Ко входуБиблиотека Якова КротоваПомощь
 

Дитрих Бонхёффер

ХОЖДЕНИЕ ВСЛЕД

К оглавлению

ВРАГ - "ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ"

«Вы слышали, что сказано: "люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего". А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного; ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо,если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 43-48).

Впервые в Нагорной проповеди раздается это слово, итог всего сказанного: любовь — и звучит оно в недвусмысленном определении любви к врагам. Заповедь любви к брату можно было бы понять неверно, а любовь к врагу, исключая возможность неверного понимания, делает ясным, чего хочет Иисус.

Для учеников враг — отнюдь не пустое понятие. Они хорошо его' знали. Они встречали его каждый день. Были проклинавшие их как разрушителей веры и законопреступников; были ненавидевшие их за то, что они всё оставили ради Иисуса, всем пренебрегли ради общности с Ним; были оскорблявшие и высмеивавшие их за слабость и смирение; были гонители, чуявшие в толпе учеников революционную опасность и стремившиеся их уничтожить. Одним врагом были представители народного благочестия, которые не могли стерпеть властных притязаний Иисуса. Этот враг был вооружен и почетом и властью. Другой враг, о котором приходилось думать любому еврею, был политический: Рим. Весьма ощутим был и этот гнет. Наряду с этими двумя враждебными группами существовала и личная "вражда против тех, кто не шел пу-

93

тем большинства, ежедневная клевета, поношения и угрозы.

Правда, в Ветхом Завете нигде нет заповеди о ненависти к врагам. Напротив, есть заповедь о любви к ним (Исх. 23, 4 ел.; Прит. 25, 21; Быт. 45, 1 ел.; 1 Цар. 24, 7; 3 Цар. 6, 22 и т. д.). Но сейчас Иисус говорит не о естественной вражде, а о вражде Божьего Народа с миром. Единственные "священные" войны, какие были в мире, — это войны Израиля. Они были войной Бога против мира идолов. Иисус не осуждает эту вражду, иначе Ему пришлось бы осудить всю историю отношений Бога со своим Народом. Напротив, Иисус подтверждает Ветхий Завет. Для Него тоже важна только победа над врагом, победа Божьей общины. Но этой заповедью Он еще раз выделяет общину своих учеников из политической формы народа Израилева. Тем самым упразднены войны за веру, тем самым обещание победы над врагом Бог вкладывает в любовь к врагу.

Любовь к врагам — непреодолимая преграда не только для естественного человека. Да, она превосходит его силы, оскорбляет его представления о добре и зле. Но важнее, что любовь к врагам — это и для человека под Законом прегрешение против Закона: отделиться от врага и осудить его — вот требование Закона. Но Иисус берет Закон Бога в свои руки и толкует. Победа над врагом — в любви к врагу, такова воля Божья в его Законе.

В Новом Завете враг — это всегда тот, кто враждебен мне. Того, кому сам ученик мог бы стать врагом, Иисус даже и не учитывает. Но врагу должно достаться достающееся брату, то есть любовь идущего вслед Иисусу. Поведение ученика должно определяться отношением к нему Иисуса, а не людей. Поэтому у поведения ученика лишь один источник — воля Иисуса.

Речь о враге, значит, о том, кто остается врагом, не тронутый моей любовью; кто ничего мне не прощает, когда я ему уже всё простил; кто меня оскорбляет тем сильней, чем усердней я ему служу. "За любовь мою они враждуют на меня, а я молюсь" (Пс. 108, 4). Но любовь не спрашивает, ответят ли на нее, а просто ищет тех, кто в ней нуждается. Но кто же еще нуждается в любви, как не тот, кто сам, без любви, живет в ненависти? И значит, кто же достоин любви, как не мой враг? И где же еще будет так прославлена любовь, как не среди ее врагов?

94

Любви этой незнакомы различия между категориями врагов, для нее есть лишь одна градация: чем враждебней враг, тем сильнее нужда в моей любви. Будь то враг политический, будь религиозный, от идущего вслед Иисусу ему нечего ждать кроме безраздельной любви. И во мне самом любовь эта не расколота между мной как лицом частным или, напротив, должностным. Либо и в той и в другой роли я остаюсь идущим вслед Иисусу Христу, либо вообще им не являюсь. А если меня спросят, как поступает такая любовь? Иисус говорит об этом: благословляйте, благотворите, не ставя условий, не взирая на лица.

"Любите ваших врагов". Если в предыдущей заповеди говорилось только о беззащитном перенесении зла, то теперь Иисус идет дальше. Мы не только обязаны терпеливо сносить зло и злого, не только не отвечать на удар ударом, но и относиться к нему с сердечной любовью. Непритворно и изо всех сил мы обязаны служить и во всем помогать нашим врагам. Ни одна жертва, какую принес бы любящий ради любимого, не покажется нам слишком большой или слишком дорогой для нашего врага. Если ради любви к брату мы готовы отдать наше имущество, честь, жизнь, то точно так же — и ради нашего врага. Но не делаемся ли мы тогда соучастниками зла? Отнюдь нет, ибо как могла бы любовь оказаться виновной в чужой не- _ нависти, если порождена силой, а не слабостью, если исходит из истины, а не из страха? И кому же подарить такую любовь, как не тому, чье сердце задыхается от ненависти?

"Благословляйте проклинающих вас". Если в нас попадает проклятие врага, которому нестерпимо наше присутствие, поднимем руки для благословения: вы, наши враги, вы, благословенные Божьи, ваше проклятие неспособно нас ранить, но да восполнится ваша нищета Божьим богатством и благословением того, на кого вы тщетно нападаете. И мы понесем ваше проклятие, а вы — наше благословение.

"Благотворите ненавидящим вас". Нельзя ограничиваться словами и мыслями. Благотворение происходит во всех повседневных делах. "Враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его" (Рим. 12, 20). Как брат брату помогает в беде, перевязывает раны, утишает боль, так пусть поступает с врагом и наша любовь. Есть ли в мире беда больше, раны и боль тяжелее, чем у нашего врага?

95

Можно ли кому благотворить с большей необходимостью' и радостью, чем нашему врагу? "Блаженнее давать, нежели принимать".

"Молитесь за оскорбляющих и гонящих вас". Вот высшее. В молитве мы перед Богом встаем рядом с врагом, вместе с ним и за него. Иисус не обещает нам, что враг, которого мы любим, благословляем, которому благотворим, не будет нас оскорблять и гнать. Будет. Но он не сможет нас победить и нам повредить, если мы делаем к нему последний шаг в заступительной молитве. Тогда мы берем на себя его беду, нищету, вину и заблудшесть, вступаемся за него перед Богом. Мы замещаем его в том, че-Q го он не может сделать. Всякое новое вражеское оскорб-/ ление лишь теснее свяжет нас с Богом и с нашим врагом. , Всякое новое гонение лишь приблизит врага к примирению с Богом и сделает любовь еще непобедимей.

Как любовь становится непобедимой? Всегда думая не о том, что с ней делает враг, но лишь о том, что сделал Иисус. Любовь к врагам ведет ученика по пути креста и в общность с Распятым. Но чем вернее идет ученик по этому пути, тем вернее останется непобежденной его любовь, тем вернее победит она вражескую ненависть, ибо эта любовь — не его собственная. Это любовь исключительно Иисуса Христа, который ради своих врагов взошел на крест и на кресте за них молился. Но крестный путь Иисуса Христа показал ученикам, что в числе побежденных его любовью врагов были и они сами. Его любовь делает ученика зрячим, чтобы он во враге узнавал брата и как с братом с ним и поступал. Почему? Потому, что и сам он жив только любовью Того, кто с ним поступал как с братом, кто его, своего врага, принял и ввел в общность с собой как своего ближнего. Потому идущего вслед любовь делает зрячим, что ей и враг явлен охваченным любовью Божьей, явлен под крестом Иисуса Христа. Бог не спрашивал меня о добре и зле, ибо и добро мое было перед Ним безбожно. Любовь Бога искала врага, который бы в ней нуждался, которого Бог считает достойным этой любви. Бог прославляет свою любовь к врагам. Идущему вслед это известно. Через Иисуса он стал участником этой любви. Ибо Бог посылает солнце и дождь и праведным и неправедным. Но не только земное солнце и земной * дождь даны и добрым и злым, но и "Солнце Праведности", сам Иисус Христос, и дождь божественного Слова,

96

являющий милость Отца Небесного над грешниками. Безраздельная, совершенная любовь — это дело Отца, но это и дело сыновей Небесного Отца, как она была делом единородного Сына.

"Заповеди любви к ближнему и не-отмщения получат особое место в той борьбе о Боге, навстречу которой мы идем, в которой отчасти уже находимся, в которой на одной стороне сражается ненависть, на другой любовь. Всякой христианской душе необходимо готовиться к этому. Близко время, когда всякий исповедующий живого Бога из-за этого исповедания не только станет предметом ненависти и ярости — к этому-то мы уже пришли, — но когда его из-за этого исповедания исключат из так называемого "человеческого общества", погонят из города в город, когда его будут бить, истязать, порой — убивать. Близко повсеместное гонение на христиан, в чем, собственно, и состоит истинный смысл всех движений и битв нашего времени*. Стремясь к истреблению христианской Церкви и веры, ее противники не могут с нами ужиться, ибо во всяком нашем слове и поступке, против них вовсе и не направленном, видят, и не без причины, осуждение своих слов и поступков и при этом понимают, что нас нисколько не интересует вынесенный ими о нас приговор; ибо знают и сами, что приговор их бессилен и ничтожен и что мы не ввязываемся в стычки с ними, как бы им этого ни хотелось. И как вести борьбу? Близко время, когда мы уже не врозь и по отдельности, но вместе — как община, как Церковь, возденем руки в молитве, когда мы целыми отрядами, пусть сравнительно небольшими, будем среди тысяч и тысяч отпавших громко исповедовать и славить Господа, распятого и воскресшего, и его второе пришествие. И что это за молитва, исповедание, что за хвала? Это именно молитва искреннейшей любви к тем самым заблудшим, которые обступили нас, вращая глазами от ненависти, уже занеся руку для смертельного удара; это молитва о мире и покое для этих заблудших и расстроенных, растерянных и опустошенных душ, молитва о той же любви и том же мире, которыми наслаждаемся мы сами, молитва, которая проникнет им глубоко в душу и схватит их за сердце гораздо крепче, чем самое крайнее напряжение их ненависти может схватить наше сердце. Да, Церковь, действительно ждущая Господа, действительно постигающая срок и знаки окончательного разделения,

97

должна изо всех сил души, изо всех совокупных сил своей святой жизни приняться за эту молитву любви" (А.Ф.К. Фильмар, 1880).

Что такое безраздельная любовь? Любовь, не обращенная пристрастно к тем, кто дарит любовь нам в ответ. В любви к тем, кто нас любит, к нашим братьям, народу, друзьям, даже к нашей христианской общине, мы подобны язычникам и мытарям. Это любовь понятная, нормальная, естественная, но отнюдь не христианская. Здесь . язычники и христиане действительно "делают то же". Любовь к тем, кто связан со мной или по крови, или историей, или дружбой, - у язычников и христиан одна и ; та же. Про такую любовь Иисусу незачем много говорить. ; Только про нее люди и знают. Ее Он не должен разжигать, подчеркивать, выделять. Естественные условия сами принуждают ее признать. Что нужно любить брата, народ, друга, об этом Иисус может не говорить, это ясно и без ; того. Но именно потому, что Он просто подтверждает, не ; тратя лишних слов, эту любовь, а заповедует единственно и исключительно любовь к врагу, именно поэтому мы и ; можем понять, что же Он зовет любовью и что надо сохранить от той, первой, любви.

Чем ученик отличается от язычника? Что такое — "христианское"? И вот раздается слово, к которому вела вся 5-я глава, в котором подытожено все предыдущее: христианское - значит "особенное", perisson, чрезвычайное, необычайное, неочевидное. Это - то, что "превосходит" фарисеев в "лучшей праведности", возвышается над ними, это Больше и Сверх. Естественное — to auto (то же самое) для язычников и христиан, христианское же начинается с perisson, как раз впервые и выставляя естественное в верном свете. Где нет особенного и чрезвычайного, там нет и христианского. Христианское происходит не внутри естественных обстоятельств, а в выходе за их пределы. Perisson никогда не растворяется в to auto. Огромная ошибка мнимопротестантской этики в том, что она растворяет христианскую любовь в любви к родине, в дружбе, в ремесле, а лучшую праведность - вjustitia civilis. Иисус этого не говорит. Христанское связано с "чрезвычайным". Потому и не может христианин равнять себя с миром, что должен все время стремиться к perisson.

Что же такое perisson, чрезвычайное? Это существование названных блаженными, идущих вслед, это светящий

98

свет, город на горе, это путь самоотречения, путь полной любви, полной чистоты, полной правдивости, полного ненасилия; это безраздельная любовь к врагу, к тому, кто никого не любит и кого не любит никто; любовь к врагу религиозному, политическому, личному. Во всех своих частях это путь, завершение которого — крест Иисуса Христа. Что такое perisson? Это любовь самого Иисуса Христа, в страдании и послушании всходящая на крест, это крест. Особенное в христианском — это крест, вывоящий христианина за пределы мира и дающий ему победу над миром. Passio в любви Распятого — вот "чрезвычайное" в христианском существовании.

Чрезвычайное — это, несомненно, нечто видимое, за что хвалят Отца Небесного. Тайным оно не может остаться. Оно должно быть видно людям. Община идущих вслед Иисусу, община лучшей праведности — это видимая община, , выступившая из распорядка мира, она оставила всё, чтобы пробрести крест Христа.

В чем же действие особенного этой общины? Чрезвычайное — и вот самая трудная преграда — это действие идущего вслед. Оно — как и лучшая праведность - должно быть сотворено, и сотворено явно! Не в этическом ригоризме, не в эксцентричном стиле христианской жизни, но в простоте христианского послушания воле Иисуса. Свою "особенность" это действие удостоверяет тем, что ведет в passio Христа. Само это действие есть длящееся претерпевание. В нем Христос выстрадан своим учеником. А если нет, то это не то действие, о котором говорит Иисус.

