика самоубийства. Пермь, 1993.
    И.А.Алиев. Актуальные проблемы суицидологии (уголовно-правовой и криминологический аспект). Баку, 1987.
    Н.Е.Бачериков и др. Философские вопросы психиатрии. Киев, 1985.
    Л.Н.Толстой. Полн. собр. соч. под ред. П.И.Бирюкова. М., 1913, Т.15.
    Ф.М.Достоевский. Полн. собр. соч. Л., 1981, Т.23.
    Ф.М.Достоевский. Собр. соч. М., 1957, Т.7.
    Н.Бердяев. О самоубийстве (психологический этюд). Переизд. МГУ, 1992.
    С.Кьеркегор. Страх и трепет. Л., 1991.


Опубликовано в сб. "Идея смерти в российском менталитете". Изд-во Русского гуманитарного христианского института, СПб, 1999.



ВЕСТН. МОСК. УН-ТА. СЕР. 12, ПОЛИТИЧЕСКИЕ НАУКИ. 1998. № 6.

(Страницы 18-33.)

И.П. Красненкова

СОЦИАЛЬНО-ФИЛОСОФСКИЕ И ПОЛИТИКО-ПРАВОВЫЕ АСПЕКТЫ ФЕНОМЕНА СУИЦИДА

На исходе веков человечество в который раз задается проблемой quo vadis. Социальный позитив оказывается возможным в теории, но, как правило, мало вероятным на практике. Антилогика истории фиксируема проще любой исторической логики. Какой-нибудь добропорядочный социолог-интеллектуал по-прежнему производит впечатление если не наивного, то, по крайней мере, утопически мыслящего чудака, оторванного от современных реалий общественной жизни, наподобие сумасшедшего "дока" из американского фильма "Назад в будущее". Экзистенциально поставленная проблема несоответствия человека миру, мира человеку приобретает черты глобальности. На таком социальном фоне стоит ли удивляться помолодению суицида, интенсивности его роста и всеохватывающему характеру "черного феномена", вовлекающего в свой круг не только мыслящие существа, но и "неразумных" животных. Думаю, что все-таки удивляться стоит, необходимо, ведь даже от такого рода удивления рождается философия.

На протяжении почти уже двух веков неподдельное удивление у философов, культурологов и социологов вызывает ряд загадочных суицидальных констант, в числе которых преимущественно сознательный характер самонасилия, а также стабильность сопровождающих самоубийство асоциальных факторов, к которым относят время дня, пол, возраст и сезон совершения насильственного деяния.

С того момента как измерение интенсивности суицида стало частью демографического знания, суицидологи различного толка вынуждены констатировать, что разные эпохи существования человечества имеют почти постоянный процент лишающих себя жизни в состоянии сумасшествия или невменяемости - 17-20% от общего числа добровольных смертей, тогда когда жертва самонасилия, не обремененная ни какой-либо психопатией, ни сложными обстоятельствами личной жизни, ни порочными склонностями, годами вынашивает зловещий замысел самовольного ухода из жизни и, дождавшись подходящего по ее расчетам момента, немедленно претворяет его в жизнь. Видимо, именно эта особенность суицида побудила современных медиков, микробиологов, химиков-органиков, а также психиатров-практиков искать в человеческом организме "вещественное" подтверждение скрытой предрасположенности к самоубийству, что повлияло на обнаружение специфики влияния на мозг человека понижения уровня содержания в нем серотонина в качестве своего рода "предсказателя" суицидального поведения. Однако сами исследователи в лице, например, ведущего специалиста в этой области профессора психиатрии Колумбийского университета Дж. Манна, были вынуждены констатировать, что на протяжении всей человеческой эволюции уровень серотонина поражает своими стабильными показателями. Понижение уровня его содержания в клетках мозга недостаточно для научного предсказания суицида, так же как и использование этого вещества в клинических целях по меньшей мере проблематично, ведь "успеха" добиваются, как правило, по мнению ученого, те самоубийцы, которые "заботливо планируют" самонасилие, а не импульсивно действующие личности с разбалансированной нервной системой. Поэтому серотонин может выступить в качестве "фактора риска", но не в состоянии кардинальным образом повлиять на раскрытие "печальных секретов" данного явления. Не только такое новое направление, как нейробиология, но уже достаточно давно и медицина и психиатрия пытаются дать четкую дефиницию понятию "сознательный суицид". Считается, что сам термин "суицид" стал использоваться суицидологами с момента опубликования в начале нынешнего века знаменитого исследования-эссе о самоубийстве французского социолога Э. Дюркгейма, сосредоточившего свое внимание в основном на сознательном характере феномена.

Сегодня суицидологи, как правило, определяют сознательный суицид как результат проявления дееспособной воли, когда страдающим лицом является сам активно действующий субъект, знающий об ожидающих его результатах и сознательно выполняющий план насилия. Перед нами, таким образом, обнаруживает себя феномен особой болезни сознания, для которой еще не придумано медицинского термина, но именно по этому своему показателю он становится объектом пристального внимания философов, социологов и даже политиков.

Исторические корни явления сознательного суицида обнаруживают не только социально-философские, но и политико-правовые аспекты рассмотрения этого феномена. История человечества (известная нам по разным источникам материального и духовного характера) доносит до нас различные трактовки сознательного суицида. С очевидной определенностью можно выделить существование ритуального самоубийства на Востоке (харакири и сати), понятие о суициде как о "легкой" и даже "приятной" смерти периода родо-племенных отношений и некоторых этапов античной истории, а также понятие о греховности самоубийства в рамках христианской культуры. Подобный разброс оценок приблизителен, так как даже в рамках названных культурных ареалов существовали диаметрально противоположные оценки этого деяния не только с этической, но и с политико-правовой точки зрения.

Любопытно, что уже в XX в. периодически происходит возврат к наиболее архаической форме "старческого альтруизма" (самоубийство стариков, человеческие жертвоприношения в древних обществах) , например в трудах знаменитого русского микробиолога и геронтолога И.И. Мечникова, при постановке проблемы эйтаназии современными медиками-онкологами.

В газете "Совершенно секретно" (№ 10. 1996; № 2. 1997) были опубликованы материалы с характерными названиями: "Доктор смерть" - об американце Дж. Кеворкяне, враче, помогающем безнадежно больным "легко" уйти из жизни, и "Майданек на дому" - отклики читателей на статью о докторе-убийце. Подборка писем указывала на дифференциацию мнений читателей по затронутому вопросу. Даже учитывая тенденциозность преподнесения материала любым средством массовой информации, нетрудно предположить достаточное количество откликов как "за", так и "против" эйтаназии не только в нашей стране, но и в мире. В подтверждение этой мысли можно констатировать, что в сентябре 1996 г. впервые в истории человечества на законных основаниях позволили умереть больному раком простаты в Австралии, в одном из своих штатов легализовавшей такого рода стороннее вмешательство.