Поэтому perisson — это исполнение закона, соблюдение заповеди. В Христе, в Распятом и его общине "чрезвычайное" делается свершением.

Вот они, совершенные, которые в безраздельной любви совершенны как Отец Небесный. Если Сына на крест нам отдала совершенная, безраздельная любовь Отца, то претерпевание этого креста общиной есть совершенство идущих вслед Иисусу. Совершенные — это именно те, кто назван блаженными.

99

Матфей, 6: О скрытости христианской жизни

СКРЫТАЯ ПРАВЕДНОСТЬ

"Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного. Итак, когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. Истинно говорю вам: они уже получают награду свою. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно" (Мф. 6, 1-4).

После сказанного в пятой главе о видимости, явности общины идущих вслед и после кульминации этой главы в perisson, после того, как христианское приравнено к выходящему из мира, превосходящему мир, к чрезвычайному, следующая глава прямо примыкает к этому perisson и раскрывает оба его смысла. Слишком уж велик риск, что ученики поймут совершенно неправильно: будто они должны, отрицая и разрушая распорядок мира, возводить на земле Царство Небесное; мечтательски пренебрегая веком сим, осуществлять и являть чрезвычайное мира нового; радикально и бескомпромиссно порвать с существующим миром, чтобы достичь "христианского", присущего хождению вслед, чрезвычайного. Слишком вероятно было лжетолкование, будто им проповедуют очередную — разумеется, свободную, новую, вдохновляющую — форму и манеру благочестия. И с какой готовностью приняла бы, даже искала бы благочестивая плоть это чрезвычайное, эту нищету, правдивость, страдание, лишь бы насытилась наконец тоска сердца: не только верить, а видеть собственными глазами. Безусловно, налицо была готовность слегка сдвинуть границу, чтобы благочестивая форма жизни и послушание слову сблизились и уже не могли разделиться. И всё — ради одного: чтобы наконец осуществилось чрезвычайное.

С другой стороны, были и те, кто только и ждал слов Иисуса о чрезвычайном, чтобы еще яростней на него напасть. Наконец-то изобличен этот мечтатель, революционер, энтузиаст, желающий опрокинуть мир, зовущий учеников оставить этот мир и построить новый. Это ли по-

100

слушание слову Ветхого Завета? Разве не воздвизается здесь совершенно самовольная, собственная праведность? Разве Иисус не знает о греховности мира, о которую разобьется вся его проповедь?'Разве Ему неизвестны явные заповеди Бога, данные, чтобы запретить грех? Разве чрезвычайное, которого Он требует, — это не признак духовной гордыни, начала всякого мечтательства? Нет, вовсе не чрезвычайное, а как раз вполне обыденное, нормальное, скрытое — знак настоящего послушания и настоящего смирения. Если бы Иисус отсылал учеников к народу, занятию, ответственности, послушанию Закону, как его толкуют народу книжники, тогда бы Он доказал свое благочестие, истинное смирение, послушание. Тогда бы Он дал толчок к более серьезному благочестию, к более строгому послушанию. Он бы учил тому, что книжники знали и без того, но охотно послушали бы в убедительной проповеди: что истинное благочестие и праведность заключается с одной стороны, не только во внешнем действии, но и в расположении сердца, с другой стороны, не только в расположении, но и в действии. Вот это была бы "лучшая праведность", в которой так нуждался народ и от которой никто бы не смог уклониться. А теперь все разрушено. Вместо смиренного учителя Закона люди увидели гордого мечтателя. Конечно, во все времена проповедь мечтателей умела воодушевлять человеческое сердце, и как раз сердце благородное. Но разве учителя Закона не знали, что в человеческом сердце сквозь всё доброе и благородное слышен голос плоти, разве не знали они сами эту власть благочестивой плоти над человеком? Сражаясь за химеру, Иисус напрасно принес в жертву лучших, искренне благочестивых сыновей страны. Чрезвычайное — это попросту своевольное, из собственного сердца возникшее дело благочестивого человека. Это превозношение человеческой свободы перед скромным послушанием заповеди Божьей. Это непозволительное, запрещенное Законом самооправдание человека. Это беззаконное самоосвящение, которое Закон непременно отвергнет. Это свободное дело, противопоставленное несвободе послушания. Это разрушение Божьей общины, отрицание веры, хула на Закон и на Бога. Чрезвычайное, которому учил Иисус, по Закону заслуживает смертной казни.

Что же Иисус говорит в ответ? Он говорит: "Не творите вашу праведность перед людьми, чтобы они на вас смо-

101

трели". Призыв к чрезвычайному — большая, неустранимая опасность в хождении вслед. Поэтому: следите за этим чрезвычайным, за этой зримостью хождения вслед. Необдуманному, безраздельному, прямолинейному восторгу о зримости хождения вслед Иисус противопоставляет свое предостережение. Чрезвычайному дано жало в , плоть. Иисус зовет к рефлексии.

На чрезвычайное у учеников есть право только при свете рефлексии. Они обязаны следить за ним. То есть чрезвычайное не должно делаться напоказ или ради себя самого, зримость не должна твориться ради себя самой. Лучшая праведность учеников не должна стать самодовлеющей целью. Хотя чрезвычайное и должно стать зримо, должно делаться - но следите, чтобы оно не делалось ради зримости. Хотя у зримости хождения вслед есть непреложное основание — призыв Иисуса Христа, но сама по себе она целью быть не может, ибо тогда пропало бы из поля зрения само хождение вслед, настал бы миг покоя, хождение бы прекратилось, и возобновлять его пришлось бы уже не с того места, где мы решили передохнуть, а с самого начала, куда нас отбросила бы даже мгновенная пауза. Нам пришлось бы признать, что мы перестали быть идущими вслед. Итак, нечто должно стать зримым, но — парадоксальным образом: следите, чтобы оно не делалось напоказ. "Пусть ваш свет светит перед людьми..." (5, 16), но: следите за скрытостью! Пятая и шестая глава сталкиваются. Зримое должно быть еще и скрытым, зримое должно остаться незаметным. Рефлексия, о которой говорилось выше, направлена именно на то, чтобы мы не впадали в рефлексию о нашем чрезвычайном. Следить за праведностью нужно именно затем, чтобы ее не замечать. Иначе чрезвычайное перестанет быть свойством хождения и станет свойством наших желаний и прихотей.

Как понять это противоречие? Во-первых, спросим: от кого скрыта зримость хождения вслед? Она скрыта не от других людей, которым, напротив, должен видимо светить свет учеников Иисуса, но от того, кто творит это зримое. Пусть он пребывает в хождении и смотрит на Идущего перед ним, а не на себя и свои дела. В своей праведности идущий вслед скрыт сам от себя. Разумеется, он видит чрезвычайное, но сам от себя остается в нем скрыт; он видит его, лишь глядя на Иисуса, но даже и тогда счита-

102

ет его не чрезвычайным, а очевидным, нормальным. То есть зримое скрыто от него в действии, точнее — в послушании слову Иисуса. Будь ему важно чрезвычайное как таковое, он действовал бы по собственной власти и плоти. Но раз ученик Иисуса действует в простом послушании своему Господу, то он может смотреть на чрезвычайное как на самоочевидный акт послушания. Согласно слову Иисуса, иначе и не может быть: идущий вслед есть тот свет, который светит, он ничего не делает ради того, чтобы им стать, он есть свет именно в хождении вслед, смотрящем только на Господа. Именно потому, что христианское необходимо, то есть стоит в изъявительном, а не повелительном наклонении, чрезвычайное оказывается одновременно и нормальным, скрытым. Иначе оно не христианское, не послушное воле Иисуса Христа.

Во-вторых, спросим: а где же в хождении единство зримого и скрытого? Как та же самая вещь может быть сразу и видна и не видна? Для ответа нам нужно всего лишь вернуться к тому, что открылось в пятой главе. Чрезвычайное, зримое — это возложенный на учеников крест Христов. Крест — это и необходимое, скрытое и, одновременно, — зримое, чрезвычайное.

Спросим в-третьих: как разрешается парадоксальное соотношение пятой и шестой глав? Оно решено самим понятием хождения вслед, которое есть связь исключительно с Иисусом Христом. Поэтому идущий всегда смотрит лишь на своего Господа и следует Ему. Смотри он на само чрезвычайное, он выпал бы из хождения. Идущий в простом послушании исполняет волю Господа как чрезвычайное и знает лишь одно: что иначе он не может, что исполняет попросту самоочевидное.

Единственная и заповеданная рефлексия идущего сводится к тому, чтобы совершенно неосознанно, совершенно не рефлексируя, пребывать в послушании, в хождении, в любви. Если делаешь добро, пусть твоя левая рука не знает о том, что делает правая. Своего собственного добра ты знать не должен. Иначе оно — действительно твое добро, а не Христово. Добро Христа, добро хождения происходит без твоего ведома. Настоящее дело любви — это всегда скрытое от меня дело. Следите, чтобы вам о нем не знать! Лишь в этом случае это — добро Бога. Если я хочу знать о своем добре, о своей любви, то это уже не любовь. Даже чрезвычайная любовь к врагу остается скрыта от

103

идущего вслед. Любя, он уже не видит во враге врага. Слепота эта или, вернее, очищенное Христом зрение идущего вслед — вот в чем его достоверность. Скрытость его собственной жизни от него самого — вот в чем его обетование и надежда.

Скрытость соответствует явности. Нет ничего скрытого, что не стало бы явным. Это от Бога, перед которым все скрытое — всегда явно. Бог хочет показать нам скрытое, сделать зримым. Явность — это установленная Богом награда для скрытости. Вопрос лишь в том, где и от кого получит человек эту явность-награду. Если он жаждет явности перед людьми, то свою награду уже получил. При этом безразлично, ищет ли он ее в грубой форме явности перед другими или в более утонченной — перед самим собой. Когда левой руке известно, что делает правая, когда мое скрытое добро я выношу на свет перед самим собой, когда я хочу знать о своем добре, тогда я сам себе готовлю ту явную награду, которую хотел сохранить для меня Бог. Я сам показываю себе то, что у меня есть скрытого. Я не жду, пока мне его покажет Бог. Поэтому я уже получил свою награду. Но кто до конца устоит в скрытости от самого себя, тот получит награду явности от Бога. Но можно ли жить, творя чрезвычайное в скрытости? Чтобы левая рука не знала, что делает правая? Что это за любовь, которая сама о себе не ведает и может остаться скрыта от себя до кончины века? Это ясно: раз любовь скрыта, то видимой добродетелью, обликом человека она быть не может. Итак: следите, чтобы не спутать истинную любовь с какой-нибудь приятной добродетелью с каким-нибудь из человеческих "качеств"! Это любовь в прямом смысле слова самозабвенна. А в самозабвенной любви ветхий человек со всеми своими добродетелями и достоинствами должен умереть. В самозабвенной, лишь к Христу привязанной любви ученика умирает ветхий Адам. Словами: пусть твоя левая рука не знает, что делает правая — возвещена смерть ветхого человека. И все-таки: кто способен жить, соединив пятую и шестую главу? Лишь тот, кто по ветхому своему человечеству умер во Христе и нашел новую жизнь соединившись с Ним в хождении вслед. Любовь как акт простого послушания - это умирание ветхого человека, который вновь обретает себя в праведности Христа и в брате. Теперь живет не он, но в нем живет Христос. Любовь распятого

104

Христа, который предал смерти ветхого человека, вот что живет в идущем вслед. Теперь он обретает себя лишь в Христе и в брате.

CКРЫТОСТЬ МОЛИТВЫ

"И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться пред людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне: и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. А молясь, не говорите лишнего, как язычники; ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны; не уподобляйтесь им; ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него" (Мф. 6, 5-8).

Иисус учит учеников молитве. Что это значит? Возможность молитвы отнюдь не самоочевидна. Хотя молитва — естественная потребность человеческого сердца, но перед Богом у нее еще нет никаких прав. Даже если ее блюсти дисциплиной и навыком, она может оказаться бесплодной и безнадежной. А ученики смеют молиться, ибо им об этом сказал Иисус, знающий Отца. Он обещает, что Бог их услышит. Потому ученики и молятся, что они вместе с Иисусом, идут Ему вслед. Связанному с Иисусом в хождении вслед через Него открыт доступ к Отцу. Поэтому всякая верная молитва — опосредованная. Непосредственно молиться нельзя. Непосредственного доступа к Отцу нет даже и в молитве. Лишь через Иисуса Христа мы можем в молитве найти Отца. Предпосылка молитвы — вера в Христа и связь с Ним. Он единственный посредник для нашей молитвы. Мы молимся по его слову. Потому с его словом наша молитва всегда и связана.

Мы молимся Богу, в которого верим через Христа. Поскольку наша молитва не должна превратиться в заклинание Бога, то представляться Ему нам уже незачем. Нам известно, что Он знает, в чем у нас нужда, еще до того, как мы попросим. Это придает нашей молитве величайшую убежденность и радостную уверенность. Не формулы, не обилие слов, но вера доходит до отеческого сердца Бога, которое знает rfac искони.

105

Верная молитва - это не труд, не привычка, не благочестивый акт, это просьба ребенка, обращенная к сердцу Отца. Оттого молитва и не может быть показной — ни перед Богом, ни перед самими собой, ни перед другими. Не знай Бог, что мне нужно, тогда мне пришлось бы размышлять: как сказать Богу, что Ему сказать, сказать ли Ему. Но вера, с которой я молюсь, исключает всякую рефлексию и все показное.

Молитва есть совершенно скрытое. Во всех отношениях она противоположна явности. Молящийся не знает себя, а знает лишь Бога, к которому взывает. Так как молитва не воздействует на мир, но обращается только к Богу, то это самое непоказное поведение из возможных.

Конечно, случается и превращение молитвы в демонстрацию, когда скрытое выносится на свет. Так бывает не только в молитве на людях, которая превращается в пустословие. Сегодня такое редко. Но ничуть не лучше и даже губительней, если я делаю зрителем моей молитвы самого себя, если молюсь перед самим собой, наслаждаюсь ли я как довольный зритель этим занятием или изумленно и пристыженно себя за ним застаю. Публичность улицы — просто более наивная форма той публичности, которую я создаю себе сам. Я и в своей комнатке могу стать зрелищем для себя самого. Вот насколько способны мы исказить слово Иисуса. В таком случае публичность и явность, которых я ищу, состоят в том, что я сразу и молящийся и слушатель. Я сам себя слушаю, сам себя слышу. Поскольку я не хочу дождаться Божьего внимания, дождаться, чтобы когда-нибудь обнаружилось внимание Бога к моей молитве, то я сам себе обеспечиваю внимание. Я утверждаю, что благочестиво помолился; и в этом утверждении заключено довольство внимательного слушателя. Моя молитва услышана. Награда у меня уже есть. Раз я сам себя слушал, Бог меня слушать не станет; раз я сам себе приготовил награду явности, Бог не даст мне никакой награды.

Но тогда о какой же комнате говорит Иисус, если я не застрахован от себя самого? Как же мне ее запереть, чтобы скрытости молитвы не помешал ни один слушатель и не похитил у меня награду за скрытую молитву? Как мне защититься от себя самого? От своей рефлексии? Как убить рефлексию рефлексией же? Слово сказано: мое собственное желание как-то преуспеть с помощью молитвы

106

должно умереть, быть убито. Когда во мне правит только воля Иисуса и вся моя воля отдана Ему, то в общности с Иисусом, в хождении вслед моя воля умирает. Вот тогда я могу молиться, чтобы свершилась воля Того, кто знает, что мне нужно, еще до того, как я попрошу. Тогда только моя молитва уверенна, сильна и чиста, когда исходит из воли Иисуса. Тогда молитва — действительно просьба. Ребенок просит отца, которого знает. Не просто поклонение, а просьба - сущность христианской молитвы. Она соответствует тому положению человека перед Богом, когда он, протянув руки, просит Того, о чьем отцовском сердце знает.

Но если верная молитва — нечто скрытое, то все же это не исключает и совместной молитвы, как бы очевиден ни стал теперь ее риск. В конечном счете, дело не в улице или в комнате, в молитве краткой или длинной, будь-то в церковной литании или во вздохе не знающего, о чем молиться, дело не в отдельности или совместности, но в том, чтобы помнить одно: ваш Отец знает, что вам нужно. Тогда молитва направлена исключительно к Богу. Тогда ученик избавлен от ложной суеты.

"Молитесь же так: Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избави нас от злого; ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь. Ибо, если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш небесный; а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших" (Мф. 6, 9—15).

Иисус сказал ученикам не только, как они должны молиться, но и о чем. "Отче наш" — не просто пример возможной молитвы учеников, нет, именно так они и должны молиться, как Иисус их научил. С этой молитвой они будут услышаны Богом, это достоверно. "Отче наш" — это молитва как она есть. В ней сущность и предел любого моления учеников. Иисус и здесь не оставляет учеников в неопределенности, с "Отче наш" Он вводит их в совершенную ясность молитвы.

"Отче наш, сущий на небесах", - сообща взывают идущие вслед к своему небесному Отцу, который уже знает обо всем, что нужно его любимым детям. Они стали

107

братьями благодаря объединившему их призыву Иисуса. В Иисусе они узнали заботу Отца. Во имя Сына Божьего они могут назвать Бога своим отцом. Они на земле, их Отец на небесах. Он смотрит оттуда на них, они подымают взгляды к Нему.

"Да святится имя Твое" — отчее Имя Бога, открытое идущим в Иисусе Христе, должно почитаться святым среди учеников, ибо именно в этом Имени заключено все Евангелие. Да не допустит Бог, чтобы его святое Евангелие было помрачено и испорчено ложным учением и не-святой жизнью. Да захочет Бог, чтобы ученикам непрестанно открывалось его святое Имя в Иисусе Христе. Да сделает Он все проповеди одним лишь возвещением спасительного Евангелия. Да защитит Он от искусителей и обратит врагов своего Имени.

"Да приидет Царствие Твое". — В Иисусе Христе ученики испытали наступление Царства Бога на земле. Здесь побежден сатана, сломлена власть мира, греха и смерти. Но Царство Бога — еще в страдании и в борьбе. Малень- . кая община избранных стала к нему причастна. В новой праведности они встали под царскую власть Бога, но вокруг — гонения. Да позволит Бог возрасти Царству Иисуса Христа в его земной общине, да уготовит скорый конец царству этого мира и установит свое Царство во власти и славе.

"Да будет воля Твоя и на земле, как на небе". — В общности с Иисусом Христом идущие вслед всецело отдали свою волю в волю Бога. Они молятся о том, чтобы воля Бога была на всей земле. Да не противится ей ни одно живое создание. Но так как и в идущих вслед еще жива злая воля, которая хочет их оторвать от общности с Иисусом, то они молятся еще и о том, чтобы в них ежедневно брала верх воля Бога, сокрушая всякое сопротивление. И наконец, пусть и весь мир склонится перед волей Бога и благодарно воззовет к нему в беде и в радости. Да покорятся Богу небо и земля.

Ученики Иисуса должны молиться прежде всего о Имени Бога, о Царстве Бога, о воле Бога. Хотя Бог и не нуждается в этой молитве, с ее помощью ученики сами получат часть в небесных благах, о которых молятся. И отакой модитвой они смогут приблизить конец.

"Хлеб наш насущный дай нам на сей день". — Поскольку ученики живут на земле, пусть не стыдятся про-

108

сить небесного Отца о благах материальной жични, жи i ни тела. Создавший человека на земле хочет поддержан, и сохранить его тело. Он не хрчет, чтобы его творением пренебрегали. Хлеб, о котором просят ученики, — общий. Пусть никто не владеет им для себя одного. Они просят и о том, чтобы Бог дал ежедневный хлеб всем своим детям по всей земле, ибо они их братья по плоти. Ученики знают, что растущий на земле хлеб дан свыше Богом. Поэтому они не просто берут себе хлеб, а просят о нем. Раз это хлеб от Бога, то он ежедневно заново дарится. Идущие вслед провят не о запасах, но о Божьем даре на сегодня, который продлит им жизнь в общности с Иисусом и за который они хвалят кроткую доброту Бога. В этом прошении проверяется вера учеников в то, что Бог действует на земле им во благо.

"Прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим". — Признание своих долгов, своей вины — ежедневнь?й вопль учеников. Те, кто мог бы в общности с Иисусом жить без греха, грешат ежедневно неверием, вялой молитвой, распущенностью тела, самодовольством, завистью, ненавистью и тщеславием. Поэтому пусть они ежедневно просят у Бога прощения. Но Бог внемлет их просьбе лишь тогда, когда они по-братски и охотно прощают долги и вину друг другу. Поэтому они сообща несут вину перед Богом и сообща просят о милости. Да простит Бог не только мне мою вину, но и нам — нашу.

"Не введи нас во искушение". — Многообразны искушения идущих вслед. Отовсюду нападает на них сатана и хочет привести их к падению. Их жестоко испытывают и ложная самоуверенность, и безбожные сомнения. Зная свою слабость, ученики не требуют искушений и испытаний, чтобы выказать в них силу своей веры. Они просят Бога не искушать их слабую веру и охранить в час испытания.

"Но избави нас от злого". — И наконец пусть ученики просят о том, чтобы когда-нибудь избавиться от этого злого мира и унаследовать Небесное Царство. Это просьба и о блаженной кончине и о спасении общины в последние времена этого мира.

"Ибо твое есть Царство..." - Уверенность в этом ученики ежедневно получают заново из общности с Иисусом Христом, в котором исполнение всех их просьб. В Нем святится имя Бога, в Нем приходит Царство Бога, в Нем

109

свершается воля Бога. Ради Него поддерживается телесная жизнь учеников, ради Него получают они прощение вины и долгов, его силой охраняются они в испытаниях, его силой спасены к вечной жизни. Его сила, и царство, и слава вовеки в общности в Отцом. В этом ученики уверены.

Словно подводя молитве итог, Иисус говорит еще раз, что самое важное для них — чтобы они получили прощение и что прощение это достанется им только как братству грешников.

СКРЫТОСТЬ ПРАВИЛ БЛАГОЧЕСТИЯ

"Также, когда поститесь, не будьте унылы, как лицемеры; ибо они принимают на себя мрачные лица, чтобы показаться людям постящимися. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. А ты, когда постишься, помажь голову твою и умой лице твое, чтобы явиться постящимся не пред людьми, но пред Отцем твоим, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно" (Мф. 6, 16-18).

Иисус принимает как очевидную предпосылку, что идущие вслед соблюдают благочестивое правило поста. Строгий навык воздержания — часть жизни идущих. У таких правил цель одна: сделать идущего вслед радостней и пригодней для предуказанного ему пути и труда. Эгоистичная и косная воля, противящаяся служению, карается, плоть смиряется и наказывается. В навыке воздержания отчетливо выявляется, что моя жизнь как христианина чужда миру. Жизнь без аскетического навыка, уступающая всем желаниям плоти, поскольку их "дозволяет" justitia civilis, такая жизнь едва ли приготовится к служению Христу. Сытая плоть молится неохотно и не отдает себя на самоотверженное служение.

Поэтому жизни ученика нужна строгая внешняя дисциплина. Не потому, что воля плоти будет сломлена, а ветхий человек — ежедневно умирать из-за чего-то иного, нежели вера в Иисуса. Но даже верующему, даже идущему вслед, чья воля сломлена, кто по ветхому человечеству умер в Иисусе Христе, известны бунт и ежедневная гордость плоти. Известна ее косность и разнузданность, известно, что она источник высокомерия, которое надо сокрушить. Для этого необходим ежедневный и чрезвычай-

110

ный iKim.iK дисциплины. Об ученике сказано, что дух реи ностсп, но плоть слаба. Поэтому "бодрствуйте и молитесь". Учпан путь хождения вслед, дух готов по нему идти, но плоть слишком робка, для нее путь слишком труден, опасен, утомителен. Так что духу приходится умолкнуть. Дух принимает заповедь Иисуса о безусловной любви к врагам, но плоть и кровь слишкрм сильны, и заповедь не переходит в поступок. Поэтому пусть плоть узнает в ежедневном и чрезвычайном навыке и дисциплине, что своих прав у нее нет. Этому помогает ежедневный, размеренный навык молитвы, как и ежедневное размышление о слове Божьем, помогает всякий навык телесной дисциплины и воздержания.

Сначала плоть открыто сопротивляется этому ежедневному усмирению, а потом прячется за словами духа, то есть за евангельской свободой. Когда евангельская свобода от законнического принуждения и от самоистязания принципиально противопоставляется верному евангельскому употреблению дисциплины, правила и аскезы, когда беспорядочность и недисциплинированность в молитве, в обращении со словом, в телесной жизни оправдывается именем христианской свободы, тогда противоречие со словом Иисуса очевидно. Тогда забыта и чуждость миру в ежедневном хождении вслед, забыта и радость, и даже истинная свобода, которую дарит ученику верное правило жизни. Как только христианин поймет, что не справляется со служением, что готовность его убывает, что он стал виновен в чуждой ему жизни, виновен чуждой виной, что у него ослабла радость о Боге, что уже нет сил для молитвы, — пусть нападет на свою плоть, чтобы дисциплиной, постом и молитвой (Лк. 2, 37; Мк. 9, 29; 1 Кор. 7, 5) приготовиться к служению. Возражение, будто вместо аскезы христианин должен прибегнуть к вере и к слову, — пустая отговорка. Это и немилосердно и не имеет силы помочь. Ведь что такое жизнь в вере, как не бесконечно многообразная борьба духа против плоти? Как собирается жить в вере тот, кого утомляет молитва, кому наскучило Священное Писание, у кого сон, еда, похоть все время похищают радость о Боге?

Аскеза — это вольно выбранное страдание, passio activa 12, а не passio passiva - и потому дело крайне рискованное. Аскезу постоянно подстерегает безбожное благочестивое желание в страдании уподобиться Иисусу Христу. В

111

ней даже подчас таится претензия заместить страдания Христа, самому исполнить дело Христовых страданий — то есть убить ветхого человека. В этом случае аскеза присваивает горькую и последнюю серьезность спасительного дела Христова и выставляет себя напоказ с пугающей резкостью. Добровольное страдание, которое только на основе страданий Христа может привести к лучшему служению, к более глубокому смирению, превращается здесь в ужасное искажение страданий самого Иисуса. Оно уже хочет чужих взглядов, оно уже стало немилосердной, живой укоризной для ближних, ибо оно превратилось в путь спасения. В такой "явности" награда действительно уже налицо, ибо ее ищут у людей.

"Помажь твою голову и умой лицо". — Это могло бы снова дать повод к еще более тонкому самоуслаждению или самохвальству, то есть быть принято за притворство. Но Иисус говорит ученикам, что в добровольном навыке смирения они должны оставаться смиренными, что они не должны взваливать на других смирение как укор или как закон, что, напротив, они должны радоваться и благодарить за возможность служить своему Господу. Здесь имеется в виду не радостное лицо ученика как обязательный для христианина стиль, а верная скрытость христианского поведения, не знающее о себе самом смирение, как глаз видит не себя, а только других. Скрытость эта когда-нибудь станет явной, но только по воле Бога, а не по собственной.

ПРОСТОТА БЕЗЗАБОТНОЙ ЖИЗНИ

"Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкопывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкопывают и не крадут; ибо, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло; если же око твое будет худо, то все тело твое будет темно. Итак, если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне" (Мф. 6, 19-24).