Экскурс в историю проблемы позволяет сделать вывод, что именно христианский взгляд на смерть и человеческую свободу привнес нечто совершенно новое в оценку суицидального акта (излишне напоминать о важности влияния христианских ценностей на современную культуру на протяжении всего последнего тысячелетия), по сравнению с восточным ритуалом или античным чувством собственного достоинства (особенно в форме политического самоубийства эпохи римских императоров). Вместе с правом на абсолютную индивидуальную свободу человек в христианском мире получил и особую форму искушения этой свободой - искушение смертью по своему разумению с большей силой, чем в античные времена, так как хотя античный мир и знал массовые самоубийства, таких эпидемий самоубийств, какие возникли в христианскую эпоху, особенно в наш век технического прогресса и экологических тупиков, он все-таки не знал.

Совсем недавно, в конце марта 1997 г., Америка была шокирована трагедией в фешенебельном предместье Сан-Диего - Ранчо Санто-Фе, крупнейшим в ее истории массовым добровольным самоубийством 39 человек, принадлежавших к культовой организации "Врата Небес". Журнал "Тайм" оценил эту трагедию как намечающийся в США "кризис веры".

Христианство осуждает самоубийство в качестве следствия впадения в смертный грех уныния, а также как форму убийства в нарушение заповеди "Не убий!" (постановление Тридентского собора 1568 г. согласно истолкованию Блаженным Августином шестой заповеди). Эпоха "первых христиан" практически не знает самоубийства (Новый Завет дает в качестве примера две судьбы: отчаявшегося получить прощение своему предательству самоубийцы Иуды и преодолевшего отчаяние троекратного отречения от Христа апостола Петра). Русский философ В.С. Соловьев дал замечательную по своему проникновению в суть проблемы интерпретацию греха уныния (отчаяния) в "Трех разговорах" (см. "Разговор второй").

Век Просвещения в лице Д. Юма и Ж.-Ж. Руссо сломал представление об абсолютной неприемлемости цивилизованным человечеством права человека на смерть. Логическим завершением такого по существу атеистического взгляда на самоубийство в истории человеческой культуры явилось принятие советским законодательством в 1922 г. ст. 148 Уголовного кодекса, совершенно исключающей наказуемость самоубийства и покушения на него и карающей лишь за содействие или доведение до него.

Учитывая общую направленность рассмотрения феномена суицида в настоящей статье, следует отметить, что от многих европейских государств Россию отличал более взвешенный и дифференцированный подход к этому явлению общественной жизни: законы, карающие самоубийство, постоянно уточнялись и дополнялись. Например, до проведения реформ Петром Великим предусматривался только суд церкви и никакой уголовной наказуемости за покушение на самоубийство или за самоубийство. Первые формы наказуемости сознательного суицида появились в военном уставе Петра I за 1716 г. Позже по русскому законодательству классифицировались два вида самоубийства: суицид, совершенный в состоянии вменяемости (уголовно наказуемо) и в состоянии невменяемости (ненаказуемо), причем меры, предпринимаемые в отношении сознательно покушавшихся на собственную жизнь, постоянно смягчались (см. Уложения о наказаниях 1845, 1857, 1866 и 1885 гг.). Не подвергались в соответствии со ст. 1474 Уложения наказанию лица, которые пошли на смерть из-за патриотизма ради сохранения государственной тайны или из желания сохранить честь и целомудрие (самоубийцы такого рода не лишались церковного погребения, все их распоряжения оставались в силе).

Для сравнения с приведенным дифференцированным подходом к оценке суицида в России достаточно привести несколько примеров европейского законодательства: Англия смягчила наказание за самоубийство только в 1870 г. и лишь в 1961 г. отменила уголовную ответственность за суицид; уголовное законодательство Нью-Йорка считало покушение на самоубийство преступлением до 1919 г.; в России под давлением передовой правовой мысли по Уголовному Уложению 1903 г. самоубийство уже не считалось преступлением, а предусматривало ответственность только за доведение до самоубийства.

Таким образом, ст. 148 Уголовного кодекса от 1922 г. в советскую эпоху явилась логичным завершением отечественного правотворчества. Однако мы оказались не застрахованы от другого рода крайности: в нашу бурную эпоху всякая суицидальная попытка без криминала стала рассматриваться в СССР как явление исключительно психопатологического ряда, а в результате - не снижение суицидальных показателей, а их неизменно замалчиваемый властями рост. Когда же суицидальная статистика стала для нас реальностью, мы обнаружили фантастические по своей удручающей сути показатели по самоубийству. В СССР на основе нового уголовного законодательства произошел возврат к "эскиролевской" концепции самоубийства, жестко увязывающей суицид с душевной болезные Сознательная же форма самонасилия стала расцениваться как умышленное доведение до самоубийства.

В советское время был ликвидирован сектор социальных аномалий при Центральном статистическом управлении. В этот период нашей истории существовала официально признанная статистики только по доведению до самоубийства, она обнаруживала странные демографические перекосы: большинство такого рода самоубийств совершались в сельской местности (более 51%), несмотря на то. что суицид в мире преимущественно явление городское; уровень образования самоубийц был в основном средний или неполный средний, тогда как феномен сознательного суицида чаще фиксируется в высокоинтеллектуальной среде (в царской России, например, это офицеры флота, представительницы высших женских учебных заведений, известные поэты, художники и т.д.); по своему социальному статусу советские самоубийцы - это чаще всего колхозники или домохозяйки (вся сравнительная статистика приводится на конец 80-х годов )1.

Несмотря на явную неполноту информированности по суицидологическим вопросам, исследователи были вынуждены констатировать преимущественно сознательную природу "самоубийства с человеческим лицом" (прежде всего об этом свидетельствовала тщательная спланированность доведенными до самоубийства суицидального акта). Интеллектуальный же характер самоубийства, как тогда казалось, нашел себе "благоприятную" почву в среде русской эмиграции. Этому вопросу посвящена талантливо написанная статья Н.А. Бердяева "О самоубийстве".

Современные средства массовой информации в нашей стране отличает, по нашему мнению, значительная тенденциозность в преподнесении материала по суицидальной статистике, связанная с политической ориентацией изданий. Например, "Известия" и "Советская Россия" акцентируют внимание на суициде в среде рабочих, объясняя их социальной напряженностью из-за невыплаты зарплат, однако объяснить самоубийство акад. В.Ал. Легасова (1988) или ночной выстрел в кабинете директора Федерального ядерного центра в Снежинске Владимира Нечая (1996) с позиций социального детерминизма оказывается гораздо труднее. Журнал "Огонек" пытается обосновать суицидальный всплеск в Европе и России длительным существованием тоталитарных режимов на их территориях, но обходит молчанием высокие суицидальные показатели в США и других демократически ориентированных государствах. Такая предвзятость в оценке "черного феномена" вредит серьезному научному анализу этого явления. Публицисты не обременяют себя вопросом: почему "расширенного суицида" (т.е. самоубийства, отягощенного убийством родственников) не было в блокадном Ленинграде, когда реальностью была смерть от голода, но встречается сегодня, когда, по их предположениям, основным провокатором является невозможность прокормить семью из-за несвоевременной выплаты зарплаты?