112

Жизнь идущего вслед должна быть такой, чтобы ничто не стояло между ним и Христом: ни Закон, ни его собственное благочестие, ни, т;ем более, — мир. Идущий всегда смотрит лишь на Христа. Он не смотрит на Христа и благочестие, на Христа и Закон, на Христа и мир. Он просто не входит в подобные рассуждения, а во всем следует только Христу. Поэтому его глаз прост. Он направлен целиком и полностью к свету, исходящему от Христа, и лишен всякой темноты, всякой двойственности. Как глаз должен быть прост, ясен, чист, чтобы тело оставалось в свете, как к ногам и рукам свет поступает лишь от глаза, как нога оступается и рука промахивается, если глаз темен, как все тело — во тьме, если глаз померк, так и идущий вслед — до тех пор лишь в свете, пока просто смотрит на Христа, а не на то или иное; так и сердце ученика должно быть направлено только к Христу. Когда глаз видит не то, что есть на самом деле, то обмануто все тело целиком. Когда сердце зависит от видимости мира, от творения, а не от Творца, то ученик пропал.

Блага мира хотят сманить сердце ученика. Куда направлено его сердце - вот главный вопрос. К благам мира? К Христу и к благам одновременно? Или же исключительно к Христу? Свет тела — глаз, свет идущего вслед — сердце. Если темен глаз, то как же темно будет тело. Если темно сердце, то какая же темнота будет в ученике. А сердце темнеет, если привязано к благам мира. И тогда сколь бы настоятелен ни был призыв Иисуса, он наткнется на стену, он не отыщет доступа к человеку, ибо сердце заперто и принадлежит кому-то другому, а не Иисусу. Как свету не пройти в тело, если дурен глаз, так и слово Иисуса не войдет в ученика, если сердце того замкнуто. Как росток — тернии, слово душат "заботы, богатство и наслаждения житейские" (Лк. 8, 14).

Простота глаза и сердца соответствует той скрытости, которая не знает ни о чем, кроме как о слове и призыве Иисуса, которая есть полная общность с Христом. В чем же для идущего простота по отношению к земным благам?

Иисус не запрещает пользоваться ими. Иисус был человек, ел и пил вместе с учениками. Тем самым пользование земными благами Он сделал чистым. Пусть идущий благодарно пользуется насущными земными благами, которые насыщают повседневную нужду и поддерживают жизнь тела.

113

Как пилигрим, ходи:

Гол, волен, налегке.

А деньги в кошельке —

Помеха на пути.

Кто хочет - тащит пусть,

Нам ноша ни к чему.

Один ломоть в суму,

И отправляйся в путь13

(Терстееген).

Блага даны, чтобы ими пользоваться, но не затем, чтобы их копить. Как Израиль в пустыне ежедневно получал от Бога манну и не заботился о том, что есть и что пить, как сразу же портилась манна, сбереженная на следующий день, так пусть и ученик ежедневно получает от Бога необходимое; а копя эти дары, он испортит и дар, и себя самого. К скопленному сокровищу привязывается сердце. Сбереженное добро встает между мною и Богом. Где мое сокровище, там моя надежда, моя безопасность, мое утешение, мой Бог. Сокровище — это идолопоклонство14.

Но где граница между благами, которыми я имею право пользоваться, и сокровищем, которое мне запрещено? Если перевернуть предложение и сказать: к чему привязано твое сердце, то и есть твое сокровище, — то вот и ответ. Само сокровище может быть крайне невзрачным, дело не в размерах, дело только в твоем сердце, в тебе самом. А если спрашивать и дальше: как узнать, к чему привязано мое сердце? — то и здесь ответ прост и ясен: все мешающее тебе любить Бога больше всего остального, все встающее между тобой и твоим послушанием Иисусу — это твое сокровище, к которому привязано твое сердце.

Но раз человеческое сердце привязывается к сокровищу, то и по воле Иисуса пусть у человека будет сокровище, но не на земле, где оно тленно, а на небе, где оно сохранно. "Сокровища" на небе, о которых говорит Иисус, — это явно не Единое Сокровище, сам Иисус, но на самом деле сокровища, собираемые идущими. В этих словах - великое обещание: идя вслед Иисусу, ученик приобретает небесные сокровища, которые не гибнут, которые его ждут, с которыми он соединится. Что же это за сокровище, если не чрезвычайность и скрытость жизни ученика, если не плоды Христова страдания, приносимые этой жизнью?

114

Когда сердце ученика целиком принадлежит Богу, то ему ясно, что он просто не может служить двум господам. Не может. В хождении вслед это просто невозможно. Казалось бы, как естественно: в том и проявить свою христианскую смекалку и опытность, чтобы как раз суметь служить двум господам — маммоне и Богу, чтобы воздать каждому надлежащее. Отчего мы не можем, именно будучи детьми Бога, стать еще и радостными детьми этого мира и, наслаждаясь благими дарами Бога, еще и сокровища мира принимать как Божье благословение? Бог и мир, Бог и блага мира противоположны, ибо мир и его блага отнимают наше сердце, и, лишь завладев им, они становятся самими собой. Без нашего сердца блага и мир — ничто. Они живут за счет нашего сердца и поэтому — враги Бога. В полноте любви отдать наше сердце мы можем лишь кому-то одному, целиком держаться мы можем только лишь одного господина. А противоположное пред-мету*нашей любви становится предметом ненависти. По слову Иисуса, по отношению к Богу есть только любовь или ненависть. Если мы не любим Бога, значит мы Его ненавидим. Середины нет. В том и божественность Бога, что Его можно только любить или ненавидеть. Здесь только "или — или": ты любишь или Бога или блага мира. Любишь мир — значит, ненавидишь Бога, любишь Бога — значит, ненавидишь мир. Хочешь ты этого или нет, сознательно выбираешь или невольно, это несущественно. Разумеется, ты этого не захочешь, ты даже и знать не будешь, что ты делаешь; напротив, ты вовсе этого не хочешь, зато ты хочешь служить двум господам сразу. Ты хочешь любить и Бога и блага мира, и поэтому никогда не согласишься с тем, что ненавидишь Бога. Итак, ты Его любишь по собственному разумению. Но именно потому, что мы любим и Бога и блага мира, наша любовь к Нему — ненависть, глаз уже не прост, сердце — уже не в общности с Иисусом. Хотим мы того или нет, но иначе быть не может. Не можете служить двум господам, вы, идущие вслед Иисусу.

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может при-

115

бавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не говорите: "что нам есть?" или: "что пить?" или: "во что одеться?" Пото-' му что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеет нужду во всем этом. Ищите же прежде всего Царства Божьего и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своем; довольно для каждого дня своей заботы» (Мф. 6, 25—34).

Не заботьтесь! Блага обманывают человеческое сердце, обещая ему безопасность и беззаботность, но на самом деле они и есть причина забот. Привязанное к благам сердце заодно с ними получает давящий груз забот. Забота создает сокровище, сокровище, в свою очередь, создает заботы. Мы хотим с помощью благ обеспечить нашу жизнь, с помощью заботы стать беззаботными; на деле выходит обратное. Узы, которыми мы привязаны к благам, которыми блага скреплены, сами эти узы и есть наши заботы.

Злоупотреблять благами — значит использовать их как обеспечение завтрашнего дня. Забота всегда обращена к завтра. Но блага буквальнейшим образом предназначены только на сегодня. Именно уверенность в завтрашнем дне делает меня таким неуверенным сегодня. Достаточно, чтобы у каждого дня была своя забота. Действительно обеспечен лишь тот, кто завтрашний день целиком отдает на волю Бога и все нужное ему для жизни целиком получает сегодня. Ежедневное получение освобождает меня от завтрашнего дня. Мысль о завтра подвергает меня бесконечным заботам. "Не заботьтесь о завтрашнем дне" — это либо ужасная насмешка над бедными и убогими, к которым Иисус как раз и обращается, над всеми теми, кто, по человеческому разумению, умрет завтра с голоду, если не позаботится сегодня; либо это невыносимый закон, который человек оттолкнет с содроганием; либо же это исключительная весть самого Евангелия о свободе детей Божьих, у которых на небе есть Отец, даровавший им своего любимого Сына. Разве мог Он не подарить и всего остального?

16

"Не заботьтесь о завтрашнем дне" — не надо видеть здесь житейскую мудрость, закон. Здесь только Евангелие Иисуса Христа. Лишь идущий вслед и знающий Иисуса слышит в этих словах обещание любви, исходящей от Отца Иисуса Христа, и свободу от всех вещей. Не забота делает ученика беззаботным, а вера в Иисуса Христа. Теперь он знает: мы можем не заботиться (ст. 27). Следующий день, следующий час у нас отобран. Бессмысленно поступать так, словно мы вообще в силах о чем-то позаботиться. В положении мира мы ничего не можем изменить. Заботиться может только Бог, потому что Он правит миром. А раз мы не можем заботиться, раз мы окончательно бессильны, то мы и не имеем права заботиться. В ином случае мы присвоили бы себе полномочия Бога.

Но идущий вслед знает и другое: он не только не имеет ни сил ни права на заботу, ему это еще и не нужно. Не забота и даже не работу создают насущный хлеб, а Бог-Отеа. Птицы и лилии не трудятся и не прядут и все же накормлены и одеты, они ежедневно, не заботясь, получают свое. Блага мира им нужны лишь на каждый день, они не копят и именно так хвалят Творца — не потом, не трудом, не заботой, а просто каждый день принимая дары от Бога. Поэтому птицы и лилии — пример для идущих вслед. Иисус отменяет необходимую связь между трудом и пропитанием, измышленную без Бога. Он не хвалит насущный хлеб как награду за труд, но говорит о беззаботной простоте идущего путем Иисуса и всё получающего от Бога.

"Ни один зверь не трудится ради пропитания, хотя у всякого есть свой труд, сообразно с которым он ищет и находит себе пищу. Птичка летает и поет, вьет гнездо и вскармливает птенцов; таков ее труд, но питается она не от него. Быки пашут, лошади служат в обозе и в кавалерии, овцы дают шерсть, молоко, сыр; таков их труд, но питаются они не от него — земля доставляет траву и питает их благословением Божиим. Так и человек: он и может и обязан работать, иметь занятие, но пусть помнит, что не работа его питает, а нечто иное: щедрое благословение Божие; хотя и кажется, будто питает его работа, ибо без его работы Бог ничего ему не дает. Хотя птичка не сеет и не жнет, она погибла бы от голода, если бы не летала в поисках за пищей. А что находит она пищу, так это творит не ее труд, а благо Божие. Ибо кто приготовил пи-

117

щу там, где она ее находит? Ведь где Бог не приготовит, там никто ничего не найдет, хотя бы весь мир до смерти трудился и искал" (Лютер). Но если птиц и лилии бережет Творец, то неужели не пропитает своих детей, ежедневно Его о том просящих, неужели не сможет дать им того, что им надобно для повседневной жизни, Он, кому принадлежат все земные блага и кто раздает их по своей, воле?

"На каждый день подай мне Бог,

Чтоб этот день прожить я смог.

Он жизнь хранит и воробью,

Так позабудет ли мою?"16

(Клавдиус)

Забота - дело язычников, не верящих, полагающихся не на Бога, а на свои силу и труд. Язычники заботятся потому, что не знают: Богу известно обо всем, что нам нужно. Потому они и хотят сами делать то, чего не ждут от Бога. Но идущим вслед сказано: "Ищите прежде всего Царства Божьего и правды Его и все остальное приложится вам". Из этого ясно, что забота о пище и одежде — это еще не забота о Царстве Божьем, как нам очень хотелось бы думать, словно работа ради нашей семьи и нас самих, словно забота о хлебе и жилье — это уже и есть поиски Царства Божьего, словно забота о нем осуществляется только внутри забот земных. Царство Божье и его праведность — нечто вполне отличное от достающихся нам благ мира. Это та самая праведность, о которой говорилось в пятой и шестой главе, праведность Христова креста и хождения вслед взяв крест. Сперва идет общность с Иисусом и послушание его заповедям, а потом уже все остальное. Не одно внутри другого, а одно после другого. Прежде забот о нашей жизни, о еде и одежде, о ремесле и семье стоят поиски Христовой праведности. Здесь просто дан предельный итог сказанного раньше. И это слово Иисуса — либо невыносимое бремя, невозможное отрицание человеческого существования бедных и убогих, — либо это само Евангелие, дающее совершенную радость и свободу. Иисус говорит не о том, что человек обязан делать и не может, но о том, что нам Бог уже подарил и еще подарить обещает. Раз нам дарован Христос, раз мы призваны идти Ему вслед, то с Ним нам даровано всё, действи-

118

тельно всё. Все остальное нам приложится. Кто, идя вслед Иисусу, смотрит только на его праведность, тот — под рукой и охраной Иисуса Христа и его Отца, тот, значит, — в общности и с Отцом, с тем ничего не может случиться, тот и сомневаться уже не может, что Отец накормит и не оставит голодными своих детей. В нужный час Бог поможет. Он знает, в чем мы нуждаемся.

Идущий вслед Иисусу, уже после долгого ученичества, на вопрос Господа "Имели ли вы в чем нужду?" ответит: "Никогда, Господи!" Как же иметь нужду тому, кто в голоде и наготе, в гонениях и опасностях уверен в общности с Иисусом Христом?

Матфей, 7: Отделение общины учеников

УЧЕНИК И НЕВЕРУЮЩИЕ

«Не судите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить. И что ты смотришь на сучок в главе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь? Или, как скажешь брату твоему: "дай, я выну сучок из глаза твоего"; а вот, в твоем глазе бревно? Лицемер! Вынь прежде бревно из твоего глаза, и тогда увидишь, как вынуть сучок из глаза брата твоего. Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас. Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? И когда попросит рыбы, подал бы ему змею? Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него. Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними; ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7, 1—12).