Ныне мы возвращаемся на круги своя: в нашей статистике все основные показатели по суициду приобретают характер присущей им универсальности, однако, очевидно, что такого рода универсальность не утешительна. Причины коренятся глубже, чем это можно предположить при беглом взгляде на "событие". Хотелось бы, однако, заострить внимание социологов и политиков на том, что сознательный суицид может выступить в качестве той лакмусовой бумажки, которая поможет отличить черное от белого на протяжении всей нашей противоречивой истории последнего столетия как в сфере нравственности, так и в области политической.

Не следует забывать о том, что, несмотря на специфическую суицидологическую статистику в нашей стране, в советское время отнюдь не в эмиграции покончили собой такие яркие личности, как Марина Цветаева, Владимир Маяковский, Александр Фадеев, акад. В.Ал. Легасов. В саратовском "Новом стиле" даже появилась статья "Гагарин совершил самоубийство" (хотя сама эта версия гибели известного космонавта опровергается).

Для того чтобы перейти к рассмотрению социального подтекста сознательного суицида, необходимо хотя бы кратко остановиться на той идеологии, которая составила "нерв" борьбы либеральной общественности в России и за рубежом за "естественное право" человека на смерть.

В XVIII в. философ Д. Юм утверждал в своем знаменитом эссе "О самоубийстве": "Постараемся же вернуть людям их врожденную свободу, разобрав все обычные аргументы против самоубийства и показав, что указанное деяние свободно от всякой греховности и не подлежит какому-либо порицанию в соответствии с мнениями древних философов"2. Однако все эссе выстраивается как опровержение тезиса о свободе человека и более походит на скептический фарс по поводу относительности какой бы то ни было свободы в мире, не исключая права человека на "свободу" распоряжения собственной жизнью.

Внутреннее противоречие, скрытое в просвещенческом истолковании индивидуальной свободы личности, имело печальные последствия, так как по существу разрешало человеку ошибаться, но даруя право на ошибку, не решало тех мучительных внутренних проблем, которые ставят личность на грань между жизнью и смертью, обрекая на выбор последней, что собственно и подтвердил печальный опыт законодательства в нашей стране.

Подведем предварительные итоги: историко-культурологическое исследование феномена самоубийства вне конкретного социального контекста приводит к своеобразному "тупику" многознания, которое, по мысли древнего философа Гераклита, "уму не научает", однако оно с очевидностью обнаруживает индивидуалистический характер самонасилия даже в альтруистических суицидальных актах, даже под гнетом обезличивающей статистики советского периода в нашей стране. Сквозь толщу условностей, обрядов, обычаев, традиций проступает биение живого пульса личности, помещающей себя в рискованные обстоятельства ("пограничную ситуацию" между жизнью и смертью). Путеводной же звездой такой личности выступают специфика человеческого сознания, его способность к рефлексии, связанность в нем интеллекта с волевым началом (или "практический разум", в терминах И. Канта).

Не случайно в своих оригинальных исследованиях современный английский ученый Р.Дж. Фрей различает суицид и смерть от самоповреждения, ставя проблему следующим образом: всякое ли самоубийство действительно само-убийство, так как изначально можно рассматривать суицид и в узком и в широком планах. С точки зрения Фрея, харакири - это, безусловно, самоубийство как самоисполнение задуманного заранее акта смерти. Но вот, если, к примеру, Джон бросился под поезд, то убивает его поезд, а он только поместил себя в рискованные обстоятельства равносильно тому, как если бы он взял билет на самолет, который в полете бы разбился, хотя он об этом и не догадывался3.

Загадка суицидального сознания - это та область, в которой может и должна проявить себя современная философская теория, учитывая, конечно, достижения исследователей во всех возможных аспектах рассмотрения данного мрачного явления.

Исследования последних лет, проведенные в нашей стране А.Г. Амбрумовой, В.А. Тихоненко, Л.Л. Бергельсон и др., также выдвинули перед современными суицидологами проблему о спорном понимании самоубийства как сугубо аутоагрессивного акта психически больного человека, убедительно указав на то, что значительная часть самоубийств совершается психически здоровыми людьми в результате социально-психологической дезадаптации личности в условиях "микросоциального конфликта".

Необходимо отметить, что, как мне представляется, микроконфликт может стать макроконфликтом, если использовать оценку социальной регулируемости поведения личности, данную в начале нашего века Дюркгеймом. В частности, с точки зрения известного французского социолога, для защиты общества от всплесков массового суицида необходимо отчетливо представлять зависимость сознательного покушения на свою жизнь от степени социальной интегрированности личности. Имеется в виду как возможность жесткой, предельной регуляции поведения личности со стороны общества (например, наличие пенитенциарных учреждений - от тюрем до исправительных учебных учреждений; в древности - существование института рабства, в России - крепостничества), когда следствием выступает фаталистический тип самоубийства, так и слабая регуляция персонального поведения (заброшенность детей в семье. отсутствие уголовной наказуемости суицида в обществе), следствием которой является "анемический суицид" (особенно в среде подростков, эффект разобщенности, отчуждения).

Обе крайности, по мысли Дюркгейма, одинаково опасны в плане провоцируемости сознательного суицида. Подтверждает данную мысль и существование как эгоистического, так и альтруистического характера самоубийства, которое совершают либо асоциальные личности, либо излишне интегрированные (например, солдат-самоубийца, бросившийся на гранату, спасая жизнь своего товарища).

В этой связи интересно рассмотреть природу сознательного суицида не только в плане конфликта личности с обществом, но и в плане асоциального характера соотношения личности и ее биологической нормы, учитывая существование таких суицидальных констант, как пол, возраст самоубийц, а также время суток и сезон совершения этого страшного деяния.

Давно уже принято считать одним из фундаментальных теоретических вопросов социологии и одновременно суицидологии существование ряда социальных (демографических) констант, в число которых входит странное соотношение 1:3, означающее, что в мире на одну женщину-самоубийцу приходится в среднем трое мужчин (не означает ли это эволюционное сохранение той особенности, что более рациональная природа мужчины склонна к сознательному суицидальному акту в большей степени, чем "хаотическая", более защищенная инстинктом самосохранения и сохранения рода природа женщины?).

Философы и математики, инженеры и социологи пытаются обнаружить приемлемые для науки методики исследования загадочных соответствий. Поиски ведутся в области открытия законов самоорганизации строения и динамики социума, в области изучения влияния на человека генетических, географических, космических факторов, а также в области раскрытия законов числовой гармонии мира. Например, по расчетам создателя "модульной теории социума" А.А. Давыдова получается, что от несчастных случаев, самоубийств и убийств в мире погибает в среднем 8 из 10 000 человек, что, по расчетам ученого, соответствует функции коллапса. Таким образом, суицид вносит свою печальную лепту в саморазрушение той системы, которую мы называем человечеством, он также обнаруживает страшную тенденцию обратной эволюции в развитии всего живого в XX в., постоянно недооцениваемую современными политиками из-за отсутствия у них менталитета глобальности.

Кроме того, что суицид - преимущественно мужское явление, хотя женщины и опережают мужчин по числу суицидальных попыток, он еще и явление молодое, так как суицидальный возраст без различия пола, национальности, места проживания - 19-40 лет, т.е. период наибольшей жизненной активности человека. Коррективы в эту константу не внес ни помолодевший суицид в США и Европе, начиная с конца 60 х годов нашего века, ни искаженная статистика советского периода в нашей стране, ни культурологические исследования истории анализируемого феномена. Например, когда в странах Европы, США, Канаде, Японии и Австралии стал наблюдаться неизменный рост суицидальных попыток в молодежной среде, а смертность от самоубийства стала третьей ведущей причиной ухода из жизни молодых людей в возрасте от 14 лет и старше, то суицидальный всплеск опять-таки пришелся на наиболее "сознательный" возраст (сохраняется и по сей день) - от 20 до 24 лет.

Время и сезон сознательного суицидального деяния не менее странны по своим ведущим характеристикам. Ф. Ницше, Н.В. Гоголь, М.М. Пришвин не однажды отмечали особое влияние на психику человека "слепящего" полдня. Именно полдень составляет наиболее опасное в плане суицидальных попыток время суток. Недавно опубликованная в газете "Труд" заметка так и называлась: "Роковые шаги при свете дня". Очевидно, что не мрачные "подвалы" бессознательного, а напротив, отчетливая ясность сознания с большей вероятностью может стать опасным провокатором суицида в дневные и утренние часы, чем если бы акт самонасилия совершался ночью.

В работе "Земля в объятиях солнца" выдающийся русский космист А.Л. Чижевский писал о причинах "весенних кризисов" в человеческом сообществе. Ученый пришел к обескураживающему выводу: человек сводит счеты с жизнью чаще всего тогда, когда "внешняя природа" менее всего располагает его к смерти в психологическом и экономическом отношении, в частности не только сезон (весна), но и благоприятные климатические условия (не холод или жара), а умеренный климат Центральной Европы, например, выступает в качестве суицидального провокатора. Чижевский настаивал на том, что воздействие окружающей среды на нашу психику несравненно глубже, чем это обычно представляется с позиций последовательного антропоморфизма. Он сделал вывод о предрасположенности живого организма в периоды сезонной солнечной активности к резким и бурным психическим переживаниям, включая суицид. Ученый констатировал, однако, что только крайний индивидуализм, подкрепленный рядом внешних влияний, может стать основанием возникновения психической эпидемии в форме коллективного самоубийства (он руководствовался, рассуждая от противного, представлением о том, что в периоды "бури и натиска", т.е. в периоды существования социальных катаклизмов, число самоубийств резко снижается, коллективное сознание как бы "съедает" индивидуальность). Таким образом, даже такая суицидальная константа, как сезон (весна, начало лета), указывает не только на внешний характер влияния жизненных обстоятельств на сознание самоубийцы, но и на глубоко личностный, внутренний характер специфического суицидального индивидуализма (эгоцентризма)4.

Суицидологи выделяют ряд социальных факторов-провокаторов сознательного суицида: урбанизация общества и как следствие ее - ослабление института семьи; раннее половое развитие подростков в городу; последствия непродуманной эмансипации женщин; влияние на сознание средств массовой информации, а также характер вероисповедания и некоторые другие факты общественной жизни. Согласно исследованию Всемирной организации здравоохранения (Огонек, 1996. № 45), если в 1990 г. первыми тремя причинами смертности были воспаление легких, желудочно-кишечные заболевания и болезни новорожденных, то в 2020 г. список возглавят сердечно-сосудистые болезни и жестокие депрессии с вытекающим отсюда последствием - резким ростом самоубийств (третью позицию займет гибель от несчастных случаен). Основной суицидальный показатель - количество осуществленных самоубийств на 100 000 жителей на определенной территории - очень высок как для стран с преимущественно неэпидемическим характером заболеваний, так и для России. В Европе высокие показатели: 38-40 человек на 100 000 жителей в Швеции и Венгрии. В США 90-е годы отмечены показателем 12 человек на 100 000. Наблюдается рост суицидальных показателей в таких странах, как Польша, Австралия, Япония, Англия и др. В России суицидальный показатель сегодня в среднем составляет 23 человека на 100 000 жителей в год.

В целом, как следует из публикации варшавских авторов статьи "Печального секрета не знает никто", ныне каждый день совершается 1 500 самоубийств5. По всему миру число погибших от собственной руки превышает число жертв от рук убийц и насильников. Например, саратовская газета "Новый стиль" приводит шокирующий показатель по своей области: в 1995 г. от рук преступников погибло 595 человек на фоне 826 погибших самоубийц6. В США лидирующей причиной смерти (33% от общего числа смертей) были болезни сердца, а в среде молодых людей от 15 до 24 лет суицид был третьей лидирующей причиной во второй половине 90-х годов. Во Франции жертв самоубийств сегодня больше, чем дорожных происшествий (12 тыс. погибли, наложив на себя руки, 8 тыс. человек погибли от дорожных происшествий в 1994 г.), причем на севере Франции случаев самоубийства в 3 раза больше, чем на юге7.

Весь этот печальный список можно было бы еще долго продолжать, если бы не было так страшно и горько за современное человечество, в котором странная "эпидемическая болезнь" захватывает наиболее эволюционно перспективные ареалы жизни, обнаруживая тенденцию развития "вспять", или эволюции "наоборот". Практически все суицидологи сходятся сегодня во мнении о необходимости более глубинной социализации современного человека, спасающей от суицида.

Удивительным образом пророческое вИдение русскими мыслителями путей к возможному обретению "Града Божия", понимание ими существования "невидимой церкви", устремленность к раскрытию сущности становления "богочеловечества", трактовка понятия "соборность" обретают новую жизнь в истолковании проблемы интерсубъективности учеными, ищущими пути выхода из тупиков "нищеты духовности" современного человечества. Забегая вперед, отметим, что не видно иного пути выхода из интеллектуального тупика, характеризующего всякий сознательный суицид. кроме обретения "живой веры", которая одна спасает от уныния, отчаяния, самоубийства. Однако проблемой остается качество спасающей веры, что является задачей, стоящей перед теоретической философской мыслью.