От пятой и шестой главы к этим стихам и потом — к большому эпилогу Нагорной проповеди ведет необходимая связь. О чрезвычайности (perisson) хождения говорилось в пятой главе, о скрытой, простой (haplous) правед-

119

ности учеников - в шестой. И то и другое изымает идущих вслед из той общности, к которой они до сих пор принадлежали, и ставит в связь исключительно с Иисусом. Граница стала ясно видна. И тут возникает вопрос об отношениях идущего вслед с людьми вокруг. Дает ли ему эта обособленность какие-то особые, собственные права, достались ли ему какие-то силы, мерила, дары, которые позволили бы притязать на особый авторитет по отношению к остальным? Показалось бы вполне естественным, если бы идущие вслед Иисусу отделили себя от своего окружения каким-то резким, ограничивающим приговором. Могло бы даже показаться, будто Иисус как раз хочет, чтобы этот разделяющий и судящий приговор, вынесенный учениками, осуществлялся бы и в их повседневном обращении с людьми. Поэтому Иисус должен был объяснить, что такое понимание было бы серьезной угрозой для хождения вслед. У учеников нет права судить. Начни они судить, они бы сами подпали под суд Бога. Меч, которым они судят бр^ата, падает на них самих. Граница, которой они отгораживаются от остальных как праведные от неправедных, отделяет их самих от Иисуса.

Отчего это так? Идущий живет только своим союзом с Иисусом Христом. Праведность у него есть лишь в этом союзе и никогда — вне его. И союз этот не может стать для него меркой, которую бы он применял по своему усмотрению. Его сделала учеником не новая мерка жизни, а только Иисус Христос, Посредник и Сын самого Бога. И потому его собственная праведность скрыта от него в общности с Иисусом. Он уже не может видеть, наблюдать, оценивать самого себя, он видит только Иисуса, а его видит, оценивает и милует только Иисус. Поэтому между учеником и другим человеком стоит не мерило праведной жизни, но опять-таки только сам Иисус Христос; в другом человеке ученик всегда видит лишь одно: вот тот, к кому приходит Иисус. И встречается он с другим лишь потому, что идет к нему вместе с Иисусом. Иисус идет к другому первый, а ученик следом. Поэтому встреча ученика с другим человеком не может быть свободной встречей двух людей, которые непосредственно, напрямую сопоставляют свои взгляды, мерила, суждения. Напротив, ученик может встретиться с другим лишь как с тем, к кому приходит сам Иисус. Важны только его борьба за другого, его призыв, любовь, милость, суд. И у уче-

120

ника нет позиции, с которой он мог бы напасть на друт го, он приступает к другому в правдивой любви Иисуса с безусловным предложением общности.

Судя, мы отстоим от другого на дистанцию наблюдения и рефлексии. Но у любви на это нет ни места, ни времени. Для любящего другой не бывает предметом рассматривания, он всегда — живое притязание на мою любовь и мое служение. Но разве зло в другом не требует от меня осуждения — и как раз ради него самого, ради любви . к нему? Мы понимаем, какая тонкая здесь граница. Лю- ' бовь к грешнику опасно соседствует с любовью к греху. Но сама любовь Христа к грешнику есть осуждение греха, она есть самое резкое выражение ненависти к греху. Именно безусловная любовь, в которой должны жить идущие вслед ученики Иисуса, приводит к тому, к чему никогда их не приведет раздельная, по собственному усмотрению и на собственных условиях даримая любовь, — к радикальному осуждению зла.

Если ученики судят, значит они устанавливают мерила добра и зла. Но Иисус Христос — не мерило, которое можно применить к другому. Он тот, кто судит меня самого и мое добро изобличает как совершенное зло. И значит, мне запрещено применять к другим те мерки, от которых избавлен я сам. И как раз судя о добре и зле, я другого в его зле утверждаю, ведь и он о них судит. Но он не знает, что его добро есть зло, а своим добром оправдывает себя. Если он осужден мною в своем зле, то, значит, одновременно утвержден в своем добре, которое - отнюдь не добро Иисуса Христа, и, значит, он ускользнет от суда Христа и ставится перед судом человеческим. Но при этом я навлекаю суд Божий на себя самого, ведь и я, значит, теперь живу не милостью Иисуса Христа, а познанием добра и зла и подпадаю под тот приговор, который выношу другому. Для всякого Бог — тот Бог, в которого он верит.

Суд — недозволенная рефлексия о другом. Он разлагает простую любовь. Хотя любовь и не запрещает мне думать о другом, замечать его грехи, но и мысли эти, и наблюдения избавлены от рефлексии, поскольку они для меня — лишь повод к тому же прощению и безусловной любви, какие мне достались от Иисуса. Не вынося о другом приговора, я вовсе не применяю принцип" "все понять — значит все простить" и ни в чем другого не оправдываю. Никаких прав тут нет не только у меня, но и у

121

другого тоже: все права отданы Богу, возвещается Его милость и Его суд.

Суд ослепляет, любовь делает зрячим. Судя, я слеп и к своему собственному злу, и к милости, дарованной другому. А в Христовой любви ученик знает о всякой мыслимой вине и грехе, ибо знает о страданиях Иисуса Христа, — и в то же время любовь узнаёт в другом того, кто был с креста прощен. Любовь видит другого в свете креста, и потому она действительно зряча. Если бы, когда я сужу, мне действительно важнее всего было истребить зло, то я искал бы зло там, где оно мне, собственно, и грозит, — в себе самом. А когда я ищу зло у другого, то сразу ясно, что я ищу еще и своей правоты, что, судя другого, я хочу остаться безнаказан в своем собственном зле. Предпосылка всякого суда — опасный самообман: будто ко мне слово Бога применяется иначе, чем к моему ближнему. Я требую для себя льгот, когда говорю: мне прощение, а другому — осуждающий приговор. Но раз ученики от Иисуса не получили особого права, которое могли бы выставить против другого человека, раз они получили только общность с Ним, то ученику суд совершенно запрещен как незаконное присвоение ложных прав над ближним.

Но ученику не только судящее слово запрещено; имеет свои границы и не возвещающее спасительное слово прощения, обращенное к другому. У ученика нет ни власти, ни права навязывать это слово кому угодно во всякое время. Приставать, напрашиваться, обращать, вообще пытаться собственными силами чего-то от другого добиться — все это и тщетно, и опасно. Тщетно - так как свиньи не узнают бисера, который перед ними мечут; опасно — так как не только слово прощения лишается своей святости, не только другой, которому я хотел услужить, превращен в святотатца и кощунника, но к тому же и сами проповедующие ученики подвергаются риску пострадать без необходимости и без толку от слепой ярости закоснелого и помраченного. Мир уже пресыщен дешевой милостью. И поэтому он грубо восстает против навязывающих ему то, к чему он отнюдь не стремится. То есть у деятельности учеников есть границы, о которых и сказано в Мф. 10: отрясти прах с ног там, где не слушают слово мира. Беспокойная энергия, энтузиазм учеников, желая безграничной деятельности, не замечая сопротивле-

122

пия, принимают евангельское слово за победоносную идею. А идея требует фанатиков, которые не видят и видеть не хотят сопротивления. Идея сильна. А слово Бога iак слабо, что позволяет людям себя презирать и отвергать. Для этого слова существуют закоснелое сердце и запертые двери, оно признает и терпит то сопротивление, па которое наталкивается. Это тяжкое понимание: для идеи ведь невозможного нет, но для Евангелия — есть. Иго слово слабее, чем идея. Потому и свидетели этого слова, подобно ему, слабее, чем пропагандисты какой-то идеи. Но в слабости этой они избавлены от болезненного Ьеспокойства фанатиков, они просто страдают вместе со словом. Ученикам позволено и отступить, даже убежать — если только отступают и бегут они вместе со словом, ес-II и только их слабость есть слабость самого слова, если своим бегством они не изменяют слову. Они — всего и ишь слуги и орудия слова и не хотят быть сильны тогда, когда слово хочет быть слабо. Захоти они навязывать миру слово при всех обстоятельствах и всеми средствами, они превратили бы живое слово Бога в идею и тогда мир с полным правом защищался бы от идеи, которая ничем ему не может помочь. Но именно будучи слабыми свидетелями, они принадлежат к числу тех, кто не отступает, а остается — разумеется, лишь там, где остается слово. Не узнав эту слабость слова, ученики не познали бы тайну уничижения Божьего. Это слабое слово, сносящее прекословие грешников, — лишь оно и есть то сильное милосердное слово, которое обращает грешников от глубины их сердца. Его сила прикрыта слабостью; явись слово в неприкрытой силе, настал бы Судный День. Ученикам поставлена великая задача — понять границы их миссии. Неверно примененное слово обратится против них самих. Как же ученикам поступать перед запертыми сердцами, когда доступ к другому закрыт? Пусть признают, что над другим у них нет ни права, ни власти, что к другому у них нет непосредственного доступа, и значит им остается лишь путь к Тому, в чьей руке и они сами, и этот другой. Об этом сказано дальше. Ученики вводятся в молитву. Им сказано, что к ближнему ведет лишь один путь: молитва Богу. Суд и прощение остаются в руке Бога. Он замыкает и отпирает. А ученики должны просить, искать, стучаться — и Он их услышит. Пусть ученики знают, что забота и тревога о другом* должны приводить их к молит-

123

ве. Данное их молитве обещание — вот самая большая власть, какая у них есть.

Тем и отличаются поиски учеников от богоискательства язычников, что первые знают, что именно они ищут. Искать Бога может лишь тот, кто уже Его знает. Как бы мог он искать то, чего не знает? Как бы мог он найти, не зная, что ищет? Поэтому ученики ищут Бога, которого нашли в обещании, полученном от Иисуса Христа.

В итоге становится ясно, что по отношению к другому у ученика нет ни собственного права, ни собственной власти. Он живет исключительно в силу общности с Иисусом Христом. Иисус дает ученику простое правило, каким даже самый простой человек может проверить, верно ли он относится к другому; ему нужно лишь поменять местами Я и Ты, поставить себя на место другого, а его на свое. "Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними". И ученик сразу же теряет всякое особое право перед другим, он уже не может себя извинять в том, за что упрекает другого. Теперь он так же суров ко злу в себе, как привык быть — к чужому, и к злу в другом так же снисходителен, как к своему. Ибо наше зло — точно то же, что и зло другого. Это один суд, один закон, одна милость. Поэтому ученик всегда встретит другого лишь как тот, кому все его грехи прощены и кто с тех пор живет лишь любовью Бога. "В этом закон и пророки" — ведь это и есть самая высшая заповедь: любить Бога больше всего и ближнего как самого себя.

ВЕЛИКОЕ РАЗДЕЛЕНИЕ

«Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их. Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные: по плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград или с репейника смоквы? Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам их узнаете их. Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдет в Цар-

124

ство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего небесного. Многие скажут мне в тот день: "Господи! Господи! не от Твоего ли имени» мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?" И тогда объявлю им: "Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие"» (Мф. 7, 13-23).

Община Иисуса не может по своей воле оторваться от общности с теми, кто не слышит призыва Иисуса. Обещанием и заповедью она призвана своим Господом в хождение вслед. Этого ей должно быть достаточно. Всякий суд и разделение она предоставляет Тому, кто избрал ее по своему усмотрению, не по заслугам ее дел, но по своей милости. Разделение осуществляется не общиной, а словом призыва.

Так малое стадо, идущее вслед, отделено от большей части человечества. Учеников мало и всегда будет мало. Этийи словами Иисуса у них отсечена любая ложная надежда на успех их деятельности. Пусть никогда идущие вслед Иисусу' не полагаются на свою многочисленность. "Вас мало...", а других много, и всегда будет много. Но они ходят в погибели. И в утешение ученикам дано лишь одно: обещание жизни, обещание вечной общности с Иисусом.

Путь идущих вслед узок. Легко пройти мимо, легко упустить, легко потерять, даже уже вступив. Трудно найти. Путь по-настоящему узок, с обеих сторон — грозные кручи, куда легко сорваться: быть призванным к чрезвычайному, творить его, не видя сам и не зная, что его творишь, — это узкий путь. Свидетельствовать и исповедовать истину Иисуса, любя при этом врага истины, его и нашего врага, безусловной любовью Иисуса Христа, — это узкий путь. Верить обещанию Иисуса, что идущие вслед наследуют землю, беззащитно идя навстречу врагу, охотней терпя, чем совершая несправедливость - это узкий путь. Видеть и знать другого с его несправедливостью и слабостями, никогда его не судя, непрестанно служить ему вестником, не меча бисера перед свиньями, — это узкий путь. Это путь невыносимый. Всякий миг грозит падением. Пока я вижу в этом пути приказанный мне маршрут и иду по нему, страшась себя самого, — он и впрямь невозможен. Но если при каждом шаге я вижу впереди Иисуса Христа и за Ним следую, то я на этом пути хра-

125

ним. Если я гляжу на рискованность моих шагов, на сам путь, а не на Того, кто идет передо м ной, то, значит, мои ноги уже заскользили. Он сам есть эт~от Путь. Он — узкий путь и тесные врата. Только Его ва;*=сно найти. Зная это, мы идем по узкому пути сквозь тесн ые врата креста Иисуса Христа к жизни, и сама узость=> пути превращается для нас в уверенность. Как мог бы п ^ т ь Сына Божьего на земле, путь, по которому мы, граждан-ie двух миров, должны идти как по грани между этим М1жром и Царством Небесным, как мог бы он быть широки :м? Верный путь должен быть узок.

Стихи 15—20. Община и мир рэзделены. Но теперь слово Иисуса, судя и деля, входит в с=-амое общину. Раздел должен совершиться уже среди уче!—шков Иисуса. Пусть ученики не полагают, что смогли првосто убежать от мира и теперь малым стадом безопасно пребывают на узком пути. Среди них появятся лжепророкиз, и наряду со смятением возникнет и взаимное отчуждение. Вот кто-то стоит около меня, внешне — член общиньп, стоит пророк, проповедник, судя по видимости, по слговам и делам — христианин, но внутренне его к нам npиводит что-то темное, внутренне это хищный волк, его слово — ложь и дела — обман. Он умеет хорошо хранить свсэю тайну, но продолжает свое темное дело. Он попал к нам, он приведен в общину не верой в Иисуса Христа, а дьяволом. Наверно, он ищет власти и влияния, денег, славьы для своих мыслей и пророчеств. Он ищет этого мира, а нье Господа Христа. Он прячет свой темный замысел под по кровом христианства, зная, что христиане - народ доверчивый. Он рассчитывает, что невинный облик спасет его —от разоблачения. Еще он знает, что христианам запрещена судить, и в нужную минуту он им об этом напомнит! Н икто не читает у другого в сердце. Поэтому он многих совращает с верного пути. Возможно, он и сам этого не понимает, так как влекущий его дьявол не дает ему ясно видеть себя самого.