Говоря о социальных условиях, сопутствующих суициду, то здесь особый интерес вызывает влияние на него определенного вероисповедания. Страны мусульманского, иудейского вероисповедания, а также католические христианские страны представляют как в XIX в., так и сегодня меньшую опасность для возникновения массовых очагов суицида, чем страны других вероисповеданий и конфессий, например страны с преобладающим в них христианским протестантизмом (США, Германия, Швеция). Существует предположение, что в нехристианских странах такое отношение к самонасилию продиктовано идеологией фатализма, присутствующей в их религиозных учениях, в католических же государствах - организованностью церкви как самостоятельной политической силы, строго и подробно регламентирующей поведение своих верующих сограждан. Конечно, подобная трактовка во многом справедлива, но далеко не полна, так как известно, например, что элемент фатализма в сильной степени присущ индуизму. Тем не менее Индия - это родина одной из форм ритуального самоубийства (сати). В такой же католической стране, как современная Франция, в наши дни наблюдается суицидальный всплеск, во многом, правда, объяснимый полным безверием жертв собственного насилия (достаточно привести в качестве примера трагическую судьбу известной французской актрисы и кинорежиссера Кристины Паскаль - жертвы сексуальной революции в Европе).

Таким образом, на путях раскрытия специфики вероисповеданий суицидологам трудно обрести твердую почву под ногами, не учитывая особенности самого феномена веры.

Рассмотрим, наконец, и то, что составляет особенность современного нам общества за рамками национальных, политических и религиозных различий. Важную роль в современных обществах, безусловно, играют средства массовой информации, влияющие на заразительность и коллективный характер суицида. Учитывая заразительность суицида, легко перерастающего в психическую эпидемию на грани болезни и здоровья, можно сделать вывод о серьезной опасности влияния на психику современного человека mass media во всех его возможных на сегодняшний день формах.

Социолог Р. Хассан изучил статистику самоубийств в Австралии за последние 10 лет. Оказалось, что ежесуточно налагают на себя руки в среднем 4,13 мужчин. Однако это число немедленно подскакивает до 4,62 в те сутки, которые следуют за публикациями на страницах двух ведущих австралийских газет - мельбурнской "Эйдж" и сиднейской "Морнинг геральд" - сообщений о подробностях чьего-либо недавнего самоубийства. Данная тенденция довольно отчетливо прослеживается в статистике добровольного ухода из жизни 19 425 представителей сильного пола за период с января 1981 по декабрь 1990 г. Во-первых, большинство публикуемых газетами подобных материалов посвящено самоубийствам именно среди мужчин. Во-вторых, в Австралии, как и повсеместно, читатели газет - это чаще всего мужчины. Наконец, сильный пол обычно выбирает наиболее "насильственный" метод расставания с жизнью, так что попытка зачастую оказывается "успешной", а "прекрасный пол", используя менее решительные методы, нередко возвращается к жизни и в статистику не попадает8.

Все перечисленные выше социальные факторы (некоторые из них, безусловно, спорны в своей аксиологической части) составляют далеко не полный список сопутствующих суициду общественных условий. Однако так же, как факторы историко-культурного ряда и константные суицидологические показатели, они мало что дают в раскрытии истинных причин такого явления, как сознательное самоубийство.

Сознательный суицид преимущественно асоциален (чем менее интегрирована личность, тем более подвержена она суицидальным настроениям), глубоко эгоцентричен (статистика показывает значительное преобладание "эгоистического" самоубийства над "альтруистическим"), обусловлен рядом не только внешних условий, но и скрытых от посторонних глаз внутренних индивидуальных причин. За дебрями всевозможной статистики часто упускается главное - личностный, неповторимый характер всякого сознательного сведения счетов с жизнью.

Человек, обладающий свободой "от" принятия самостоятельно решений, реже подвергает себя риску самоубийства. В каком-то смысле господин чаще кончает с собой, чем раб на протяжении всей человеческой истории; богатый чаще сводит счеты с жизнью, чем бедный; склонный к рефлексии интеллектуал чаще подвержен суицидальным настроениям, чем простой рабочий. Степень социализации человека проявляет себя не в пользу самоубийцы. Однако подлинная индивидуальная свобода оказывается важнее для человечества, чем рабство в любых его исторических формах, ибо именно борьба за свободу личности в обществе часто оплачивается кровью героев. Например, замечено, что в ЮАР самоубийства среди белых во много раз превышают число самоубийств среди менее благополучного черного населения. В США свыше 70% суицида происходит в среде белых, а не черных, что указывает на превышение в 2 раза самоубийств среди белого населения Америки по сравнению с менее обеспеченным социальными правами негритянским населением. Однако в среде черных более распространены различные формы агрессии, тогда как агрессия белого человека направлена против себя самого. Ни для кого сегодня не секрет, что самоубийства в среде интеллектуалов во всем мире не редкость. В нашей стране, например, Академгородок время от времени потрясает весть о самоубийстве, там существует телефон доверия и в определенные дни принимает психотерапевт.

Известный американский философ и психолог У. Джемс называл суицид "болезнью развитого интеллекта", а русский писатель Ф.М. Достоевский раскрывал природу именно "умного самоубийства" как наиболее опасной его формы. К их перекликающимся исследованиям этого феномена стоит обратиться.

У. Джемс (1842-1910) - выдающийся американский психолог, создатель совместно с Ч. Пирсом прагматической концепции в философии, по-настоящему "болел" проблемой "интеллектуальной taedium vitae". Краткий обзор его идей по данной проблеме состоит в следующем: существуют два основных типа темпераментов человека в зависимости от отношения к наличному злу в мире, а именно: "однажды рожденные" - оптимисты и "дважды рожденные" - пессимисты. Преодоление разбалансированности психики, внешнее проявление которой практически незаметно, а внутреннее в форме пессимизма проявляет себя как раздвоенность сознания на "Я" реальное и идеальное, возможно через сознательно подготавливаемый суицид, либо через обретение "вершины сознания" (т.е. через руководящую всем поведением человека идею, истоки которой лежат за пределами рационального, она есть ВЕРА в кого-то или во что-то как основной ограничитель абсолютной внутренней свободы). На этом моменте обретения веры на путях полной индивидуальной свободы внутри нашего "Я" Джемс заострял свое внимание и выстраивал целую концепцию индивидуальных оснований религии, или "многообразия религиозного опыта".

Ф.М. Достоевский, будучи не только гениальным психологом по своим природным наклонностям, но и сыном врача по своему социальному происхождению, серьезно интересовался вопросами психиатрии, в частности, наблюдая за газетными публикациями фактов самоубийства. Он активно отстаивал позицию, что гораздо чаще, чем это видится современным врачам, самонасилие может явиться результатом не сумасшествия, а определенного характера мировоззрения. В "Дневнике писателя" Достоевский предпринял попытку восстановить логику рассуждений "умного самоубийцы", назвав свою литературную миниатюру "Приговор", он облек ее в форму предсмертной записки. Логика "приговаривающего" самого себя к смерти строится на двух основных понятиях: на несвободе рождения и на свободе выбора смерти. Несчастный признается, что именно сознание обнаруживает перед ним конечность индивидуального бытия, "грозящий завтра нуль", который не уничтожает даже возможное достижение всеобщей человеческой гармонии. В несоответствии себя миру он приходит к самоубийственному выводу: "В моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого, я присуждаю эту природу, которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдания, - вместе со мною к уничтожению... А так как природу я истребить не могу, то и истребляю себя одного, единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого"9.

По существу, и Достоевскому и Джемсу удалось определить парадигму "несчастного сознания" самоубийцы-интеллектуала, заключенную в двух основных несоответствиях человека и мира: 1) тоска по гармоничному устройству мира, по тому, что "за пределами природы" существует дух, и полная невозможность доказать наличие разумного начала вне человека; 2) тоска о Боге, как о всемогущей личности при невозможности доказать его бытие.

Джемс подчеркивал, что для интеллектуала такого рода "запрос" подобен "религиозной болезни" разума, когда на "нормальный религиозный вопрос" невозможно получить столь же нормальный ответ. Достоевский, в отличие от Джемса, считал, что не всякая вера обладает для гетерогенного сознания спасительной силой, а только безусловная вера в бессмертие души.

Недавно "Независимая газета" опубликовала статью Н. Покровского "Прощай интеллигенция!", в которой автор попытался классифицировать направление ума и поведение русско-советской интеллигенции на протяжении двух последних веков. Несмотря на интересные замечания и некоторые убедительные выводы, Покровский как будто забыл о том, что отнюдь не только нравственные или политические вопросы составляли стержень духовных метаний нашего интеллигента, ибо, как справедливо отмечал Достоевский, социализм есть не только и не столько рабочий вопрос, сколько вопрос "современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни".

1 См.: Алиев И.А. Актуальные проблемы суицидологии. Баку, 1987.

2 Юм Д. Соч. В 2 т. М., 1996. Т. 2. С. 698.

3 Philosophy. Cambridge University Press. April. 1981. Vol. 56 (216). P. 193-202.

4 См.: Чижевский А.Л. Космический пульс жизни. М., 1995. С. 350-406.

5 Голос здоровья. 1996. № 19. 12 мая.

6 Новый стиль. 1997. 15 марта.

7 За рубежом. 1997. № 4.

8 Природа. 1996. № 10.

9 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч. Т. 23. Л., 1981. С. 148.

Поступила в редакцию

21.06.98



Вестник МГУ Сер.12, № 3, 1997 г.

Красненкова И.П.

Философский анализ суицида под углом зрения взаимоотношения человека с искусственной средой.

В одном из интервью Н.Винер высказался достаточно определенно: "... если человек не изобретательнее машины, то уже слишком плохо. Но здесь нет убийства нас машиной. Здесь просто самоубийство."(1., С.319) Никто не станет отрицать сегодня, что особенностью современного антропогенеза является конституирование человеком собственной среды обитания, а также технократический характер современной культуры в целой. Проблемой для философа-теоретика в этом случае должая выступить не столько анализ существования биосферы в форме ноосферы, сколько исследование вектора направленности эволюционного процесса с учетом динамики существования различных сфер.

Изучение феномена сознательного суицида, исключающего какую-либо психопатологию и составляющего более половины всех совершающихся в мире суицидальных действий приводит философа-аналитика к однозначности понимания важности раскрытия не только сугубо индивидуальных корней суицида, но и усугубляющих явление массового самоубийства условий. То, что суицид давно и прочно занимает место среди явлений демографического ряда, сегодня никого не удивляет, и было известно социологам еще в прошлом веке, но вот проблема поиска оптимальных форм поведения человека как одно из средств прекращения массового самоуничтожения в пределах технократически окрашенной культуры - это уже детище XX столетия.

У суицида в тех его формах, в которых мы застаем его в наше время, есть два плана изучения: доступная для статистики, социологии, юридической науки "поверхность" явления и скрытая от глаз таинственная индивидуальная природа. Исследователи первой половины XX века, которых трудно заподозрить в "сговоре", такие как французский социолог Э.Дюркгейм, русский адвокат А.Ф.Кони, французский философ и писатель А.Камю считали причинами сознательного суицида сугубо индивидуальные и глубоко-личностные источники. Однако названные мыслители вставали в тупик перед массовидным характером этого явления в рамках христианской культуры, приобретшим особенно в XX веке характер "эпидемической" болезни всего человечества. Они же отмечали существование некоторых статистических констант этого феномена: исключительная возрастная устойчивость (от 19-20 лет до 35-40 лет - наиболее суицидальный возраст), время суток (с утра до полудня), сезон (весна), пол (мужское явление), заразительный и, как следствие, коллективный характер, преимущественно явление больших городов. Если возраст, время суток, сезон и пол - факторы асоциального ряда (или "космического ряда" в терминах Дюркгейма), то массовидность, заразительность, городской характер суицида, безусловно, факторы, носящие социальную окраску.

Предпринимались различные попытки объяснения этих устойчивых констант. Особый интерес в плане исследования влияния на сознательный суицид факторов "космического ряда" представляют недавно опубликованные графики выдающегося русского космиста А.Л.Чижевского, факторы же социального порядка имеют достаточно много любопытных интерпретаторов, хотя сама проблема по существу по-прежнему остается нерешенной. Уже в начале века стало очевидным, что на заразительность суицида начинают влиять не только ставший к тому времени привычными такие условия городской цивилизации как обезличенный характер труда, разрушение основ традиционной семьи, раннее половое развитие подростков, но и появление новых технических средств передачи информации: радио, синематограф (тогда еще "великий немой"). В частности, А.Л.Чижевский пишет о психозах, ставшими возможными только в XX веке, таких, например, как радиомания (1924-1925 гг.), или "спасения Нобиле" (1928 г.). А.Ф.Кони в своей хорошо известной работе "Самоубийство в законе и жизни" (1923 г.) отмечал "печальную роль" кинематографа, печати и даже непродуманно составленных социологических анкет, подчас представляющих "методологию" форм и способов самоубийства, с чем приходится сталкиваться юристу в его ежедневной практике. Если таковы были тенденции в двадцатых годах нашего столетия, то каковы они теперь на исходе XX века легко предположить.