От такого предостережения ученсики могли бы впасть в страшную тревогу. Кто же знает другого? Кто поймет, не таится ли за христианской внешностью ложь, не спряталось ли совращение? Эти страхи м«эгли бы вызвать в общине глубокое недоверие друг к држугу, придирчивую подозрительность и трусливый дух о-суждения. В ответ на эти слова Иисуса могли бы начаться не имеющие любви приговоры всякому впавшему в грех брату. Но Иисус из-

126

бавляет верных от недоверия, способного разрушить общину. Он говорит: дурное дерево приносит дурные плоды. В свое время оно само себя выдаст. Нам и незачем никому заглядывать в сердце. Надо выждать, чтобы дерево принесло плод. По плоду в свое время вы и распознаете дерево. А плод не заставит себя долго ждать. Здесь имеется в виду несовпадение не между словом и делом лжепророка, а между видимостью и реальностью. Иисус говорит нам, что человек не может долго прожить в видимости. Настает время плодоношения, время распознавания*. Раньше или позже станет ясно, что он такое. Дереву не поможет, если оно не захочет приносить плоды. Плод приходит сам по себе. Поэтому время, когда нужно будет отличить одно дерево от другого, то есть время плодоношения, всё и откроет. Когда настанет решительный ча с в отношениях мира и общины, а он может настать в любой день, не только в важных, но и в самых ничтожных повседневных решениях, тогда и станет ясно, что дурно и что хорошо. Тогда останется одна реальность, без видимости.

Иисус считает учеников способными ясно отличит ь в такие минуты видимость от реальности и отделиться от мнимых христиан. Этим они, с одной стороны, избавлены от пустого любопытства по отношению друг к друг но с другой — им предписана правдивость и решимость, чтобы признать решение Бога, когда оно прозвучит. В любую минуту может случиться, что из нашей среды будут вырваны мнимые христиане или что нас самих изобличат как мнимых христиан. Значит, ученики призываются к более прочной общности с Иисусом, к более верному хождению вслед. Дурное дерево будет срублено и брошено в огонь. Ему не поможет никакая пышность.

Стих 21. Но призыв Иисуса идти вслед проводит раздел еще глубже. После раздела между миром и общин ой, между мнимыми и истинными христианами, разделение вторгается и в исповедующее стадо учеников. Павел говорит: никто не может назвать Иисуса Господом как только Духом Святым (1 Кор. 12, 3). По собственному разуму, силам и решению никто не может предоставить свою жизнь Иисусу, назвать Его своим Господом. А здесь выставлена на свет сама эта возможность, что кто-то назовет Иисуса своим Господом без Святого Духа, то есть- не слышав призыва Иисуса. Это тем загадочнее, что в то время назвать Иисуса своим Господом не сулило никакой

127

земной выгоды, напротив, было крайне рискованным исповеданием. "Не все говорящие мне: Господи, Господи! — войдут в Царство Небесное..." Говорить: "Господи!" — это исповедание общины. Не всякий, произносящий это исповедание, войдет в Царство Небесное. Прямо посреди исповедующей общины пройдет разделение. Исповедание не дает на Иисуса никаких прав. Никто не может сослаться на свое исповедание. Быть членом Церкви с верным исповеданием — перед Богом это не значит ничего. На основе исповедания мы не спасемся. Подумав так, мы совершим грех Израиля, превратившего милость призвания в свое право перед Богом, и согрешим против милости Призвавшего, Бог нас спросит не о том, были ли мы членами Евангелической Церкви, а о том только, исполняли ли мы его волю. Он спросит об этом всех — и нас тоже. Границы Церкви — это не границы какой-то привилегии, а границы милостивого выбора и призвания Божьего. "Pas ho legon" и "all'ho poion" — "говорящий" и "делающий" — здесь имеется в виду не просто соотношение слова и дела. Скорее,здесь говорится о двух разных позициях человека перед Богом. "Но legon kurie" — "говорящий: Господи!" — это человек, на основе своего исповедания заявляющий притязание, "ho poion" — "делающий" — это смиренный в послушном деянии. Первый своим исповеданием сам себя оправдывает, а второй — это строящий на милости Божьей, послушный человек. Здесь речь становится парой самооправдания, а действие — парой милости, по отношению к которой человек может одно: смиренно повиноваться и служить. Первый, "говорящий: Господи!", сам, без Святого Духа, позвал себя к Иисусу или превратил призыв Иисуса в собственное право. А второй, делатель волиБога, призван, помилован, повинуется и следует. Он считает призыв не своим правом, а судом и помилованием, волей Бога, которому одному он и хочет повиноваться. Милость Иисуса требует делателя, поэтому действие становится правильным смирением, правильной верой, правильным исповеданием милости Призвавшего.

Стих 22. Раздел на только исповедающих и на делающих произошел. И теперь разделение идет еще дальше, до конца. Наконец, говорят лишь те, кто до сих пор устоял. Они из числа делателей, и ссылаются не на свое исповедание, а как раз на свои дела. Они творили дела именем

128

Иисуса. Зная, что исповедание не оправдывает, они пошли и делами возвеличили имя Иисуса среди людей. Теперь они приступают к, Иисусу и указывают на эти дела. Тут Иисус открывает ученикам возможность демонической веры, которая ссылается на Него, которая творит чудесные дела, до неразличимости сходные с делами настоящих учеников, дела любви, чудеса, даже дела святости, но которая тем не менее отрекается от Иисуса и хождения Ему вслед. Об этом же говорит Павел в 13 главе Первого послания к Коринфянам: можно проповедовать*, пророчествовать, иметь все познания, даже всю веру, движущую горами, — и все это без любви, то есть без Христа, без Святого Духа. И более того: Павел даже показывает возможность того, что и дела самой христианской любви, от раздачи имущества вплоть до мученичества, могут де-наться — без любви, без Христа, без Святого Духа. Без побви — значит во всех этих делах нет хождения вслед, то есть того действия, источник которого в конечном счете никто иной как Призвавший, сам Иисус Христос. Вот самая глубокая, самая загадочная возможность сатанинского в общине, вотдоследнее разделение, которое случится, конечно, только в Судный День. И оно будет окончательным. Но идущие вслед спросят, где же тогда последнее мерило того, кто принят Иисусом и кто нет. Кто же тогда устоит и кто не устоит? Все сказано в ответе Иисуса от-нерженным последнего разделения: "Я никогда вас не шал". Вот она, вот тайна, сохраняемая с начала Нагорной проповеди до самого конца. Вопрос только в этом: знает пас Иисус или нет. На что нам опереться, когда мы слышим, как слово Иисуса проводит раздел сперва между общиной и миром, потом внутри самой общины, вплоть до < удного Дня, когда у нас не останется больше ничего — пи нашего исповедания, ни нашего послушания? Тогда остается только его слово: Я тебя узнал. Вот его вечное слово, его вечный призыв. Здесь конец Нагорной пропо-педи смыкается с ее первым словом. Его слово на Страшном Суде — оно звучит для нас в призыве идти вслед. С начала до конца есть только его слово, его призыв. Кто, идя вслед, только за это слово и держится, кто бросает все остальное, того это слово проведет через последний суд. 1-го слово — это его милость.

129

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

"Итак всякого, кто слушает слова Мои сии и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному, который построил дом свой на камне; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному, который построил дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот; и он упал, и было падение его великое. И когда Иисус окончил слова сии, народ дивился учению Его, ибо Он учил их, как власть имеющий, а не как книжники и фарисеи" (Мф. 7, 24-29).

Мы выслушали, может быть — даже поняли Нагорную проповедь. Но кто услышал ее верно? В конце Иисус отвечает на этот вопрос. Иисус не просто отпускает слушателей, чтобы они теперь применяли его слова по своему усмотрению, чтобы они выискивали в них то, что им кажется ценным для,их жизни, чтобы они проверяли это учение, соотнося его с "реальностью". Иисус не отдает свое учение на волю слушателям, для злоупотреблений в торгашеских руках, нет, Он дает его так, чтобы только оно имело над ними власть. С человеческой точки зрения, Нагорную проповедь можно понимать и толковать бесчисленными способами. Иисус признает лишь одну возможность: просто пойти и повиноваться. Не толковать или применять, а делать, повиноваться. Лишь так может быть услышано слово Иисуса. И опять-таки: не говорить о действии как о какой-то идеальной возможности, а действительно начать с действия.

Слово это, которому я даю права над собой, слово, исходящее из "Я тебя узнал", направляющее меня сразу к действию, к послушанию, — это та скала, на которой я могу построить дом. Этому извечному слову Иисуса отвечает только простое действие. Иисус сказал, и от Него — слово, а от нас — послушание. Лишь действуя, сохраняет слово Иисуса среди нас честь, власть и силу. Пусть теперь на дом нападает буря — ей уже не разрушить единства, созданного словом Иисуса.

Есть только действие и бездействие. Хотеть делать и все же не делать — такого нет. Кто отвечает на слово Иисуса не действием, а как-то иначе, тот не признает право-

130

ту Иисуса, тот говорит Нагорной проповеди "нет", не ис-чшшяет его слова. Любые вопросы, сомнения и толковании — это бездействие. Вспомните богатого юношу и книжника из 10 главы Луки. И сколь бы торжественно я ни подтверждал свою веру и принципиальное согласие с мим словом, Иисус называет это бездействием. А слово, которое я не хочу исполнять, не может стать скалой для строительства моего дома. Единства с Иисусом у меня нет. Он меня еще не узнал. Поэтому, когда налетит буря; ново быстро у меня пропадет, и я пойму, что в действительности никогда и не верил. У меня было не слово Иисуca, а слово, которое я у Него отнял и сделал моим собственным, размышляя о нем, но не действуя. И теперь мой дом рушится, ибо не основан на слове Христа.

"И народ изумился..." Что произошло? Говорил Сын Бога. Он взял Страшный Суд в свои руки. И его ученики стояли рядом с Ним.

Примечания

Право экзегета на подобные рассуждения заключается в anoigen to stoma [отверзши уста Свои (Мф. 5, 2)] - на эти слова обращала пристальное внимание уже экзегеза ранней Церкви. Перед тем как Иисус заговорит, проходят мгновения

В Писании ничто не дает оснований противопоставлять Матфея и Луку. Ни у Матфея нет речи о спиритуализации более ранних блаженств Луки, ни у Луки — о политизации блаженств, первоначально будто бы касавшихся только "образа мыслей". Ни нужда у Луки, ни отречение у Матфея не являются причиной блаженств. Напротив, у обоих нужда или отречение, духовное или политическое, оправданы только призывом и обещанием Иисуса, который единственный делает блаженных тем, что они есть, и который есть единственная причина так их называть. Католическая экзегеза, начиная с Посланий Клемента, хотела отнести к блаженствам добродетель бедности, имея в виду, с одной стороны, paupertas vol-untaria [добровольную бедность (лат.)] монахов, с другой — любую добровольную бедность ради Христа. В обоих случаях ошибка толкования заключается в том, что в качестве причины блаженств ищут не только призыв и обещание Христа, но еще и какое-то человеческое поведение.

131

3 Non cupidi vindictae (лат.) - не мстительные. - Примеч. пер.

4 Император Юлиан издевательски пишет в 43 письме, что

конфисковал имущество христиан лишь затем, чтобы они,

обнищав, могли войти в Царство Небесное.

5 Бонхеффер ставит sollen ( смогут (увидеть) ) вместо werden" ("увидят") у Лютера. - Примеч. пер.

6 eirenopoioi имеет двоякий смысл: и миролюбцы , по толкованию самого Лютера, надо понимать не только пассивно. Английский перевод "peacemaker" односторонен и стал поводом для зачастую ложного христианского активизма.

7 Обратите внимание на отсутствие артикля! [Имеется в виду

отсутствие артикля при слове dikaiosyne ("правда", "правое дело") - то есть, в понимании Бонхёффера, речь идет о всяком правом деле. — Примеч. пер.]

8 Theologia crucis (лат.) - богословие креста. - Примеч. пер.

9 ftnssefiein (Ф*-) - "превышать", "быть лучше". - Примеч.

авление eikei — ("понапрасну") в некоторых рукописях —

первая осторожная корректура резких слов Иисуса.

Дурное легкомыслие - утверждать, ссыпаясь на Ио. 18, 53,

будто сам Иисус не исполняет буквально свою заповедь, и так избавлять себя от послушания. Иисус называет зло злом, но беззащитно страдает от него до самой крестной смерти. Passio activa (лат.) ~ деятельное страдание. — Примеч. пер. Из гимна Герхарда Терстеегена (1697-1769) "В дорогу, чада, в путь...". - Примеч. пер. Неслучайно у Павла в перечислениях грехов распутство и ко-

рыстолюбие всегда рядом, и оба объявлены идолопоклонством. и Следует отметить, что Иисус не отнимает у человеческогосердца то, в чем оно нуждается: честь, славу, сокровище. Но Он дает этим потребностям иной предмет: честь Бога (Ио. 5, 44), славу креста (Гал. 6, 14), сокровище на небесах. 16 Из стихотворения Матиаса Клавдиуса (1740-1815) "Петь каждый день". — Примеч. пер.

ВЕСТНИКИ (Мф. 9, 35-10, 42)

ЖАТВА

" И ходил Иисус по всем городам и селениям, уча в синагогах их, проповедуя Евангелие Царствия и исцеляя всякую болезнь и всякую немощь в людях. Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеяны, как овцы, не имеющие пастыря. Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; итак молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою" (9, 35-38).

Взгляд Спасителя с жалостью падает на его народ, на народ Бога. Его не могло удовлетворить, что несколько человек услышали его призыв и пошли Ему вслед. Он не мог думать о том, чтобы аристократически обособиться со своими учениками и, подобно великим основателям религий, отдалившись от толпы, преподавать им доктрину высшего знания и совершенной жизни. Иисус пришел, грудился и страдал ради всего народа. И ученики, желавшие иметь Его лишь для себя, отстранявшие приводимых к Нему детей или надоедливых нищих (Мф. 10, 48), должны узнать, что Иисус не даст им ограничить его служение. Его Евангелие о Царстве Божьем и сила Спасителя принадлежали всем бедным и больным, где бы Он их ни нашел в своем народе.

Вид толпы, который у учеников, возможно, возбуждал недовольство, гнев или презрение, наполнил сердце Иисуса глубокой жалостью и скорбью. Ни упрека, ни укора! Любимый народ Бога был угнетен и придавлен к земле, и

133

виноваты были те, на кого в народе было возложено служение Богу. Не в римлянах была причина, а в злоупотреблении словом Божьим со стороны присяжных служителей слова. Пастухов уже не было! Стадо уже не водили к чистой воде, его жажду не утоляли, пастух уже не защищал овец от волка, израненное, испуганное, забитое палками пастухов, прижалось стадо к земле — таким застал Иисус Народ Божий. Вопросы — и нет ответа, нужда — и нет помощи, муки совести — и нет избавления, слезы — и нет утешения, грехи — и нет прощения! Где же хороший пастух, который нужен народу? Какой прок от книжников, строго гнавших народ в школу, от ревнителей закона, строго осуждавших грешника, не помогая ему, от самых правоверных толкователей и проповедников слова Божьего, если их не наполняет жалость и скорбь об истерзанном и поруганном народе Бога? Что значат книжники, блюстители закона, проповедники, если у общины нет пастухов? Хорошие пастухи, "пастыри" — вот кто общине нужен. "Паси моиховец" — последнее поручение Иисуса Петру. Хороший пастух бьется с волком за свое стадо, не убегает, а отдает за овец жизнь. Он знает всех своих овец по имени и любит их. Он знает их нужду, их слабость. Он лечит раны, поит жаждущих, поднимает упавших. Он пасет их ласково, а не строго. Он ведет их по верной дороге. Он ищет пропавшую овцу и возвращает в стадо. А дурные пастухи правят силой, забывают стадо и ищут своей выгоды. Иисус ищет хороших пастухов и видит, что их не найти.

Это ранит его сердце. Его божественная жалость объе-млет заброшенное стадо, эту толпу народа вокруг. С человеческой точки зрения^ картина безнадежная. Но не такова она для Иисуса. В поруганном, несчастном, жалком народе Бога Ему видно поспевшее для жатвы поле. "Жатва велика!" Она готова быть ссыпанной в амбары. Настал час вернуть этих бедных и несчастных в Царство Бога. Иисус видит, что над толпами народа занимается как заря обетование Бога. Книжники и ревнители закона видели только побитое, сожженное, истоптанное поле. Иисус видит волны колосьев, поспевших для Царства Божьего. Жатва велика. Лишь его жалость способна это увидеть!

Теперь нельзя терять времени. Жатва не терпит промедлений. "Но работников мало". Разве чудо, что на столь немногих пал милосердный выбор Иисуса? Кто мог

134

бы приступить к такой работе кроме тех, кто приобрел часть в сердце Иисуса, кто получил от Него зрячие глаза? Иисус ищет помощи.,Он не может творить свое дело один. Кто же его помощники и соработники? Их знает и даст своему Сыну лишь Бог. Кто бы осмелился сам предложить себя в помощники Иисусу? Даже ученики не смеют. Пусть они просят Господина жатвы в нужный час послать работников, ибо пора пришла.

АПОСТОЛЫ

" И призвав двенадцать учеников Своих, Он дал им власть над нечистыми духами, чтобы изгонять их и врачевать всякую болезнь и всякую немощь. Двенадцати же Апостолов имена суть сии: первый Симон, называемый Петром, и Андрей, брат его, Иаков Зеведеев и Иоанн, брат его, Филипп и Варфоломей, Фома и Матфей мытарь, Иаков Алфеев и Леввей, прозванный Фаддеем, Симон Кананит и Иуда Искариот, который и предал Его" (Мф. 10, 1—4).

Молитва услышана. Отец открыл Сыну свою волю. Иисус Христос зовет двенадцать учеников и отправляет их на жатву. Он делает их "апостолами", своими вестниками и соработниками. И "дал им власть". Речь действительно о власти. Не только слово, не только учение, но и действенную власть получили апостолы. Да и как бы они справились с работой без такой власти? Она должна быть больше, чем власть того, кто господствует на земле, то есть дьявола. Ученики знают, что у дьявола есть власть, хотя его коварство именно в том, чтобы свою власть отрицать, чтобы внушать человеку, будто он, дьявол, не существует. Вот это — самое опасное — действие его власти и нужно поразить. Нужно вывести дьявола на свет и победить властью Христа. Для этого рядом с самим Иисусом Христом встают апостолы. Они должны помочь Ему в его деле. Поэтому, отправляя их с этим поручением, Иисус не отказывает им даже в самых высших дарах — в причастности его силе над нечистыми духами, над дьяволом, который завладел человеком. В этом поручении апостолы стали равны Христу. Они творят дела Христа.

Имена первых вестников сохранятся для мира до последнего дня. Двенадцать родов насчитывал народ Божий. Двенадцать вестников исполняют дело Христа. Двенадцать престолов приготовлено в Царстве Бога для них как

135

для судей Израиля (Мф. 19, 28), у небесного Иерусалима будет двенадцать ворот, в которые войдет святой народ и на которых написаны имена племен. Двенадцать краеугольных камней будет в городской стене, и на них имена апостолов (Откр. 21, 12, 14).

Только избирающий призыв Иисуса объединяет двенадцать: Симона-скалу, Матфея-мытаря, Симона-зилота, ревнителя права и закона против языческого гнета, Иоанна, которого любил Иисус и который возлежал у груди Иисуса, и других, от кого к нам дошло лишь имя, и, наконец, Иуду Искариота, который Его предал. Ничто на свете не могло связать этих людей на общее дело, кроме призыва Иисуса. Все прежние расколы здесь преодолены, и основана новая, прочная общность в Иисусе. Темной загадкой и страшным предупреждением остается то, что и Иуда вышел творить дело Христа.

РАБОТА

"Сих двенадцать послал Иисус и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева" (Мф. 10, 5-6).

Ученикам — помощникам Иисуса — даны ясные распоряжения. Как за работу браться и как ее понимать — не отдано на их волю. Дело Христа, которое они должны творить, целиком втягивает вестников в волю Иисуса. Счастлив, у кого есть такие распоряжения в его деле и кто избавился от собственных рассужденй и расчетов!

Первое же слово ставит работе вестников ограничение, которое им, наверно, показалось странным и трудным. Они не вправе сами избирать поле для работы. Важно, не куда их влечет сердце, а куда они посланы. Из этого ясно, что они занимаются не своим, а Божьим делом. Разве не лучше было бы пойти к язычникам и самаритянам, особенно нуждавшимся в Благой Вести? Пусть даже и так, но такого поручения не дано. А дело Бога нельзя творить без поручения, это значило бы творить его без обетования. Но разве обетование и поручение проповедовать Евангелие имеют силу не повсюду? И то и другое имеет силу лишь там, где это поручено Богом. Но разве не Христова любовь заставляет нас распространять эту Весть, невзирая на границы? Христова любовь отличается от из-

136

пытка и рвения собственного сердца тем, что прочно свя-taiia с поручением. Не из-за нашей - сколь угодно большой - любви к нашим .соплеменникам или к язычникам и других странах мы несем им спасение Евангелия, а по поручению Бога, которое Он дал, отправляя с миссией. Только поручение указывает нам место, к которому относится обетование. Если бы Христос не захотел, чтобы я в юм или ином месте проповедовал Евангелие, то я должен отказаться от всего и не отступаться от слова и воли Христа. Так апостолы оказываются привязаны к слову, к поручению. Апостолы могут находиться лишь там же, где и слово Христа, где и поручение. "На путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите: а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева".

Мы, бывшие из числа язычников, когда-то были отстранены от Вести. Сначала должен был Израиль услышать и отвергнуть Весть Христа, чтобы она пришла к язычникам и чтобы по поручению Иисуса Христа создалась община язычников-христиан. К этой миссии приказ дан лишь после воскресения. Так границы поручения, которых не могли.понять ученики, стали милостью для язычников, услышавших Весть Распятого и Воскресшего. Вот путь и мудрость Бога. Нам остается только поручение. "Ходя же проповедуйте, что приблизилось Царство Небесное; больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте: даром получили, даром давайте" (Мф. 10, 7—8). - Проповедь и деятельность вестников те же самые, что и у Иисуса Христа. Они стали причастны его власти. В приказе Иисуса — возвещение близости Царства Небесного и знаки, подтверждающие эту весть. Иисус приказывает исцелять больных, очищать прокаженных, воскрешать мертвых, изгонять бесов! Возвещение становится событием, а событие подтверждает возвещение. Царство Бога, Иисус Христос, прощение грехов, оправдание грешников верой — всё это ничто иное, как разрушение власти дьявола, исцеление, воскрешение мертвых. Будучи словом всевластного Бога, оно есть деяние, событие, чудо. Единый Иисус Христос идет в своих двенадцати вестниках по стране и творит свое дело. Царская милость, которой наделены ученики, — это творящее и освобождающее слово Бога.

"Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви,

137

ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания" (Мф. 10, 9—10). — Раз поручение и сила вестников заключаются только в слове Иисуса, то пусть в вестниках Иисуса не будет заметно ничего, что могло бы сделать царственность их миссии неясной или недостоверной. Пусть о Царстве своего Господа вестники свидетельствуют в царской бедности. Полученное ими от Иисуса — это не их собственность, на которую они могут приобретать другие блага. "Даром вы получили". Быть вестником Иисуса отнюдь не означает обладать какими-то личными правами, притязаниями на почести или власть. А если вольный вестник Иисуса стал священником по должности, то дело обстоит точно так же. Ни права образованного человека, ни социальные притязания данного сословия ничего не значат для того, кто стал вестником Иисуса. "Даром вы получили"! Разве не призыв Иисуса незаслуженно отправил нас на служение Ему? "Даром давайте"! Пусть станет ясно, что при всем богатстве, которое у вас есть для раздачи, вы ничего не хотите для себя — не только имущества, но и уважения, признания, даже благодарности! Да и откуда у вас возьмется такое притязание? Всё, что досталось бы нам как почесть, мы похищаем у ее настоящего Владельца, у пославшего нас Господа. Если Марк и Лука, перечисляя, что ученикам запрещено и что разрешено взять с собой, в чем-то расходятся с Матфеем, то из этого нельзя сделать никаких выводов. Тем, кто отправляется с полномочиями его слова, Иисус предписывает бедность. Очень важно понять, что здесь речь о заповеди Иисуса. Имущественное положение учеников регламентировано до мелочей. Не попрошайки, не в бросающихся в глаза лохмотьях, не нахлебники в тягость другим. Они должны шагать в служебной одежде бедности. С собой у них пусть будет столь же мало, как у путника, твердо уверенного, что вечером найдет у друзей дом, где ему дадут приют и накормят. Но так полагаться они должны не на людей, а на Того, кто их послал, и на Небесного Отца, который о них позаботится. Тогда они сделают достоверной разносимую ими весть: настало господство Бога на земле. С той же свободой, с какой они служат Богу, пусть принимают кров и угощение — не как подачку нищему, а как пропитание, которого достоин работник. "Работниками" называет Иисус своих вестников. Лень, разумеется, не достойна пропитания. Но что это за работа, если не борьба с

138

штстью сатаны, не борьба за сердца людей, не отказ от собственной славы, от благ и радостей мира — ради служения бедным, угнетенным и несчастным? Сам Бог знал усталость и работу ради людей (Ис. 43, 24), душа Иисуса iрудилась до крестной смерти ради нашего спасения (Ис. ^, 11). В этой работе и участвуют вестники — в возвещении, в одолении сатаны, в заступительной молитве. Кто не признает этой работы, тот ничего не понял в служении верного вестника Иисуса. Не стыдясь могут они получать ежедневную плату за труд, но не стыдясь же должны оставаться бедными ради своего служения.