В современном мире смертность от самоубийств более, чем в три раза превышает смертность от автомобильных катастроф. Возрастная ось суицида сместилась в сторону 24-х и даже 15-летних уже с конца 60-х годов нашего века, причем в наиболее благополучных с экономической точки зрения странах, таких как США, Австрия, Швейцария, Германия, Голландия, Англия, Австралия и Япония. В США зафиксирован рост числа самоубийств в 3 раза за последние тридцать лет, в России за последние десять лет динамика роста суицида составила цифру 10. Только за три месяца в 1996 году суицид в нашей стране составил 17% от общего числа смертей и только в одной Москве в 1995 году покончили собой 2.182 человека. Даже используя исследования Чижевского с учетом того, что 1996 год является годом проявления солнечной активности, влияющей на возникновение "психических эпидемий", трудно объяснить феномен "помолодения" суицида, нарастание интенсивности и массовости его проявления в конце XX века исключительно влиянием космических факторов.

Характер патологии населения планеты проявляет себя в динамике, тесно связанной с эволюцией человека в космосе и, более конкретно, во взаимосвязи его с изменяющейся окружающей средой. В свою очередь не только стихийные бедствия, катастрофы, голодные годы, последствия войн и революций, но и коренные и даже необратимые изменения биосферы в условиях научно-технической революции также влияют на специфику преобладания определенного вида болезней населения земного шара. В настоящее время в мире четко определились два основных типа патологии: неэпидемический и эпидемический. Считается, что в экономически развитых странах, как показывает статистика, эпидемические болезни в XX веке уступили место росту хронических заболеваний, особенно тех, которые обусловлены воздействием среды на нервно-эмоциональную сферу. Эта тенденция наметилась уже с конца 60-х годов нашего столетия, что совпадает по времени с интенсивностью роста "помолодевшего" суицида в названных странах. В нашей стране в советское время можно проследить лишь динамику роста числа преступлений, классифицируемых как "доведение до самоубийства", т.к. суицид рассматривался с начала 30-х годов только как явление психопатологии (сектор социальных аномалий при Центральном статистическом управлении был ликвидирован), в "социалистическом" же "лагере" печальную пальму первенства по трудно объяснимым причинам держала Венгрия. Думаю, что при отсутствии серьезных исследований в области суицидологии в советскую эпоху, не вдаваясь в рамках небольшой статьи в некоторые важные особенности этого периода, корректнее апелляция к более четкой информации, касающейся динамики роста "черного феномена" в странах "противоположного" лагеря, а также к показателям по России лишь за последние десять лет.

Своеобразным показателем реакции на рост различного рода неврозов в пределах "малой психиатрии" (маний, депрессий, фобий и др.) и увеличение числа самоубийств в развитых странах за последние тридцать лет явилось изменение социальной структуры распределения по профессиям в них в сторону увеличения доли биологов, медиков и психологов. Такая тенденция имела место до середины 80-х годов и лишь в последнее время специалисты-компьютерщики потеснили жизненно важные профессии.

Существует предположение, что на характер заболеваемости населения в развитых странах во второй половине нашего столетия, особое влияние оказал тот информационный бум, который переживает современное человечество еще и по сей день. Современные антропологи не случайно подчеркивают важность влияния на антропогенез семиотического процесса, что с наибольшей отчетливостью проявляет себя в век вычислительной техники, компьютеров, вытесняющих, как это ни печально сознавать, книжную культуру. Следствием перегруженности психики человека влиянием mass media выступает заболеваемость населения мира тяжелыми формами невротических болезней. Если верно утверждение З.Фрейда, что 19 век - это век истериков, то, видимо, справедливо и утверждение русского психиатра П.Ганнушкина о том, что XX век - это преобладание в психике людей различного рода неврозов на грани между психопатологией и нормой, т.е., другими словами, им живем в эпоху "психопатов".

А.Л.Чижевский утверждал, что "вся интеллектуальная я социальная жизнь человеческих сообществ проходит под знаком эпидемий. Эпидемия не исключение, а общее правило, почти не имеющее исключений" (2., С.350). Очевидно, что русский космист расширительно трактует сам термин "эпидемия", что в какой-то степени противоречит принятой классификации болезней: инфекционные (эпидемические) и хронические (неэпидемические). Одновременно с этим утверждением Чижевский столь же расширительно трактует и понятие инфекции. Так, в частности, он пишет об особом характере "интеллектуального вируса", или о своеобразной "инфекции" массового распространения идей, когда "идея приводит в движение огромные человеческие массы, помыкая ими", если она попала на благоприятную почву "существования некоторой сложной совокупности условий, лежащих в структуре самого общества" (2., С.352). Ученый отмечает особую сложность в правильности классификации различного рода психических эпидемий, т.к. многие из них могут ошибочно быть представлены как эпидемии психопатические, когда у исследователя создается впечатление, что вое участники движения "обезумели", а на самом деле место имеет психическая "индукция", или "общественное внушение", которое даже имея психопатологический очаг, само по себе психопатологией не является. Именно эпидемические самоуничтожения Чижевский относил к такого рода трудно классифицируемым явлениям. В памяти невольно всплывают кадры немой кинохроники событий в России начала века: митинги, демонстрации, бесконечные похороны - наглядное подтверждение мыслей русского космиста.

Массовые самоубийства возникают на сексуальной, религиозной, социальной основе, а также импульсивно и в форме подражания "идеалу". Хрестоматийными для суицидологии стали примеры массовых самоутоплений и самосожжений русских раскольников (самоубийство на религиозной почве), рассказ о 30 инвалидах, повесившихся в 1772 году один за другим на одном и том же крюке, или о 59 самоубийствах, случившихся в течение одного лета в Финляндии близ Выборга, где водопад Иматра послужил страшным "прибежищем" для несчастных (импульсивное самоубийство), известны также массовые самоубийства евреев в период еврейских погромов (14 век, форма самоубийства на социальной основе), эпидемии самоубийств девушек в античную эпоху в Милете и в начале XX века в русских закрытых учебных заведениях и др. Во все времена особую опасность представляла такая форма суицида, в которой присутствовал момент подражательности эстетизируемому самоубийцей примеру. Для нашего времени влияние средств массовой информации на сознание человека трудно переоценить, в этом смысле показательна такая форма проявления суицида как самоубийство в виде подражания литературному герою. Хорошо известный суицидологам случай с эпидемией самоубийств в среде молодых романтично настроенных людей в Германия после публикации произведение Гете "Вертер", в которой главный герой решает все свои проблемы путем самоубийства, высветил для исследователей "черного феномена" одну исключительно важную для него черту: подражательность как следствие влияния на сознание самоубийцы поражающего его воображение примера (элемент внушения, знакомый по изысканиям Чижевского). В свое время А.Ф.Кони упрекал самого Л.Толстого в опасной для неуравновешенной психики концовке романа "Анна Каренина", а такой тонкий психолог как Ф.Достоевский ни в одном из своих произведений не эстетизировал самовольный уход из жизни, напротив, показывал всю некрасивость (неэстетичность) такого рода противоестественной смерти (достаточно привести в качестве примера безобразность ухода из жизни Кириллова в "Бесах", героя экзистенциальных исканий А.Камю).