«В какой бы город или селение ни вошли вы, наведы-пайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не иыйдете; а входя в дом, приветствуйте его, говоря: "мир лому сему"; и если дом будет достоин, то мир ваш придет на него; если же не будет достоин, то мир ваш к вам воз-пратится. А если кто не примет вас и не послушает слов наших, то, выходя из дома или из города того, оттрясите прах от ног ваших; истинно говорю вам: отраднее будет 1емле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому» (Мф. \0, 11—15). -

Работа в общине начнется с номов, "которые достойны" дать приют вестникам Иисуса. У Бога везде есть молящиеся и ждущие общины. Там смиренно и охотно примут учеников во имя их Господа. Гам их работе помогут молитвой, там — то малое стадо, которое представляет всю общину. Чтобы предотвратить раздоры в общине, ложную требовательность или уступчивость учеников, Иисус приказывает апостолам, пока они в этом месте, оставаться в одном доме. Вступив в дом и город, ученики немедля берутся за дело. Времени мало, и оно дорого. Еще многие ждут Вести. И первое же при-иетствие, каким они, как и их Господь, приветствуют дом: "мир этому дому!" (Лк. 10, 5), — это не пустая формула, оно сразу приносит силу Божьего мира тем, "кто этого достоин". Сообщение вестников коротко и ясно. Они сообщают о наступлении Царства Божьего, призывают обратиться и верить. Они приходят с полномочиями Иисуса из Назарета. Приказ исполняется и предложение делается по самой высокой доверенности. Вот все и произошло. Раз все крайне просто и ясно и раз дело не терпит отлагательств, значит, не требуется лишних приготовлений, дискуссий, уговоров. Царь у дверей, в любой миг Он может войти: хотите ли* вы подчиниться и смиренно Его

139

принять или хотите, чтобы Он в гневе вас уничтожил и убил? Желающий слышать уже всё услышал, и он не станет задерживать вестника - ведь тому надо в следующий город. А для не желающего слышать время милости уже миновало, он сам себе изрек приговор. "Ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших" (Евр. 4, 7). Это проповедь Евангелия. Может быть, эта спешка немилосердна? Самое немилосердное — обманывать людей, будто у них еще есть время для обращения. Самое милосердное, самая радостная весть — в том, что время не терпит, что Царство совсем рядом. Вестник не может ждать, пока это будет повторено каждому много раз и на его собственном языке. Язык Бога достаточно ясен. И не от вестника зависит, кто услышит и кто нет. Лишь Бог знает тех, "кто достоин". А они услышат слово, как оно будет сказано учениками. Но горе городу и дому, где не примут вестника Иисуса! Их ждет ужасный суд. Содом и Гомор-ра, города разврата и разложения, дождутся более милостивого приговора, чем отвергшие слово Иисуса города Израиля. Пороки и грехи могут быть прощены словом Иисуса, но нет спасения тому, кто отвергает само спасительное слово. Нет греха тяжелее, чем не верить Евангелию. И в таком случае вестникам ничего не останется кроме как покинуть это место. Они уходят, ибо здесь не может остаться слово. Страшась и изумляясь, узнают они сразу и силу и слабость божественного слова. Раз ученики не в силах и не вправе принуждать к чему-нибудь вопреки слову и помимо слова, раз нет речи о фанатичном внедрении великой идеи или "правого дела", то они остаются только там, где остается и слово Бога. Если отвергнуто оно, то и они хотят быть отвергнуты. И они отрясают прах со своих ног в знак проклятия, которое поразит это место и к которому они непричастны. А мир, принесенный ими этому месту, к ним и вернется. "В этом утешение служителям Церкви, полагающим, будто ничего не добиваются. Не обижайтесь; то, чего не хотят другие, для вас самих станет тем большим благословением. Так им и говорит Господь: Те пренебрегли, так сохраните для себя" (Бенгель).

140

СТРАДАНИЕ ВЕСТНИКОВ

Иот, Я посылаю вас, как овец среди волков: итак будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Остерегайтесь же

модей: ибо они будут отдавать вас в судилища и в синаюгах своих будут бить вас. И поведут вас к правителям и марям за Меня, для свидетельства пред ними и язычниками. Когда же будут предавать вас, не заботьтесь, как или -мо сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать: ибо не вы будете говорить, но Дух Отца вашего будет говорить и вас. Предаст же брат брата на смерть, и отец - сына: и посстанут дети на родителей и умертвят их; и будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца шасется. Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой. Ибо истинно говорю вам: не успеете обойти юродов Израилевых, как придет Сын Человеческий. Ученик не выше учителя, и слуга не выше господина своего: довольно для ученика, чтобы он был, как учитель его, и для слуги, чтобы он был, как господин его. Если хозяина дома назвали веельзевулом, не тем ли больше домашних по?" (Мф. 10, 16-25).

Неудачи и враждебность не могут разуверить вестника и том, что он послан Иисусом. В поддержку и утешение Иисус повторяет: "вот, Я посылаю вас"! Не собственный муть и не собственное предприятие, но поручение. Тем iамым Господь обещает, что останется со своими вестниками, когда они будут как овцы среди волков: беззащитные, беспомощные, испуганные, в опасности. Ничего, о чем не знал бы Иисус, с ними не случится. "Итак, будьте мудры, как змии, и просты, как голуби". Как часто служители Иисуса злоупотребляли этими словами! Как трудно даже и ревностному вестнику Иисуса верно их понять, не нарушив послушания! Кто способен всегда отличать духовную мудрость от мирской хитрости? Как легко, как охотно мы отказываемся от всякой "мудрости" и стремимся к одной голубиной простоте, именно так и впадая и непослушание. Кто нам скажет, когда мы избегаем страдания от страха и когда ищем его из удальства? Кто укажет нам проведенные здесь тайно границы? Когда мы против мудрости ссылаемся на простоту и когда против простоты — на мудрость, непослушание одинаково. Раз ни одно человеческое сердце в этом отношении, хорошо в себе не разбирается и раз Иисус всегда зовет учеников не

141

к неясности, а к высшей ясности, то и это напоминание Иисуса не может звать учеников ни к чему иному, кроме как оставаться со словом. Где слово, там пусть будет и ученик, вот его настоящая мудрость и настоящая простота. Придется ли явно отвергнутому слову отступить, пусть вместе со словом отступит и ученик; начнет слово прямое сражение — тогда и ученик тоже. В обоих случаях он поведет себя одновременно мудро и просто. Но пусть никогда не толкнет "мудрость" ученика на путь, неправый перед словом Иисуса. Пусть не оправдывает он "духовной мудростью" путь, не соответствующий слову. Мудрости его научит лишь истина слова. Но никогда не бывает "мудро" упразднение наималейшей части истины ради каких-то человеческих надежд или видов. Что именно мудро, может показать не наша оценка положения, а только истина Бога. Мудрым может быть лишь одно: оставаться с истиной Бога. Лишь здесь есть надежда и обещание верности и помощи Бога. И во всякое время подтвердится, что и сейчас и тогда "самое мудрое" для учеников — это просто оставаться только со словом Бога.

От слова получат ученики и верное познание людей. "Остерегайтесь людей". Не страх перед людьми, не дурная подозрительность и, конечно же, - не человеконенавистничество, но и не легкомысленная доверчивость, не вера в доброту каждого человека; нет, верное понимание отношения человека к слову и слова к человеку - вот что должны выказать ученики. Если они выкажут эту трезвость, то смогут вынести и то, что им предсказывает Иисус, говоря, что их путь среди людей будет путем страданий. Но страданиям учеников присуща чудесная сила. Если преступник терпит наказание скрыто от людей, то учеников путь страдания поведет к правителям и царям, "за Меня, для свидетельства пред ними и язычниками". Весть распространяется страданием. Раз таков замысел Бога и воля Иисуса, то в час ответа перед судами и тронами ученикам будет дана сила на верное исповедание, на бесстрашное свидетельство. Им поможет сам Святой Дух. Он сделает их непобедимыми. Он даст им "премудрость, которой не возмогут противоречить, ни противостоять все противящиеся вам" (Лк. 21, 15). Раз ученики, страдая, остаются со словом, то и слово останется с ними. Самовольному мученичеству таких обещаний не дано. А им верно обещано страдание вместе со словом.

142

Ненависть к словам Иисусова вестника продлится до самого конца. Она обвиняет учеников во всех расколах, которые постигнут города и дома. Все осудят Иисуса и его учеников как разрушителей семьи, соблазнителей народа, безумных бунтарей и фанатиков. И тогда искушение отпасть подступит к ученикам вплотную. Но близок и конец. Важно до конца остаться верным, выдержать, не отступиться. Благословен будет лишь тот, кто до конца останется с Иисусом и его словом. Но когда придет конец, когда вражда против Иисуса и его учеников станет явной во всем мире, тогда, лишь тогда получат вестники право бежать из одного города в другой, чтобы еще успеть сказать слово там, где его еще услышат. И в этом бегстве они не оторвутся от слова, но неколебимо останутся с ним.

Обещание Иисуса о скором пришествии сохранено для нас общиной в вере в то, что обещание это истинно. Исполнение его облечено мраком, и нехорошо искать здесь человеческий выход. Но ясно — и единственно нам сегодня важно — одно: возвращение Иисуса близко, и оно достовернее, чем мысль, будто мы успеем завершить работу в служении Ему, достоверней, чем наша смерть. Во всем этом не может быть для вестников Иисуса большего утешения, чем уверенность, что, страдая, они уподобляются своему Господу. Как учитель, так и ученик, как хозяин, гак и слуга. Если Иисуса называют дьяволом, то не тем ли более служителей его дома. Поэтому Иисус будет с ними, и они во всем будут подобны Христу.

РЕШЕНИЕ

"Итак не бойтесь их; ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано. Что говорю вам в темноте, говорите при свете; и что на ухо слышите, проповедуйте на кровлях. И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить в геенне. Не две ли малые птицы продаются за ассарий? и ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы па голове все сочтены; не бойтесь же: вы лучше многих малых птиц. Итак всякого, кто исповедает Меня пред людьми, того исповедаю и Я пред Отцем Моим Небесным; а кто отречется от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцем Моим Небесным. Не думайте, что я

143

пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч; ибо Я пришел разделить человека с отцем его и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и следует за Мною, тот не достоин Меня. Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее" (Мф. 10, 26—39).

Вестник остается со словом и слово остается с вестником отныне и вовеки. Трижды ободряет Иисус своих вестников призывом "не бойтесь!". Втайне противостоящее им сегодня не останется скрыто, но откроется перед Богом и людьми. Даже самому тайному их страданию обещано, что когда-нибудь оно выйдет на свет для суда над гонителями и для прославления вестников. Но и свидетельство вестников должно не оставаться в темноте, а быть гласным. Не тайным сектантством, а гласной проповедью должно быть Евангелие. И если сегодня здесь или там ему еще приходится ютиться, то в последние времена проповедь наполнит всю землю — на спасение и на отвержение. Откровение Иоанна пророчествует: "и увидел я другого Ангела, летящего по средине неба, который имел вечное Евангелие, чтобы благовествовать живущим на земле и всякому племени и колену, и языку и народу" (Откр. 14, 6). Поэтому — "не бойтесь!"

Бояться нужно не людей. Их власть прекращается со смертью тела. Но ученики должны победить страх смерти страхом перед Богом. Опасность для ученика — не суд людей, а суд Бога, не гибель тела, а вечная гибель тела и души. Кто еще боится_людей, тот не боится Бога. Кто боится Бога, тот уже не боится людей. Проповеднику Евангелия стоит вспоминать эти слова ежедневно.

Власть, на краткое время данная людям на земле, не стоит вне ведения и воли Бога. Впадая в руки людей, терпя страдание и смерть от человеческого насилия, мы все же уверены, что все исходит от Бога. Он, без чьей воли и ведения и воробей не упадет на землю, не допустит, чтобы с его верными случилось что-нибудь, не служащее ко благу и пользе им самим и делу, за которое они стоят. Мы в руках Бога. Поэтому — "не бойтесь!".

Времени мало. Вечность длинна. Настал час решения. Кто останется со словом и исповеданием, тому в час суда

144

поможет Иисус Христос. Он его узнает и поможет ему, когда заявит свои права обвинитель. Весь мир будет свидетелем, когда Иисус начнет называть наши имена перед своим Небесным Отцом. Кто в жизни не оставил Иисуса, того не оставит Иисус в вечности. Но кто стыдится Господа и Его имени, кто отрекается от Него, того и Иисус постыдится в час вечности, от того отречется.

Это — последнее — разделение начнется еще на земле. Мир Иисуса Христа — это крест. Но крест — это меч Божий на земле. Он рассекает. Сын против отца, дочь против матери, домочадцы против главы семьи, и всё — из-за Царства Божьего и его мира, вот дело Христа на земле! Удивительно ли, что мир Того, кто принес людям любовь Бога, обвиняет в человеконенавистничестве? Кто еще осмелится так говорить о любви к отцу и матери или к сыну и дочери, как не разрушитель всей жизни — или же: Творец жизни новой? Кто еще может заявлять исключительные притязания на человеческую любовь и жертвы, как не враг человечества - или же: его Спаситель? Кто вносит в дома меч, как не дьявол, князь мира, — или же: Христос, князь любви? Надо хорошо различать любовь Бога к человеку и любовь человека к своему роду. "Потерявший душу свою ради Меня сбережет ее". Обещание это дает Тот, кто властен над смертью, Сын Бога, который идет к кресту и воскресению и берет с собой своих.

плод

"Кто принимает вас, принимает Меня; а кто принимает Меня, принимает Пославшего меня; кто принимает пророка, во имя пророка, получит награду пророка; и кто принимает праведника, во имя праведника, получит награду праведника. И кто напоит одного из малых сих только чашею холодной воды, во имя ученика, истинно говорю вам, не потеряет награды своей" (Мф. 10, 40—42). Носители слов Иисуса получают последнее обещание о своем деле. Они стали помощниками и соработниками Христа, они во всем должны стать Ему подобны, поэтому и для людей, к которым они идут, они должны стать "как Христос". С ними в принимающий их дом вступает сам Иисус Христос. Они носители его присутствия. Они приносят людям самый драгоценный дар — Иисуса Христа, и с Ним — Бога, Отца, а значит: прощение, спасение,

145//146

жизнь, благословение. Вот награда и плод их работы и страдания. Всякая оказанная им услуга оказана самому Иисусу Христу. Это в равной мере милость и для общины, и для вестников. Община тем охотней будет делать вестникам добро, служить им и чтить их, ибо так оказывается гостеприимство самому Господу. Но и ученики пусть знают, что входят в дом не с пустыми руками и не напрасно: они вносят несравненные дары. В Царестве Божьем закон: всякий причастен к тому дару, который охотно принимает как исходящий от Бога. Кто принимает пророка, понимая, что делает, тот станет причастен делу, дару и награде пророка. Принимающий праведника получит награду праведника, ибо стал участником его праведности. А кто одному из ничтожнейших, беднейших, лишенных почетного титула, одному из вестников Иисуса Христа протянет хоть кружку воды, тот служит самому Иисусу Христу и получит награду Иисуса Христа. Итак, последняя мысль вестников обращена не к собственному пути, страданию, награде, а к цели их труда – к спасению общины.

 
Ко входу в Библиотеку Якова Кротова