Эстетизация ритуальной формы самоубийства на Востоке в средневековой Японии в форме сэппуку (харакири) и в Индии в форма сати (самоубийство вдов) имело, вероятнее всего, решающее значение для исполнения самого акта. В Индии вдове-самоубийце оказывались божественные почести, она канонизировалась на пороге "самовольного" ухода из жизни, в Японии же в период позднего средневековья дело доходило до дуэлей в форме самоубийства в стремлении благородных воинов быть достойнее "достойного". Внушение и подражание, безусловно, играли значительную роль в этой форма обезличенного суицида.

В конце нашего века интенсивность суицида в форме "эпидемий" нарастает, что обнаруживает не только существование индивидуально-личностных корней этого феномена, но и ставит перед исследователем о чем уже ранее говорилось в статье, проблему усугубляющих явление массового самоубийства условий, однако при этом необходимо учитывать специфику влияния на современное человечество искусственно созданною среды его обитания, которое не ограничивается только преобладанием урбанистической культуры, нарастанием экологического дискомфорта, подменой традиционных религиозных форм поведения человека нетрадиционными, но включает в себя особого рода "гипнотизм" mass media всех возможных и даже, как сегодня представляется, невозможных формах проявления. Все чаще в публикациях современных философов возникает грустно-ироничное высказывание "я знаю, что ничего не знаю", и более всего, как и во времена Сократа, это относится к знанию человека о себе и прежде всего о своем сознании. Для анализа суицида этот момент имеет решающее значение.

Гетерогенность (раздвоенность, расщепленность) человеческого сознания - одна из видимых причин суицидального действия, что отмечал в своих трудах по психологии У.Джемс и многие его последователи, но визуальная разноплановость восприятия мира современным человеком, этот далеко не исследованный психологами феномен, может выступить в роли опасного провокатора именно такого рода состояний сознания. В каком-то смысле "всеядный зритель" (как впрочем, и читатель, и слушатель) представляет серьезную опасность для самого себя В одном из романов Ч.Диккенса есть заучившийся герой, вобравший в себя столько учебной информации, что разум его не выдержал этого перенасыщения "духовной" пищей и вернулся в состояние полного младенческого неведения, локковской tabula rasa. Следующей ступенью такой "прочистки мозгов" может выступить состояние раздвоенности сознания, чреватое бунтом личности против собственной природы, требующий осмысленности существования при одновременном лишении ею же индивидуального бытия какого бы то ни было смысла.

Давление на человеческое сознание в век технического прогресса осуществляется с потрясающим воображение динамизмом и напором со стороны самых разных технических средств. Компьютерные игры снимают понятие греха о представления ребенка о возможности убийства человека человеком. Кинематограф давно перестал быть "великим немым": растиражированный во множестве видеопленок, он становится похожим на картофельные чипсы, от которых нельзя оторваться, пока не доешь до конца. Влияние телесериалов на наивное сознание не столь опасно, как изобилие некрофильской информации, которой пестрят политические новости. Нельзя сказать, что такого рода информация есть прерогатива одной страны, хотя, безусловно, она опаснее для народов тех стран, которые оказались в ситуация "переоценки всех ценностей".

Уже в 1923 году А.Ф.Кони предупреждал об опасности сюжетов, эстетизирующих суицид, в какой бы форме передачи информации это ни было выражено. Эстетизация суицида, как и любой некрофильский сюжет на экране, в детективном романе, радиопостановке, на картридже детской игры не может стать непосредственной причиной сознательного самоубийства, но "последней каплей", повлиявшей на решение жертвы самонасилия может и становится. Статистически этот момент невозможно зафиксировать, хотя понятие "последней капли" в суицидологии имеет серьезный психологический подтекст. Хорошо известное философам утверждение Гераклита Эфесского о том, что "миром правит молния", можно интерпретировать в пределах затрагиваемых проблем: в суициде все решает неуловимое мгновение - вспышка молнии в сознании: "за" или "против" продолжения жизни.

Совершенно очевидно, что никакая цензура, запреты извне, если они не решили этого в прошлые времена, не решат этой проблемы "заблуждений разума" и теперь. Если согласиться с парадоксальной мыслью И.Т.Касавяна, составителя сборника "Заблуждающихся разум", что "чем более совершенен разум, тем более подвержен он заблуждению" (3., С.7),если честно признать, что интерес к запретным, с точки зрения И.Канта, апориям (антиномиям), поиску к их разрешению, не иссяк и но сей день, то придется признать неизбежность такого константного сосуществования светлых и темных сторон нашего сознания.

Например, одна газетная статья, в которой журналист брал интервью у популярного сегодня создателя детективных романов Н.Псурцева, так и называлась: "Криминальные роман - лучшая прививка от тяги к насилию", а, если посмотреть содержательную направленность сюжетов фильмов, включенных в телевизионную программу, хотя бы за один день, то преобладание некрофильства в них станет тем более очевидным. Не стану оспаривать терапевтического эффекта от просмотра и чтения танатологических окрашенных сюжетов по русской пословице: "клин - клином вышибается", - однако хотелось бы обратить внимание на особенность влияния такой информации на неустоявшуюся психику подростков, а также людей, подверженных различным неврозам, что может в век "психических эпидемий" представлять опасность не только для самих реципиентов, но и для всего человеческого сообщества.

"Человек помоги себе сам" - фраза из произведений И.И.Мечникова по геронтологии может прозвучать совсем не столь цинично, как кажется на первый взгляд, если учитывать, что не только физическое, но и духовное здоровье каждого из нас в большой степени зависит от усилий индивидуальной воли, а не только от атакующей нас "очеловеченной", но бесчеловечной среды. Видимо, противостояние человека собственной искусственно созданной среде обитания должно привести его к отказу от проблематичного диалога с сотворенным наукой Франкенштейном техники, погружающего личность навечно в сферу "ман", к попыткам возврата человечества к истокам гуманитарной цивилизации, не знавшей пропастей "отчуждения" человека от мира, хорошо известных нам теперь.

Для западно-ориентированной цивилизации возврат в недра гуманитарно окрашенной культуры означает возврат к истокам первоначальных христианских ценностей, что совершенно не оригинально, но, видимо, необходимо. Эразм Роттердамский в 16 веке не только знаменит "свежестью" трактовки "философии Христа", но и написанием работы "Похвала глупости" (1509-1511 гг.); на исходе XX столетия человечество оказалось вновь на пороге подобных открытий по гегелевскому закону отрицания-снятия.

Библиография.

1. Н.Винер Кибернетика, или управление и связь в животном и машине. М.,1983.

2. А.Л.Чижевский Космический пульс жизни. М.,1995.

3. Сб. Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. М.,1990.


 

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова